Фаворит Петра. Властитель Босфора

Зал Сената гудел, как растревоженный улей, в котором продолжают шуровать палкой назойливый бортник. Только вот вместо рассерженных пчёл, мечущихся по стенкам улья, были напомаженные чиновники. Воздух, густой от запаха воска, сукна и человеческого пота, казался тяжёлым, почти вязким. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, резали дымную мглу световыми ножами, выхватывая из полумрака бледные, напряжённые лица дворян в парчовых камзолах, блеск золотого шитья на мундирах гвардейских офицеров, суровые черты членов следственной комиссии во главе с Ромодановским. В центре, за простым дубовым столом, стоял Пётр. Его фигура, застывшая в неподвижности, излучала не энергию, а сжатую, леденящую ярость. Он не смотрел ни на кого, уставившись куда-то в пространство над головами собравшихся, но каждый чувствовал тяжесть этого молчаливого взгляда.

Меншикова привели под конвоем двух гренадер Преображенского полка. Два великана вели его под руки, хотя в этом не было никакого смысла. Он шёл, сохраняя подобие прежней величавости, но его лицо, лишённое привычной насмешливой маски, было серым, землистым. Богатый кафтан висел на нём мешком, словно сшитый на человека крупнее. Его поместили на отдельную скамью, лицом к столу комиссии и к царю. Он не пытался встретиться с Петром взглядом, разглядывая собственные сложенные на коленях руки.

Ромодановский поднялся, его хриплый голос прозвучал в наступившей тишине сухо, как треск пергамента.

— Следственная комиссия завершила работу по моему приказу. Все материалы изучены. Для оглашения итогов и предоставления заключительных свидетельств приглашается полковник Ломатёв.

Я вышел вперёд из ряда офицеров, ощущая, как сотни глаз впиваются в спину. Звук собственных сапог по дубовому полу отдавался в ушах глухими ударами. Остановился у стола, отдал честь. Пётр медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ни одобрения, ни поддержки — лишь ожидание. Жестокое, нетерпеливое ожидание фактов.

Неспеша, не делая лишних движений, разложил на столе несколько толстых папок, которые мне передали накануне из канцелярии комиссии, и отдельную, свою, тонкую, с личными пометками. Мне нужно было сохранять лицо, дожать ситуацию. Я прекрасно понимал, что, как ни посмотри, ситуация на моей стороне. Я вернулся в Россию с триумфом и пленником, дороже которого в текущих условиях просто нельзя было и представить. Начал без предисловий, голосом, лишённым эмоций, каким докладывал когда-то о расходе угля или выходе продукции.

— Расследование строится на трёх столпах: логистика, бухгалтерия, конечный баланс. Оставим в стороне личности и намерения. Обратимся к цифрам. Они лгут реже людей.

Я достал первую папку, чувствуя, как неожиданно стали сохнуть руки.

— Контракт Адмиралтейств-коллегии от весны третьего года. Поставка корабельного леса для строительства шести фрегатов. Объём — две тысячи стандартных брёвен. Сметная стоимость по рыночным ценам Новгорода и Архангельска — пять тысяч семьсот рублей. Фактическая сумма, списанная казначеем светлейшего князя и утверждённая его печатью — девять тысяч двести. Разница. Три тысячи пятьсот рублей. При этом в отчётных ведомостях портовых смотрителей в Архангельске и здесь, в Петербурге, числится приёмка тысячи восьмисот брёвен. Двести брёвен просто исчезли из документов. Их либо не существовало, либо они были проданы на сторону через подставных купцов из Ревеля. Я проследил три такие сделки по косвенным записям в таможенных книгах Нарвы.

В зале раздался шелест удивлённого шёпота. Я перелистнул страницу, смотря сосредоточенного Меншикова. Он, уже без парика, оставался сосредоточенным, тёмным, сдержанным, но будто бы совсем не боялся будущего приговора. Забавно было понять, сколь сильно изменилась его здешняя судьба. В моей исторической линии он был вторым человеком государства и фактически управлял Россией после тяжёлой потери царя Петра. Теперь же он столкнулся со мной и в конце концов проиграл. Почти.

— Поставка железа уральскими заводами Демидова для броневых листов «Грифона». Контракт на четыреста пудов кованого листа. Цена за пуд — два рубля десять копеек. Общая сумма — восемьсот сорок рублей. В расходных ордерах фигурирует сумма в тысячу шестьсот рублей при том же количестве. Двойная наценка. Но интереснее другое. Фактический вес принятых на верфи листов, согласно ежемесячным отчётам мастера Корякина, — триста шестьдесят пудов. Сорок пудов испарились. Они всплывают полгода спустя в сделке по продаже железа шведским негоциантам через рижских посредников, причём по цене втрое ниже рыночной. Убыток казне — ещё триста рублей минимум.

Шёпот усилился. Кто-то из бояр кашлянул нервно. Меншиков сидел не двигаясь, но я видел, как дрогнул мускул на его скуле. Сам же я, уже внутренне аплодируя, взялся за вторую, самую толстую папку.

— Армейские поставки. Здесь система работала как часы. Продовольствие для дивизии Шереметева под Нарвой в четвёртом году. Мука, крупа, солонина. Завышенные цены на пятнадцать-двадцать процентов против московских. Но главное — объёмы. Списки требуемого от полков и накладные, уходившие со складов светлейшего князя, расходились на треть. Эта треть оседала на частных складах в Новгороде и Пскове, а затем перепродавалась... тем же самым полкам через аффилированных поставщиков, но уже по двойной цене. Круг замыкался. Деньги текли из одного кармана казны в другой, обогащая промежуточные звенья. Я вывел схему.

Я достал из папки большой лист, где стрелками и цифрами была изображена запутанная сеть. Подписей не было, только условные обозначения: «Склад А», «Поставщик Б», «Посредник В». Но многие в зале, искушённые в делах, тут же узнавали конкретных людей. По рядам прокатился приглушённый гул.

— Итог только по армейской группе контрактов за восемнадцать месяцев, — продолжил я, повысив голос, чтобы перекрыть шум. — Переплата и прямые хищения на сумму свыше ста пятидесяти тысяч рублей. Для сравнения: стоимость строительства трёх броненосцев типа «Грифон».

Тишина воцарилась мгновенная, абсолютная. Даже дыхание затаилось. Цифра повисла в воздухе, осязаемая и чудовищная. Пётр, до этого сидевший с опущенной головой, резко поднял лицо. Его глаза, горящие холодным синим огнём, впились в Меншикова.

Я позволил паузе затянуться, давая цифре ударить по сознанию. Затем взял последнюю, свою тонкую папку.

— Самое интересное началось, когда я попытался проследить, куда уходили эти деньги. Ожидал найти следы в голландских банках, вложения в зарубежную недвижимость, покупку предметов роскоши. Но нет. Картина оказалась иной. Деньги не утекали за границу. Они оставались здесь. Они работали. — я открыл папку и посмотрел на многочисленную аристократию, смотрящую на сложный судебный процесс, — Светлейший князь, как выяснилось, был не просто казнокрадом. Он был кредитором. Крупнейшим негласным ростовщиком Российской державы. Под бешеные проценты — от тридцати до пятидесяти годовых — он ссужал деньги той самой знати, что сидит сейчас в этом зале. Деньги, украденные из армейских и флотских бюджетов, возвращались в оборот, но уже как частный капитал, давящий долговыми обязательствами. Вот список. — Я не стал зачитывать имена, просто положил лист на стол перед Ромодановским и повернул его так, чтобы Пётр видел. — Ссуды на общую сумму, эквивалентную двумстам тысячам рублей. Под залог имений, вотчин, будущих доходов. Он создал теневое кредитное бюро, где заёмщиками были лучшие семьи государства, а обеспечением — их лояльность и молчание.

В зале поднялся не шёпот, а настоящий ропот, переходящий в панику. Несколько бояр побледнели, один старик схватился за грудь. Страх стал физическим, его можно было понюхать — острый, как запах разлитого уксуса. Это был уже не страх перед царским гневом, а страх разоблачения, финансового краха, потери всего.

Меншиков наконец пошевелился. Он поднял голову, и в его потухших глазах вспыхнула последняя, отчаянная искра.

— Ложь! — его голос, обычно бархатный, прозвучал хрипло и надтреснуто. — Клевета! Все эти бумаги... они сфабрикованы! Он мстит! Он...

— Цифры, Александр Данилович, — перебил я его, не повышая тона. — Цифры не мстят. Они либо сходятся, либо нет. Приведённые мной суммы проверены по копиям расходных ордеров, таможенных деклараций, складских книг. Каждая копейка имеет след. Вы построили пирамиду, где каждый кирпич — украденный у государства рубль. И эта пирамида не рухнула только потому, что война и спешка позволяли долго не подводить итоги. Но итоги подведены.

Я собрал бумаги в стопку и отступил на шаг, закончив свою часть. Моя работа была сделана. Я превратил личную вражду в бухгалтерский отчёт, страсть — в колонки цифр. И этот отчёт был убийственнее любого обвинительного слова.

Пётр медленно поднялся. Казалось, его огромная фигура заслонила собой свет из окон. Лицо его было страшным — не искажённым гримасой, а абсолютно неподвижным, каменным. Но в этой неподвижности бушевала такая буря, что воздух вокруг словно сгустился.

— Всё, — произнёс он одно слово, и оно упало, как гильотинный нож. — Комиссия удаляется для вынесения заключения и определения меры. Остальным — не расходиться.

Он развернулся и тяжёлой, мерной поступью направился к боковой двери, ведущей во внутренние покои. За ним, бледные и молчаливые, потянулись Ромодановский и другие члены комиссии. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и сдержанным позвякиванием шпор. Я остался стоять у стола, затем медленно отошёл к своему месту у колонны. Не садился. Стоял, прислонившись плечом к прохладному камню, и наблюдал.

Приговор огласили на закате, когда косые лучи солнца пробивались сквозь высокие окна Сената и ложились на дубовый пол кровавыми полосами. Меншикова вывели вперёд. Он стоял уже без кафтана, в простой холщовой рубахе, и его фигура казалась внезапно уменьшившейся, съёжившейся. Голос Ромодановского звучал монотонно, выстукивая каждую букву, как гвоздь в крышку гроба: «…за хищение казённых средств, за подлог документов, за организацию системы лихоимства… лишается всех чинов, титулов, наград… всё движимое и недвижимое имущество конфискуется в пользу государства… ссылка в Берёзов до конца дней…»

Последние слова повисли в гулкой тишине. Никто не шелохнулся. Меншиков не дрогнул, лишь его плечи слегка сгорбились, будто под невидимой тяжестью. Гренадеры взяли его под локти и повели к выходу. Он шёл, не оглядываясь, и его тень, длинная и бесплотная, поползла по стене, прежде чем исчезнуть в дверном проёме. За ним захлопнулась дверь, и звук этот отозвался в зале сухим, окончательным эхом.

Пётр поднялся с места. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз залегли глубокие, усталые морщины.

— Следственная комиссия завершает работу, — произнёс он, и голос его был низким, лишённым торжества. — Конфискованное имущество светлейшего князя передаётся в новый «Фонд развития промышленности и инфраструктуры». Управляющим фондом назначается полковник Ломатёв. Все долговые расписки, изъятые в ходе следствия, аннулируются. Обязательства по ним более не действительны.

В зале прокатился сдержанный, придушенный гул. Я видел, как бледнеют лица, как дрожат руки, сжимающие спинки кресел. Не страх перед карой — страх перед разорением. Аннулирование долгов означало для многих не освобождение, а крах. Их благополучие, построенное на кредитах Меншикова, рассыпалось в прах. Я ловил на себе взгляды — острые, полные ненависти, отчаянные. Это был иной вид вражды, не шведский, не открытый. Глухой, подспудный, как ропот земли перед обвалом.

Царь, бросив тяжёлый взгляд на собравшихся, развернулся и вышел через ту же боковую дверь. Заседание было окончено.

Я остался в зале, дожидаясь, когда он опустеет. По коридору мимо меня, не глядя, шли бояре и чиновники. Их шаги были быстрыми, нервными. Один, проходя, споткнулся о ножку кресла, но не обернулся. Воздух был насыщен молчаливой яростью и страхом.

Когда последние фигуры скрылись в полумраке коридора, я вышел на крыльцо. Вечерний воздух был прохладен, пах дымом и речной сыростью. У подножия лестницы меня догнали тяжёлые, мерные шаги.

Князь Лыков стоял передо мной, высокий, сухопарый, с лицом, напоминающим старую, пожелтевшую пергаментную грамоту. Его кафтан был скромен, но тонкого сукна, серебряная пуговица у ворота тускло блестела в сгущающихся сумерках. Он поклонился, движение было безупречным, отточенным веками, но в нём сквозила ледяная, почти неуловимая насмешка.

— Поздравляю с назначением, господин полковник, — произнёс он. Голос был тихим, бархатистым, как шорох шёлковой подкладки. — Фонд развития… Звучит прогрессивно. Очень по-новому. Ваши паровые машины и другие выдумки точно требуют вложений. Теперь средства точно найдутся.

Я молча кивнул, ожидая продолжения. Оно и последовало.

— Любопытная штука — долги, — продолжил Лыков, разглядывая перстень на своей костлявой руке. — На бумаге — просто цифры. А на деле… за каждой цифрой стоят люди. Их имения, их запашки, их соляные варницы. Их будущее. Вы, я слышал, любите цифры. Приводите их в порядок. Полезное качество.

Он поднял глаза, и в их глубине, под маской вежливости, мелькнуло что-то острое, древнее, как кремень.

— Только вот беда, — почти шёпотом добавил он. — Упорядочив цифры, вы… перечеркнули судьбы. Несколько десятков фамилий, чьё благополучие висело на этих самых расписках, теперь смотрят на вас не как на спасителя казны, а как на человека, отнявшего у них последнюю соломинку. Деньги — дело наживное. А доверие, связи, вековые обязательства… их не вернёшь железной дорогой. Вы приобрели не просто фонд, господин полковник. Вы приобрели личных врагов. И враги эти — не шведские шпионы. Они — здесь. Под этими самыми камнями. Желаю успехов в управлении.

Он ещё раз поклонился, чуть более глубоко, и неторопливо удалился, растворившись в вечерней тени, будто его и не было. Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинцовые печати.

Я не стал задерживаться. Направляясь к своим временным покоям в Кремле, я чувствовал на спине незримые, колючие взгляды из-за тёмных окон, из-за углов башен. Ненависть здесь была иной — не огненной, как в бою, а тлеющей, глубокой, укоренённой в самой почве.

Мои покои располагались в недавно отремонтированном каменном корпусе. Пространство было просторным, но пустым — несколько столов, заваленных чертежами и отчётами, походная кровать, сундук с личными вещами. Воздух пах пылью, старой штукатуркой и чернилами. Я зажёг свечи в медном подсвечнике и сел за главный стол, на который уже сложили конфискованные книги и бумаги из кабинета Меншикова.

Это были не просто реестры. Это была карта. Карта не территории, а влияния. Я открыл первую, толстую, в кожаном переплёте. Долговая книга. Имена, суммы, проценты, сроки. Но за сухими строчками проступали очертания иной реальности. «Князь Щербатов — 15 000 р. — залог: село Воронцово с пашнями, лесными угодьями и 270 душами». «Монастырь Св. Троицы на Бору — 8 000 р. — залог: рыбные ловли на Оке и мельница». «Боярин Стрешнев — 12 000 р. — залог: соляная варница в Старой Руссе».

Я листал страницу за страницей, и передо мной возникала невидимая сеть, опутавшая страну. Не заводы, не верфи, не паровозы. Земля. Чёрная, плодородная земля. Леса, полные зверя и строевого леса. Реки, богатые рыбой. Соляные источники. И люди, прикреплённые к этой земле, — души, числящиеся как имущество. Их труд, их пот, их жизнь — вот что было настоящим богатством, вот что обеспечивало эти долги. Богатство, которое нельзя было создать в кузне или спроектировать на чертёжной доске. Оно росло из земли, как хлеб, и контролировалось теми, кто веками на этой земле сидел.

Лыков был прав. Я объявил войну не конкретным людям, а целой системе. Системе, где власть измерялась не в лошадиных силах, а в десятинах и душах. Мои враги не станут выходить на дуэль или подсылать убийц с кинжалами. Они будут действовать иначе. Молча. Неотвратимо. Как сама земля.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя усталость, более глубокую, чем после любого боя. Свечи трещали, отбрасывая прыгающие тени на стены. За окном давно стемнело. Кремль спал, или делал вид, что спит.

Внезапно насторожился. Ничего необычного — ни скрипа, ни шагов. Просто ощущение. Чужая тишина в собственной комнате. Взгляд упал на большой стол у противоположной стены, где были разложены чертежи проекта железной дороги от Москвы к Волге. Что-то было не так.

Я подошёл ближе. Свеча в руке высветила детали. На ватманах, поверх тщательно вычерченных линий путей, расчётов уклонов и мостовых переходов, лежала тёмная, рыхлая масса. Она была рассыпана небрежно, кучками, запачкав чернильные подписи и цифры. Я наклонился, тронул пальцем. Земля. Чёрная, жирная, пахнущая сыростью и глубинным теплом — настоящий чернозём, такой, какой бывает только в южных степях. Его принесли сюда и высыпали прямо на мои чертежи, на символ будущего, которое я пытался построить.

Рядом с рассыпанной землёй не было никакой записки, никакого намёка. Только она сама. Молчаливый, грубый, неоспоримый символ. Послание было яснее любых слов. «Мы — земля. Ты со своими железными дорогами и паровыми машинами — всего лишь гость. Мимолётный. А мы — навсегда. Мы можем принять тебя, а можем и поглотить. Смотри».

Я стоял, глядя на это простейшее, гениальное в своей жестокости предупреждение. Ни угроз, ни требований. Просто земля на бумаге. Они даже не потрудились испортить чертежи навсегда — землю можно было смести. Но сам факт, лёгкость, с которой они проникли в охраняемый Кремль, в мои покои, и оставили этот знак, говорил о многом. Они демонстрировали не силу, а укоренённость. Они были везде и нигде. Они были самой Россией, старой, допетровской, глубокой.

Мысль пришла не как озарение, а как холодная, неумолимая логистическая цепочка, выстроившаяся в сознании. Если они — земля, то их сила в пассивности, в вечном ожидании. Они не атакуют — они поглощают. Железная дорога, этот стальной шов, которым я мечтал сшить разорванные пространства империи, была для них не угрозой прогресса, а угрозой самому их существованию. Она меняла саму природу связи человека с землёй, превращала расстояния в расписание, а вольную или кабальную привязанность к месту — в билет на паровоз.

Я подошёл к окну, распахнул его. Ночной воздух, пахнущий Москвой-рекой и дымом очагов, ворвался в комнату, сметая запах чернозёма. Где-то в этой темноте, за стенами Кремля, лежали те самые заложенные имения, те души, что значились в книге Меншикова цифрами. Их владельцы сейчас не спали, сжав кулаки в подушках из дорогого голландского полотна, и думали о земле, которая вдруг перестала быть нерушимой гарантией, а стала мишенью в руках какого-то выскочки-полковника с чертежами.

И тут меня осенило. Я боролся не с землёй, а с представлением о ней. Они прислали мне символ их власти. А что, если я не стану его стирать, а использую? Враг показал свою главную ценность. Война на истощение с тенью была бесперспективна. Нужно было не ломать их систему, а… перезагрузить её на новый лад. Что, если «Фонд развития» станет не просто инструментом изъятия, а механизмом трансформации? Не отнимать землю, а менять её суть. Не конфисковывать имения за долги, а выкупать их тем же конфискованным золотом Меншикова и превращать в акционерные общества под строительство тех самых заводов и депо? Дворянин, получающий дивиденды с ткацкой мануфактуры на месте своих пашен, — уже не просто землевладелец. Он заинтересованная сторона. Его благополучие будет зависеть не от урожая ржи и количества «душ», а от эффективности стальных машин и скорости грузопотоков. Это будет медленное, коварное перерождение. Они думают, что я хочу проложить рельсы по их полям. А я хочу проложить их в их сознании.

Не было страха. Был холодный, трезвый расчёт, щемящий где-то глубоко под рёбрами. Война со Швецией была делом техники, логистики, металла. Война, в которую я вступил теперь, была войной с тенью, с традицией, с самой плотью этой страны. Её нельзя было выиграть одним сражением. Её, возможно, нельзя было выиграть вообще.

Я аккуратно, не спеша, начал сметать землю с чертежей ладонью в приготовленную для мусора корзину. Каждая крупица падала с глухим, мягким стуком. Потом взял сухую тряпку, стёр остатки, следы влаги. Чертежи вновь стали чистыми, линии — чёткими. Но знание осталось. Оно висело в воздухе, густое и невесомое, как тот запах чернозёма.

Сел в кресло, тяжело выдохнул. Выходило так, что, закончив сражения с Меншиковым, я начал совершенно новую войну с более старой аристократией, а значит, нажил себе достаточно новых врагов. Впрочем, мне уже было не привыкать. Раз уж удалось пережить целую войну и полноценное изгнание, то врагов бояться не стоит. Настораживаться — да, но точно не бояться. Впереди у меня задача серьёзная — сразить турок, что не успели стать «Больным человеком Европы». А для начала придётся завладеть Крымом, что уже тяжело.