Фасифиен. Ковен Луны

Зима. Лес. Ночь.

Маленькая избушка в глубине густого соснового леса. За окном воет зловещий ветер. С надрывом, словно кто-то огромный и древний пытается прорваться сквозь стены и без того накренившегося домика. Здесь, среди голых стволов величественных деревьев, другого укрытия нет.

Несмотря на жуткие морозы и пронзающий до костей ветер, в избушке достаточно тепло. Глиняная печь, сложенная руками самой хозяйки, дышит жаром, и в ее чреве потрескивают остатки поленьев. На столе из темного дерева стоит одинокая свеча. Ее огонек слаб, но упрям, не гасит его даже сквозняк, гуляющий по углам. В спертом воздухе стоит запах сушенных трав, можжевельника и чего-то горького. То ли полыни, то ли сосновой коры.

На тахте, что служит в этой избушке кроватью, застеленной овчиной, мечется дитя. Совсем крохотная и слабая, этой девочке не было и семи зим. Ее рыжие волосы прилипли к мокрому лбу, щеки горят лихорадочным румянцем, а губы шепчут что-то бессвязное. Жар не спадает уже третий день.

Рядом, на низкой скамье, сидит старуха. Лицо ее в морщинах, как печеное яблоко, ладони сухие, но теплые. Эти руки знали и траву, и коренья, и, может, даже что-то еще, о чем в деревнях говорят лишь шепотом. Она гладит бедное дитя по голове и тихонько наговаривает что-то напоминающее молитву.

— Бабушка, — шепчет Луиза, и голос ее сух как прошлогодний лист. — Мне страшно. Тени ходят по избе, я вижу утопших.

— Это не тени, дитя, — старуха на самом деле оглядывает углы, но ничего не замечает. — Это огонь играет по стенам. Не бойся.

Но худое тельце начинает бить более крупная дрожь, тонкие губы поджимаются, а веки подрагивают. Лихорадка заставляет ребенка испытывать первобытный страх, спутав сознание. Но даже в таком состоянии Луиза тихо прочит:

— Бабушка… расскажи сказку.

Старуха молчит. Смотрит на названную внучку. Ее взгляд блуждает по болезненному лицу и останавливается на волосах. Такие рыжие волосы плохая примета. Они словно клеймо. Ведьма, проклятая, чернь. И не важно, правда ли человек носит в себе магическую силу или же просто не повезло родиться с таким цветом волос. Бабушка вновь гладит дитя по голове, отодвигает со лба влажные пряди и тихо вздыхает.

— Сказку говоришь? Что ж, будет тебе сказка.

Она садится на лавку поудобнее, бросает быстрый взгляд на уже обугленный фитиль свечи, и глаза ее уходят куда-то далеко. Туда. Где не было ни этой избушки, ни леса, ни зимы.

Голос старухи становится ниже, ровнее, и в нем появляется что-то от шороха сухих трав, от течения глубокой реки, от ветра, который помнит больше, чем люди. Свеча на столе начинает потрескивать, а огонь в печи, кажется, наоборот притихает, чтобы не пропустить ни слова.

— Слушай, дитя, и внимай. Сказка ли это или явь, решать тебе. Есть на свете пять великих ковенов. Были, есть и будут, пока земля держится. И каждого ковена есть своя Верховная. Не богини, вовсе нет. Это люди из плоти и крови. Но такие, что одним словом могут реки осушить, да ветер остановить.

— Первая — на юге. Там, где земля дышит огнем, а небо летом белое от зноя. Ковен ее зовут Черным пламенем, и главу его ты должна запомнить, дитя. Аспасия — так зовут Верховную того клана. Говорят, что эта ведьма родилась в год, когда солнце не заходило три луны, и в ее жилах течет не кровь, а самый настоящий расплавленный камень. Она молода, но не столь юна, как может показаться на первый взгляд. Внешность ее обманчива, а сладкие речи жестоки. Аспасия не прощает, а добра не помнит. Если ковен Черного Пламени двинется на север — вся земля задрожит. Никто не встанет на пути этой ведьмы.

Луиза приоткрыла глаза, внимательно вслушиваясь в рассказ старухи. Жар еще не отпустил ее, но глаза уже не столь мутные. В них загорается огонек любопытства.

— Вторая — на западе. Там, где озера тянутся до самого края света, а по ночам над водой встают серебряные туманы. Это ковен Белого Омута. А Верховная того ковена — Тумана. Она старше Аспасии, намного старше, дитя. Говорят, ведьма видит то, что было, и то, что еще только случиться. В замок их клана не добраться без ее на то воли или позволения. Тумана ни с кем не воюет, но и помощи у нее просить бесполезно, все равно, что просить у воды: придет, когда сама захочет.

— Третья — на востоке. Земли там плодородные, хлебные. На тех землях обитает ковен Золотого Колоса. Верховную ведьму зовут Фидина. Она самая богатая верховная из всех ныне живущих. В ее амбарах не иссякает зерно, а в подвалах — мед и вино. Но не думай, что она мягкая, дитя. Золото — это тяжелый металл, и Фидина подобно ему умеет держать вес. С ней торгуются, перед ней кланяются, но никто не знает, что у нее на уме. Иллюзии и морок ее вторая суть. Ведьма показывает то, что хочешь увидеть, а не то, что есть на самом деле.

Луиза зашевелилась под одеялом, попыталась сесть, но бабушка мягко уложила ее обратно.

— Лежи-лежи. Сказка лечит не хуже трав. Внимательно слушай, девочка.

— А что же до четвертой Верховной? — тихонько спросила внучка, затаив дыхание.

— Четвертая — это те, кто в самом сердце всех земель. Ковен Чертополоха. И глава у них вовсе не Верховная, дитя, а Верховный. Ведьмак. Единственный среди пяти. Зовут его Черн. И его ковен — самый темный и самый закрытый. Ведьмы чертополоха владеют тем, о чем другие боятся говорить вслух. Темной магией, более известной как Черная нить. И Верховный ведьмак… он не такой, как остальные. Говорят, он молод, но глаза у него старые, словно он помнит то, что забыли боги. Тело его настолько пропитано Черной нитью, что и кровь потемнела, поменяла свой истинный цвет. Весь ковен имеют один общий недуг, эта магия убивает их изнутри.

Старуха замолкает, взгляд ее мрачнеет. Она «поправляет» личину, которая начала чадить. Свет на мгновение будто бы меркнет. Но стоит моргнуть, как все возвращается на круги своя.

— Тогда зачем они ее используют? — голос Луизы дрогнул.

— Такова их суть. Мир иной, мое дитя. Власть и сила для многих людей важнее золота и богатств.

Какое-то воцарилась тишина: ребенок, который пытался понять этот мир, и старуха, погруженная в водоворот воспоминаний.

— А пятая Верховная, бабушка?

— Пятая, — старуха смотрит на огонь, и в ее глазах что-то мелькает. То ли боль, то ли гордость. — Пятая Верховная заправляет в наших землях. Ковен Северной Крови. Здесь, где горы касаются неба, а леса столь велики и непросветны. Мы живем на территории, где заправляют эту ведьмы, дитя.

Старуха замолкает так надолго, что Луиза дергает ее за сухую ладонь:

— Кто же та Верховная, что правит на этих землях?

— Мое дитя, это самое интересное. На севере сейчас нет Верховной. Но это большая тайна.

Луиза в удивлении распахивает глаза, и взгляд ее становится взрослее:

— Как же так? У всех есть, а у них нет?

— Была. Вот только никто не знает, куда она делась. Ушла ли? Умерла? Лишь ведьмы ее ковена знают всю правду. И никто кроме них. Но есть там ведьма, которой суждено стать следующей главой ковена Северной Крови. Велорой ее звать. Молодая, ей не больше двадцати зим стукнуло, но уже сильная. Говорят, ветра слушаются ее, как родные дети, а сама она якобы сможет объединить север, когда придет время. Но пока она ждет. И ковен ее ждет. Потому что настоящая Верховная не та, кто силой берет, а та, кто умеет ждать, когда ее позовут.

— И она станет следующей главой ковена, да, бабушка?

Старуха ласково улыбнулась и погладила девочку по голове. На мгновение Луизе показалось, что взгляд бабушки стал тяжелым, как зимнее небо.

— Это судьбе решать, дитя. Не нам с тобой. Но я скажу тебе одну вещь, и ты запомни ее, как запоминала имя свое: сила ведьмы не в огне и не в воде. Не в золоте и не в колдовстве. Сила ведьмы — в сестрах, что стоят за ее спиной. Одна ведьма как свеча на ветру. Потухнет и больше не воспламенится. Ковен же — это костер, который не так просто погасить. Так было, есть и будет.

Луиза замолчала, сильнее сжимая старую ладонь. Было видно, как это несмышленое дитя крупицами переваривает услышанное. В печи вдруг громче стали трещать дрова, возвращая все мысли на место.

— Бабушка, а ты ведьма?

Старуха усмехается, но уголки ее губ так и не поднимаются. Если бы девочка была повзрослее, то смогла бы уловить затаенную печаль в глазах напротив. Но ребенок был еще мал, а названная бабушка скрытна.

— Я старая травница, дитя. Разве похоже я на ведьму? Я знаю, как сушить коренья да как шептать, чтобы прогнать жар. Все остальное… Остальное оставим тем, кто помоложе. А теперь закрывай глаза и спи. За окном ветер злится, а нам с тобой нужно беречь тепло.

Луиза послушно закрыла глаза, сильнее кутаясь в одеяло. Бабушка вновь ласково гладит ее по лбу, про себя замечая, что жар начал отступать, а значит ребенок наконец-то поправится. Она задувает свечу на столе, а затем с тяжелым вздохом встает со скамьи, чтобы напоследок проверить поленья в печи. Треск дерева становится тише, а ветер, словно наоборот, завывает с новой силой. Теперь всю избу освещает лишь алый огонек из печи.

Луиза лежит тихо, размышляет обо всем, что услышала этой ночью. Лихорадка отступает, а дыхание становится равнее. Старуха уже думает, что девочка заснула, но в темноте вновь раздается приглушенный детский голосок:

— Бабушка…, а я ведьма?

Тишина. Такая густая, что слышно каждый шорох за порогом. Старуха не отвечает. Она стоит у печи неподвижно, и даже тени на стенах замирают в ожидании.

— У меня волосы рыжие, — продолжает ребенок, и в ее голосе нет страха, только тихое детское любопытство. — Как у тех, про кого говорят… которых топят.

Названная бабушка наконец-то тяжело вздыхает и возвращается на скамью. Она аккуратно поправляет одеяло и заглядывает в глаза ребенку.

— Кто тебе такое сказал, мое дитя?

— Сама знаю. Да и рыбаки шепотом говорили, когда меня видели по осени у реки. Рыжая — значит ведьма.

Старуха прикрывает мозолистой ладонью глаза, а на лице появляется еще больше морщин.

— Запомни вот еще что, девочка. Твои волосы не проклятие. Это знак. Знак того. Что ты не такая, как все. Быть другой вовсе неплохо. Быть ведьмой — значит иметь силу, а сила, дитя, — это дар, а также выбор. С ее помощью можно лечить, а можно калечить. Можно защищать, а можно уничтожать. И только от тебя зависит, кем ты станешь.

Она замолкает. В печи проваливается уголек, и по комнате разлетается сноп искр.

— Но я не знаю, ведьма ли я… — шепчет Луиза. — Я не умею колдовать. Я только…

— Только что? — старуха замирает. Ее рука касается детской ладошки и ощутимо ее сжимает.

— Только иногда вижу… воду вижу. И тех, кто в ней — тоже.

— Кого видишь?

— Женщин. И детей. Они смотрят на меня из реки. Мокрые, белые. Им холодно, бабушка. Им всегда холодно. И они что-то шепчут мне. Да вот только я не слышу. Не понимаю их.

В темноте старуха закрывает глаза. Она знает, знала давно. Знала с того дня, как нашла эту девочку у реки в корзине, замерзшую, крохотную, но живую. Знала, что вода отметила ее. Что смерть коснулась это дитя и оставила свой знак.

— Ты не бойся их, — промолвила бабушка, и голос ее зазвучал тверже, чем обычно. — Они не причинят тебе зла. Они просто… помнят. А ты — ты живая! И ты здесь. Больше не ходи одна к воде, опасайся ее и зови меня. Пока я с тобой, никто тебя не тронет. Ни живые, ни мертвые.

— Хорошо, бабушка, — сердце девочки забилось сильнее. Страх лишь закоренился в нем сильнее. — Но что, если ты не всегда будешь со мной?

— Ты права, я не всегда смогу быть рядом с тобой, Луиза, — старуха редко называла ее по имени. — Но даже, когда меня не будет рядом, ты не останешься одна.

— Правда?

— Да. Ведьма не может быть одиночкой. Тебя обязательно найдет твоя Верховная, не бойся.

— Верховная ведьма? — переспросила девочка. Ее уже начало клонить в сон, от разлившегося тепла в воздухе.

— Да. Верховная найдет тебя и отведет в свой ковен, к сестрам-ведьмам.

— Но я хочу остаться с тобой…

Веки девочки словно отяжелели в секунды. Сон навалился на нее, как сугроб на тоненькую ветку дерева. Луиза проваливалась в сладкую негу, засыпая. И лишь старуха продолжает что-то нашептывать ей на ухо, ласково поглаживая копну рыжих волос.

— Северная Кровь, — едва различимо говорит названная бабушка, и в ее голосе звучит что-то древнее. Что-то, что не должно было дожить до этих дней. — Кто бы знал, дитя, что я найду тебя у той проклятой реки. Кто бы знал, что доживу до этого момента?

Она замолкает. За окном постепенно стихает вьюга. И в тишине маленькой избушки, где спит рыжая девочка, которую когда-то пытались утопить, старая травница начинает тихонько напевать колыбельную, Ту самую, которую когда-то пели на севере, в замке среди гор. Ту, которую старуха не пела вот уже с несколько десятков лет.