Фаворит Петра. Дикий Восток

Просьбу я подал на пятый день после коронации, выбрав момент, когда Пётр, оторвавшись от карт новых границ, остался почти наедине с Шереметевым в малой приёмной дворца. Солнечный луч, пробивавшийся через витраж, лежал на столе, уставленном чертежами укреплений Босфора.

Я вошёл, отсалютовал. Царь поднял взгляд, в его глазах – привычная усталость, приправленная новым, имперским величием.

– Государь, прошу позволения отбыть в Россию. Пришло известие – отец тяжело болен. Врачи не дают надежд. Хочу успеть.

Сказал ровно, без дрожи в голосе, глядя чуть выше его плеча. Внутри всё было сжато в тугой холодный узел. Ложь давалась тяжело, но иного пути не было.

Пётр молчал несколько секунд, его пальцы поскрипывали по краю стола. Шереметев, стоявший у окна, не обернулся.

– Отец твой стар, годы берут своё, – наконец произнёс царь, и в его голосе не было ни сочувствия, ни недоверия – лишь констатация. – Ты за эту кампанию сделал больше, чем иной генерал за жизнь. С остатками турок на азиатском берегу и с обустройством пролива мы справимся. – Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал оценивающим. – Но торопиться не к чему. Морем сейчас идти опасно – свои же мины ещё не вытралили. Да и пароходы с углём ходят только до Очакова.

– Готов идти на чём придётся, государь. Хоть на рыбацкой шаланде до первого русского порта.

Пётр хмыкнул, провёл ладонью по щетине на щеках.

– Шаландой тебя не отпущу. Возьмёшь почтовый пароход «Нептун». Он уходит послезавтра с депешами в Таганрог. Оттуда – на перекладных. – Он взял перо, начертал несколько строк на листе, протянул мне. – Мой пропуск. Лошадей и всё необходимое получишь у интенданта. Деньги на дорогу – из моей казны. – Пётр выдохнул. – Хотел тебя наградить пред всем честным народом, но награда всегда дождётся своего героя. Проведай отца и возвращайся. Если необходимость будет, то любые твои просьбы исполнены будут, лучшие врачи из любого города прибудут.

Я взял бумагу, ощущая лёгкость почти головокружительную. Он верил. Или делал вид.

– Благодарю, ваше величество.

– Поблагодаришь, когда вернёшься, – отрезал Пётр, уже снова склонившись над картой. – Если вернёшься. Теперь свободен.

Я вышел, не оглядываясь. Через два дня стоял на качающейся палубе «Нептуна» у причала Золотого Рога. Пароход, небольшой, с высокими бортами и громоздким колесом по корме, дымил, готовясь к отплытию. Грузили последние тюки с бумагами и личными вещами офицеров, возвращавшихся в Россию. Воздух пах угольной гарью, смолой и солёным ветром с Мраморного моря.

Мы отошли на закате. Царьград медленно уплывал назад, его силуэт растворялся в багровом мареве заката и дымке пожарищ, ещё тлевших на азиатском берегу. Я не смотрел на уходящий город. Думал о дороге.

Путь по Чёрному морю занял семь дней. «Нептун» шёл вдоль западного побережья, держась в виду берега. Днём – пустынные песчаные пляжи, обрывистые скалы, редкие рыбачьи деревушки. Ночью – кромешная тьма и лишь огоньки в каюте штурмана. Я большую часть времени проводил на корме, наблюдая, как ходовые колёса оставляют пенистый след. Ветер дул встречным, холодным, несмотря на конец весны. Пару раз встречали плавающие бочки – наши же мины, оторвавшиеся от якорей. Приходилось отгонять их длинными шестами и больше маневрировать. Такой бочки хватит, чтобы пустить нас на дно со страшной скоростью.

В Таганрог вошли на рассвете восьмого дня. Город встретил серым небом, скучной суетой порта и запахом вяленой рыбы. Здесь я сменил пароход на лошадей. Получил у почтмейстера тройку выносливых степных кляч и кибитку. Погрузил небогатый скарб – оружие, немного еды, мешок с царскими червонцами.

Дальше началась долгая, монотонная дорога на восток. Сначала – по ещё не просохшим после весенних дождей степным трактам. Кибитка подпрыгивала на ухабах, колёса вязли в грязи. Ночевал в почтовых станциях, пропахших овсом, дёгтем и потом. Изредка – в казачьих станицах, где меня, запылённого офицера с царским пропуском, кормили дымной бараниной и слушали рассеянно, больше интересуясь новостями с турецкого фронта. А я и не молчал, рассказывая обо всём. Уж очень с большим интересом слушали как про высадку на черноморском побережье, грандиозную битву за подступы к Царьграду и сам штурм поселения. Да, было тяжело, но собирались целые семьи, мужья в которых не смогли отправиться в поход по тем или иным причинам. Слушающих постоянно было столь много, что иной раз приходилось останавливать свой рассказ уже глубокой ночью.

За Волгой степь сменилась лесостепью, потом началась Сибирь. Дорога стала ещё хуже – глинистые просёлки, гати через болота, паромные переправы через разлившиеся реки. Ехал почти без остановок, меняя лошадей на каждой станции. Спал урывками, в кибитке, завернувшись в плащ. Еда – чёрный хлеб, солонина, кружка кваса. Время потеряло чёткость, слилось в череду дней и ночей, в стук колёс, в однообразный пейзаж за окном: бесконечные леса, изредка прерываемые пашнями или дымками деревень.

Через месяц пути, уже в начале лета, достиг Тобольска. Город встретил меня запахом сосны, дёгтя и речной сырости. Он раскинулся на высоком берегу Иртыша, его белокаменный кремль и деревянные дома с резными наличниками выглядели непривычно мирно после дыма и камня Царьграда. Улицы были немощёные, пыльные, народ – преимущественно служилые, купцы да ссыльные.

Меншикова нашёл не сразу. Он жил не в самом городе, а в небольшой усадьбе в версте от окраины. Дом – добротный, бревенчатый, двухэтажный, но без особых излишеств. Крыша крыта тёсом, вокруг – небогатый огород, конюшня, баня. Никакого намёка на бывшее величие светлейшего князя. Только пара верных слуг, суровых, немногословных мужиков, встретили меня у ворот, проводили в сени.

Меншиков вышел в просторную горницу, обставленную добротной, но простой мебелью. Он похудел, посерел, в его некогда беспечных глазах появилась глубокая, скрытная усталость. Одет был в простой кафтан без орденов. Но в осанке, в резком жесте руки угадывался всё тот же Александр Данилович.

– Евгений Трофимович, – произнёс он без улыбки, кивком указав на стол. – Добрался. Садись. Чай пить будешь? У меня тут не царьградские вина, но напиток согревающий.

Я сел, снял плащ. Горница была прохладной, пахло свежим деревом и сушёной мятой. Слуга принёс медный чайник, две простые чашки.

– Письмо твоё получил, – сказал я прямо, отпивая горячего, горького чаю. – Говори, что знаешь.

Меншиков отставил свою чашку, облокотился на стол. Его пальцы, некогда привыкшие к тонкому фарфору, сжались в кулак.

– Знаю, что ты не от мира сего, Ломатёв. Или как тебя там. Знаю, что пришёл ты путём, который ни один человек пройти не может. – Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. – И знаю, что ты – не первый.

Тишина в горнице стала густой, звенящей. За окном каркала ворона.

– О чём ты говоришь?

– Помнишь Пятно?

– Мятежного южного атамана? Того самого, которого ты снабжал из всех сил?

– Его самого. – Меншиков кивнул, взял чашку и сделал неспешный глоток. – А ведь знаешь, он появился будто бы из ниоткуда, хотя и заявлял о том, что характерник. Неизвестный человек, никто ни на Дону, ни на Волге, ни на Днепре его не знал. Вообще никто. Ни одна душа, будь она казачьей, мужицкой, купеческой или барской.

– И чему тут удивляться? Люди часто приходят из ниоткуда и туда же возвращаются.

– Если бы всё было так просто, то я бы и внимания на него не обратил. Но он меня сам нашёл. Говорит, дескать, его ко мне едва ли не сам Господь Бог отправил и всю остальную чушь городил. Вот прямо так и остановил прямо посреди дороги и начал свои сказки рассказывать. Дескать, знает он обо мне едва ли не всё и что править мне придётся после Петра. Сказывал, дескать, птицы железные на небе летать будут, шары громадные, машины паром дышащие, фузеи разящие, как рота крымских стрелков из луков это сделать не сможет. Много чего рассказал, пусть и слова его путались страшно. Тяжело его слушать было очень. Вот только очень многое рассказал. Столько, что я и не ожидал. Тогда я посчитал всё глупостью или сказкой очередной, но потом мой человек часть твоих чертежей срисовал и стало мне понятно, что не глупость казак этот нёс.

– И потому ты решил мятежника поддерживать?

– Я сделал ставку, и она оказалась для меня проигрышной. У него с разумом явно было что-то не то. Безумным оказался, но против тебя он здраво выйти смог. Многое мог наворотить, в особенности если бы ты его не остановил. Не думал, почему он так эффективно против тебя воевал? Ты ведь тоже купец, мануфактурщик, но не военный, а ведь также отлично бился.

– Допустим, что ты прав. И что дальше?

– Пойми, что если Пятно смог оказаться из иного мира, то могут быть и другие люди. На твоём месте я бы опасался других. Пятно мог быть и последним идиотом или вовсе юродивым, но что-то в нём было интересное… – Меншиков посмотрел в сторону. – Про меня можешь даже и не думать – я уже проиграл нашу с тобой войну. Ты получил достаточно славы для того, что мне ничего не осталось, кроме как доживать свой век здесь – в этом грустном жилище, вдали от роскоши и столичной радости.

– И ради этого ты вызвал меня из самого Константинополя?

– Поверь, часто полученная информация куда важнее нескольких месяцев пути. Может быть, что ты не поверишь мне сейчас – потом докажет сама жизнь. Только поздно будет, друг мой.

От Меншикова я уехал с тяжёлыми мыслями. Его слова висели в голове навязчивым, зловещим эхом. «Не первый». «Другие люди». Если он не лжёт – а лгать ему теперь незачем, – то игра ведётся на доске куда большей, чем я предполагал. Пятно был случайностью, ошибкой системы. Но если система даёт сбой раз, она может дать его снова.

Выехал из Тобольска на рассвете, взяв курс на запад. На этот раз – без особой спешки, давая себе время обдумать услышанное. Дорога назад, через уже знакомые станции и переправы, казалась бесконечной. Леса, поля, редкие города проносились за окном кибитки, но я почти не замечал пейзажа. Мысли крутились вокруг одной оси: кто, откуда и зачем? И главное – что им от меня нужно? Или всё это лишь случайность?

Через три недели беспрерывного пути показались знакомые места – окрестности Москвы. Однако город, в который я въехал, отличался от того, что помнил. Москва постепенно теряла столичный лоск. Здания по-прежнему стояли, но многие знатные дома на Пречистенке и Арбате казались запертыми, с заколоченными ставнями. Улицы были оживлёнными, но чувствовалась иная энергия – не державная, а купеческая, суетливая. Основной поток чиновного люда, инженеров, военных и иностранных агентов уходил на север, в новую столицу – Санкт-Петербург. Здесь же оставались те, кто цеплялся за старину, или те, кому дела не позволяли двинуться вслед за двором.

Я не стал задерживаться, пересёк город по кривым переулкам, направляясь к Серпуховской заставе. Надо было проверить свои заводы и главное – ход строительства железной дороги, что тянулась от Серпухова к Москве. Этот проект, запущенный мной до турецкой кампании, был делом принципа и стратегической необходимости.

Серпуховская дорога оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал. Подъезжая к заставе, я увидел знакомые контуры своих цехов – кирпичные корпуса с высокими трубами, из которых валил густой, чёрный дым.

На проходной меня узнали сразу, несмотря на пыль дороги и простую походную одежду. Старый приказчик Степаныч, служивший ещё у моего отца, чуть не упал в ноги, бормоча что-то о славе и победах. Я отмахнулся от церемоний, приказал подать отчётные книги и созвать управляющих.

Всё шло своим чередом. Производство паровых машин и артиллерийских лафетов было налажено, заказы из Петербурга и с фронта шли непрерывно. С железной дорогой, которую планировалось теперь протянуть через часть бывшей столицы, было сложнее – не хватало рельсового железа, рабочие, набранные из окрестных деревень, часто болели или бежали. Но дело двигалось. Уже к осени планировали пустить первый пробный состав от Серпухова до Подольска.

Пробыв на заводах до вечера, я почувствовал острую усталость, накопившуюся за месяцы пути и тревожных дум. Решил заехать в Москву, переночевать в своём старом доме у Яузских ворот, а заодно – послушать, о чём говорят в городе.

Дом встретил меня запахом замкнутости и пыли. Слуг оставалось мало, только старый дворецкий да пара кучеров. Я приказал растопить камин в кабинете, снял дорожный кафтан и, не меняя одежды, вышел на улицу. Хотелось простой человеческой суеты, шума, тёплой еды.

Я направился в один из кабаков недалеко от Китай-города – заведение было известно своей приличной кухней и тем, что там часто собирались купцы, инженеры, отставные офицеры. Не самое дешёвое место, но и не придворные хоромы.

Внутри пахло жареным мясом, пивом и влажным сукном. Было шумно, но не пьяно. Я занял столик в углу, заказал щи, поросёнка с кашей и кувшин кваса. Пока ждал, осмотрелся. За соседними столами сидели купцы в поддёвках, двое офицеров в походных мундирах, компания молодых приказчиков. В дальнем углу, у окна, несколько человек в пёстрых халатах и тюбетейках – торговцы тканями, судя по всему, из Бухары или Самарканда. Они говорили тихо, на своём языке, но их взгляды время от времени скользили по залу, будто что-то высматривая.

Еда пришла, и я принялся есть, стараясь сосредоточиться на простых вещах – вкусе хлеба, теплоте щей. Но мысли не отпускали. Турция. Султан, хоть и лишился столицы, всё ещё отказывался от мирных переговоров. Его двор перебрался в Бурсу, оттуда – в Анкару. Армия, хоть и потрёпанная, сохраняла ядро в Малой Азии. И я понимал почему. Проливы были заминированы нашими же руками. Они тянули время, ведя аккуратную войну с персами на своих границах, не ведя крупные операции. Перебросить крупные силы в Азию без риска потерять половину войск на минных полях было безумием. Они это знали. Играли на том, что мы завязнем в Константинополе, а голод и болезни сделают своё дело. Или что Европа, наконец, очнётся от своих войн и вмешается.

Я отпил кваса, чувствуя, как холодная горечь разливается внутри. Нужен был план. Быстрый, дерзкий, как удар по Принцевым островам. Но масштаб – другой. Возможно, стоит рискнуть и попробовать провести десантную операцию в обход Босфора, через Чёрное море, прямо к анатолийскому побережью? Опасно, но теоретически возможно. Там ведь уже сейчас были сосредоточены основные силы остатков флота турок, и перемолоть быстро их не получится, а верфи наверняка уже сейчас стараются.

В этот момент к моему столу подошёл человек. Высокий, худощавый, в тёмном, но дорогом суконном сюртуке, с гладко выбритым лицом и холодными серыми глазами. Он говорил с лёгким акцентом, но бегло, почти без ошибок.

– Прошу прощения, полковник. Разрешите присоединиться? Я – Джон Уилкс, торговый представитель одной лондонской компании. Слышал о ваших подвигах под Царьградом. Хотел бы выразить своё восхищение и, если позволите, предложить выпить за ваше здоровье.

Я посмотрел на него. Взгляд был вежливым, но в глубине – острый, изучающий. Не просто любопытство купца. Я почувствовал лёгкое напряжение в спине.

– Благодарю, но я предпочитаю обедать один, – ответил я сухо, отодвигая тарелку. – К тому же, я уже достаточно выпил.

Уилкс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

– Как жаль. Возможно, в другой раз. Дела моей компании связаны с поставками стали и угля. Слышал, ваши заводы испытывают трудности с качественным металлом. Могли бы быть полезны.

– Если понадобится – найду вас, – кивнул я, уже зная, что не найду.

Англичанин чуть склонил голову и отошёл к своему столику у входа. Но я заметил, как он обменялся быстрым взглядом с одной из групп в дальнем углу – с теми самыми азиатскими торговцами. Их разговор сразу стих, и несколько пар глаз устремились на меня. Взгляды были не просто любопытными – в них читалась напряжённая, почти хищная внимательность.

Сердце забилось чаще. Это не было случайностью. Слишком много совпадений – англичанин, азиаты, их синхронная реакция. Я доел поросёнка, не торопясь, будто ничего не замечая, но каждым нервом чувствуя, как атмосфера в зале сгущается.

Платить не стал – оставил на столе серебряный рубль, что было более чем щедро, и поднялся. Прошёл к выходу, не оглядываясь, но боковым зрением видел, как двое из азиатов тихо встали и двинулись за мной.

Улица встретила прохладным вечерним воздухом. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажгли. Я свернул в сторону своего дома, но не по главной улице, а в узкий переулок между складами. Шаги за спиной участились – не один, не два, а, кажется, четверо или пятеро.

Я прибавил шагу, рука легла на эфес шпаги. Пистолет был при мне, но перезаряжать его в темноте было бы непросто.

Переулок сделал резкий поворот, упёршись в глухую стену сарая. Тупик.

Я обернулся. В проёме между домами замерли пять фигур. Те самые торговцы. Но в их руках теперь блестели не образцы тканей, а длинные, тонкие ножи – ятаганы или нечто похожее.

– Полковник Ломатёв, – произнёс один из них, самый высокий, по-русски почти без акцента. – Нам нужно поговорить. О ваших планах. О том, что вы знаете.

– Говорите, – сказал я спокойно, отступая к стене, чтобы не дать окружить себя. – Но сначала – оружие на землю.

Они не послушали. Высокий сделал резкий жест, и двое кинулись вперёд. Время замедлилось.

Я выхватил шпагу левой рукой, правой – пистолет. Выстрел грохнул в узком переулке, оглушительно. Первый нападающий схватился за грудь и рухнул. Второй успел подскочить ближе – я парировал удар ножа клинком, почувствовав, как сталь звякнула, высекая искры. Толчок, ещё один выпад – шпага вошла ему под ребро. Он застонал, откатился.

Но остальные трое уже окружали. Их движения были быстрыми, точными – не уличных грабителей, а профессионалов. Один ударил сбоку – я едва увернулся, лезвие прошло по рукаву, разрезая сукно. Второй попытался схватить сзади. Развернулся, ударил эфесом пистолета в лицо – хруст, крик. Третий, высокий, стоял чуть поодаль, держа нож наготове, его глаза в полутьме казались совершенно чёрными.

– Довольно, – сказал он. – Убьём – вопросы решим потом.

Они снова пошли в атаку. Я отстреливался, парировал, отступал. Рука начала неметь от ударов, дыхание сбилось. Одного удалось ранить в плечо, другого – отбросить ударом ноги. Но сил было трое против одного, и тупик не давал манёвра.

Именно тогда с конца переулка донёсся грохот сапог по брусчатке и окрик:

– Стой! Кто здесь?

Нападавшие замерли, оглянулись. В проёме показались трое солдат в мундирах московского гарнизона, с мушкетами на перевес. За ними – унтер-офицер с палашом.

Высокий азиат выругался на своём языке, бросил на меня последний взгляд – злой, полный ненависти – и кивнул своим. Они бросились в противоположную сторону, перелезли через невысокий забор и исчезли в темноте.

Я опустил шпагу, опёрся о стену, переводя дух. Рука дрожала. Солдаты подбежали.

– Ваше благородие, вы ранены?

– Нет, – хрипло ответил я. – Спасибо. Как оказались здесь?

Унтер-офицер, молодой, с умными глазами, отсалютовал.

– Патруль, ваше благородие. Услышали выстрел. А перед тем как зайти сюда, видели, как из кабака за вами вышли эти… восточные люди. Показалось подозрительным.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Поднял пистолет, перезарядил его дрожащими пальцами. На земле лежали двое – один мёртвый, второй тяжело раненный, стонал.

– Этого заберёте с собой, – указал я на раненого. – Допрашивать. Осторожно – могут быть отравлены.

Унтер кивнул, отдал приказ солдатам. Сам помог мне поднять с земли шпагу, подал её.

– Ваше благородие, может, в часть пройдёте? Донесение составим.

– Нет, – сказал я твёрдо. – Отведите меня до моего дома. И скажите вашему командиру – пусть удвоит патрули в этом районе. И чтоб обо мне сегодняшнем – ни слова. Понятно?

– Так точно, – унтер снова отсалютовал, но в его глазах читалось понимание. Он видел не просто стычку, а нечто большее.

По дороге домой, в сопровождении солдат, я думал. Не просто нападение. Слишком организованно, слишком целенаправленно. Англичанин Уилкс, азиатские «торговцы», их профессионализм. Это не были агенты султана – те действовали бы иначе. Это была чужая игра. Возможно, та самая, о которой предупреждал Меншиков. Игра с участием тех, кто, как и я, пришёл неведомыми путями.

Домой я вернулся с тяжёлым сердцем. Приказал дворецкому никого не впускать, заперся в кабинете. Достал пистолет, положил его на стол рядом с картой. Взгляд упал не на осман, ни на персов, а куда дальше на восток. Англичане совсем скоро начнут свою игру в Индии, и если на полуострове помешать я им нисколько не мог, то вот Средняя Азия… ей нужно было начать овладение гораздо раньше, не дав там расползтись щупальцам британской короны. Государь в Царьграде справится и сам, а у меня есть новое направление для действий, осталось убедить в этом императора.