Федя Жуков: Цена случайной победы

Всем привет. Меня зовут Федя Жуков, я учусь в 7«А». Если честно, учиться – это не мое. В дневнике в основном живут тройки, а иногда и двойки заскакивают. Мама хмурится, папа вздыхает, а я… а я живу футболом. Вот на поле я не двоечник. На поле я – Жук. Здесь все понятно.

А в тот день мы играли против «Соколов». К концу первого тайма счет был 0:3. Мы бегали как расстроенные куры. И вот, я пошел в отбор, споткнулся и ударился виском о землю. Ба-бах!

В глазах потемнело. Потом зрение вернулось, но что-то изменилось. Голова была ясная-ясная, как будто ее протерли изнутри. Я встал, и вдруг я все УВИДЕЛ. Я увидел схему. Как шахматную доску. Углы, скорости, траектории – в голове сами собой складывались в единую картину. Это был точный расчет. Как будто кто-то включил в моей голове футбольный компьютер.

И началась магия. Я стал дирижером. Я кричал, куда бежать, кому и куда отдать мяч. Каждая моя команда была как предсказание. Мы забили второй гол. Потом третий. В последнюю минуту я забил победный гол. 4:3!

Все были в шоке. Тренер спросил: «Федя, откуда ты это знал?». Я только пожал плечами: «Не знаю. Просто упал и ударился головой».

*

Следующим уроком был русский. Учителя меня не любили. Я был для них не просто двоечник, а лодырь и тупица. Казалось, им в удовольствие было поставить мне двойку. Вот и сейчас объявили оценки за вчерашние диктанты.

— Жуков, «два»! — учительница, Марья Ивановна, с нескрываемым злорадством посмотрела на меня. — Поздравляю, Федя, в слове «диктант» ты умудрился сделать три ошибки. Продолжая в том же духе, ты или на второй год останешься, или дорога в школу для умственно отсталых тебе обеспечена.

В классе захихикали. Во рту пересохло от обиды.
— Я исправлю, — буркнул я.
— Ой, да? — она фальшиво улыбнулась. — Всем известно, как ты «исправляешь».

И тут меня будто что-то подтолкнуло.
— Можете спросить правила! Три последних правила, которые мы учили! Если отвечу, перекроете двойку?

Марья Ивановна смерила меня удивленным взглядом. Ей, видимо, стало интересно посмотреть, как я буду выкручиваться.
— Ну, давай, удиви меня, — сказала она с вызовом. — Расскажи три последних правила. Может быть, тогда и поставлю «три». Хотя в твоем случае это будет высшим достижением.

Я глубоко вздохнул. Честно, я никогда не учил правила. И зачем я пыжился сейчас — сам не знал. Но стоило мне сосредоточиться, как в голове, точно так же, как на футбольном поле, все прояснилось. Я не просто вспомнил — я УВИДЕЛ страницу учебника, ее интонацию, когда она это объясняла.

И я начал говорить. Не запинаясь, не «экая». Я выдал все три правила слово в слово, как в учебнике, и даже привел примеры, которые она нам диктовала.

Когда я закончил, в классе стояла гробовая тишина. Марья Ивановна смотрела на меня, широко раскрыв рот. Она простояла так, кажется, минуту, прежде чем смогла вымолвить что-то.
— Подготовился… значит… — тихо и растерянно произнесла она.

Она дрожащей рукой взяла журнал и вывела рядом с зияющей двойкой за диктант маленькую, скупую тройку. Хотя я ответил на отлично. Но я не стал возражать. Это была не просто тройка. Это была первая ласточка. Первая победа не на футбольном поле.

Я смотрел в окно на пустынный школьный стадион и чувствовал, что мир стал гораздо интереснее. Похоже, тот удар головой открыл во мне не только футбольного стратега, но и что-то еще. Что-то, о чем я даже не подозревал.

*

Следующий урок был моим самым нелюбимым — геометрия. Для меня математика всегда была тёмным лесом, а слова учительницы — пустым звуком. И вот, как назло, объявили контрольную.

— От результатов этой работы выставляем итоговую оценку за четверть, — строго объявила учительница, Марина Петровна. Потом её взгляд упал на меня. — А тебе, Федя, может сразу сдать листок? Ты всё равно его пустым принесёшь, зачем время зря тратить?

В классе послышались сдержанные смешки. Я сжал кулаки под партой.
— Нет, — твёрдо сказал я. — Я подумаю и решу.

— Решит он, — пробурчала она себе под нос, но так, чтобы все услышали. — Знаешь, Федя, если бы твой отец не сдавал нам деньги на ремонт школы, тебя бы давно отсюда выперли. Тебе же ничего не интересно, кроме твоего футбола.

От этих слов стало жарко. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— А вы можете не сбивать меня с мыслей? — уже возмутился я. — Сказал — решу, значит, решу.

— Ну-ну, — фыркнула Марина Петровна и, тяжко вздохнув, ушла на своё место.

Я открыл задание. И случилось то же самое, что на футболе и на русском. В голове не было привычной паники и пустоты. Вместо этого я увидел… решения. Чистые, ясные, как будто кто-то невидимой рукой выводил их перед моим внутренним взором. Я даже не задумывался, рука сама писала доказательства и чертила ровные, точные чертежи. Я не решал — я просто записывал то, что уже было готово у меня в голове.

Минут через пятнадцать я подошёл к учительскому столу и положил перед Мариной Петровной исписанный с двух сторон листок.

Она, привыкшая, что я сдаю чистый бланк, даже не взглянула на него.
— Что, так быстро сдался? — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Идти надо? Иди, не держу. Всё равно в твоей голове один ветер.

Я не стал ничего говорить. Просто развернулся и вышел из класса. Привыкший.

Пошёл в пустую столовую, купил стакан компота и сел у окна. На душе было странно. Тихая радость от того, что я её удивил (пусть она ещё и не знает, чем), смешивалась с лёгким страхом. Я медленно осознавал свои изменения. Откуда я смог вспомнить три правила по русскому слово в слово? Как мне удалось написать сложную контрольную за пятнадцать минут? Это было даже круче, чем футбольная стратегия. Там я хотя бы понимал, что делаю, а тут... тут знания просто появлялись из ниоткуда.

Я сидел, пил кисловатый компот и пытался понять, что же со мной происходит. Я сам себе был не понятен. Но одно я чувствовал точно — впереди меня ждало что-то по-настоящему интересное.

*

Следующим уроком была литература. Учитель, Сергей Викторович, терпеть меня не мог. Он всегда вызывал меня первым, чтобы с порога влепить двойку и «создать рабочую атмосферу». Сегодня было то же самое. Едва прозвенел звонок, он строго посмотрел в мою сторону.

— Жуков, к доске. Будешь рассказывать отрывок из пушкинской осени. «Октябрь уж наступил…». Ну-ка, порадуй нас.

Ребята захихикали. Все знали: уж что-что, а стихи я учить не умел и не любил. Для них это был привычный спектакль.

Я медленно вышел к доске. Встал, уставился в окно, за которым желтели осенние деревья. В голове была пустота. Я молчал секунд десять, двадцать… Целую минуту. В классе уже слышались сдержанные смешки. Сергей Викторович с мрачным удовлетворением взял ручку, чтобы вывести в журнале жирную «два».

И вдруг случилось нечто. Тот же самый щелчок. Тот же самый прорыв. Текст, который я в жизни целенаправленно не открывал, всплыл в памяти с такой ясностью, будто был напечатан у меня перед глазами. Но это были не просто слова. Я вдруг ПОЧУВСТВОВАЛ их. Всю эту грусть увядания, прощальную красоту.

Я вышел из оцепенения, сделал паузу и начал читать. Не тараторить, как учат урок, а медленно, вдумчиво, с глубоким выражением. Я читал не для оценки, а потому что не мог не читать. Я видел этот «роща отряхает последние листы», слышал этого «дохнул осенний хлад». Я дошёл до конца длинного стихотворения, и в классе стояла абсолютная тишина.

Девочки на первых партах смотрели на меня широко раскрытыми глазами, а у одной даже блестели слёзы. Сергей Викторович сидел за своим столом, не веря своим ушам. Так выразительно и проникновенно мог читать выпускник театрального института, но никак не Федя Жуков, который на уроке и двух слов связать не мог.

Учитель молча, почти машинально, взял журнал и вывел рядом с моей фамилией жирную, почти что неверующую пятёрку. Он не сказал ни слова, просто уставился в одну точку и до конца урока сидел, уйдя в свои мысли, даже не услышав звонок на перемену.

А одноклассники уже не выдерживали. Они смотрели на меня как на пришельца. Я видел, как они перешёптываются, тычут в мою сторону пальцами. Я понял: сейчас на перемене меня со всех сторон обступят с вопросами, как мне за один день удалось совершить такие невероятные подвиги.

А я и сам не знал ответа. Я просто шёл к своей парте, и в голове крутилась одна мысль: «Что со мной происходит?». Это было одновременно и страшно, и невероятно круто.

*

После уроков ребята, конечно, одолели меня с вопросами. Все хотели знать, как так вышло. Я отмахивался и врал, что просто готовился, чтобы отомстить учителям за все двойки. Звучало это неубедительно, даже для меня самого, но больше я ничего придумать не мог.

На следующий день объявили результаты контрольной по геометрии. Марина Петровна раздавала работы, вызывая к своему столу. Когда очередь дошла до меня, она не просто протянула листок, а жестом подозвала поближе.

Я подошёл, насторожившись.
— Я что-то напутал? Опять двойка? — спросил я по привычке.

Марина Петровна сняла очки и проницательно, почти до дрожи, посмотрела на меня. Её лицо было бледным.
— Ну, Жуков… Ну, удивил, — тихо начала она, и её голос дрогнул. — Очень хочется мне тебе пятёрку поставить прямо сейчас в журнал. Очень. Но вот не верю, понимаешь? Не верю, что ты мог за пятнадцать минут сам всё решить! Скажи мне честно… как? Как тебе удалось списать? Подсмотреть? Подслушать? Я не знаю, какой фокус ты провернул, но это невозможно!

— Я? — искренне удивился я. — Я сам всё написал!

— А я не верю! — она упрямо тряхнула головой, и я заметил, как у неё на виске выступил мелкий пот. Её немного трясло. Это была уже не злоба, а какая-то растерянность, почти испуг. — Я математик, Федя, а не фокусник! Чудес не бывает! И сейчас, если ты не докажешь мне, что это твоя работа, извини, но пятёрки не будет. А если докажешь… тогда… тогда я поверю в чудо.

Она с вызовом смотрела на меня, ожидая разоблачения. А я просто стоял и понимал, что доказать я ничего не смогу. Кроме одного. Того самого «фокуса», который со мной происходил.

Я уже потихоньку начинал верить в себя. Внутри появилась какая-то новая, твёрдая уверенность.
— Ну что, — сказал я, — опять контрольную писать заново?

— Иди к доске, — отрезала Марина Петровна. Её голос дрожал от нервозности. — Если ты и вправду что-то соображаешь, решишь это уравнение, которое я тебе напишу.

Она развернулась к доске и стала выводить мелом нечто длинное и устрашающее. Там были не только иксы и квадраты, но и синусы, интегралы, корни — настоящий математический кошмар, который мы и близко не проходили. Ребята смотрели на доску с тихим ужасом, не понимая даже условия. Я стоял и вглядывался в эти закорючки. Где-то с минуту в классе стояла полная тишина.

— Ну всё понятно, — с фальшивым облегчением сказала учительница. — Что и требовалось доказать.

Эта её коронная фраза в данный момент означала только одно: «Смотрите, как я его унизила и разоблачила».

Но она ничего не доказала.

Я почувствовал знакомый прилив — будто кровь с новой силой ударила в голову, прочищая все извилины. В глазах потемнело, а потом этот хаос на доске вдруг сложился в идеальную, кристально ясную логическую цепочку. Я молча взял мел и пошёл к доске.

— Жуков, хватит этого цирка! — попыталась остановить она, но я уже не слушал.

Мел заскрипел. Я не раздумывал, не останавливался. Я просто писал, словно перерисовывая готовое решение, которое видел перед внутренним взором. Знак за знаком, формула за формулой. Я исписал всю доску, от края до края. В классе стояла гробовая тишина, прерываемая лишь скрипом мела. Когда я закончил и обернулся, я увидел бледные, онемевшие лица одноклассников. Такие уравнения даже одиннадцатиклассники решали с трудом на олимпиадах.

Я посмотрел на Марину Петровну. Она сидела, уставившись на доску широко раскрытыми глазами. Потом её дрожащая рука протянулась к стакану с водой, она сделала глоток, схватилась за сердце и, не сказав ни слова, вышла из кабинета, пошатываясь.

А я всё стоял у доски, весь в меловой пыли, и никак не мог дождаться, когда же она, наконец, вернётся и поставит мне в журнал эту честно заработанную пятёрку. Но внутри уже зарождалось понимание, что эта пятёрка была уже не главным. Главным было необъяснимое чувство силы, которое пугало и манило одновременно.

*

Пятёрки я так и не дождался. Начался урок географии. Тема была «Столицы мира». Если честно, раньше я знал только Москву. Но сейчас, едва взглянув на карту, я был уверен, что назову все столицы, даже самые заштатные. Я уже представлял, как удивлю учительницу.

Но вдруг, в середине урока, в кабинет вошла секретарша директора.
— Жуков Федор, с вещами — к директору. Срочно.

В животе всё сжалось. К директору мне не очень-то хотелось. Обычно такие вызовы ничего хорошего не сулили.

Когда я зашёл в его просторный и строгий кабинет, у меня отвисла челюсть. Кроме самого директора, за столом сидел завуч, а напротив, сгорбившись и сцепив руки, сидел… мой папа. Он посмотрел на меня усталым, испуганным взглядом.

— Хм, — начал директор, откидываясь в кресле. — Я, если честно, не знаю, с чего начать. У нашего… то есть у вашего Феди, что неудивительно, вырисовывались двойки по всем предметам в четверти. Но я собрал вас не по поводу двоек.

Он задумался, постучав пальцами по столу. Казалось, он вот-вот достанет сигарету, но нет, просто тяжело вздохнул и продолжил.
— Ваш Федя… да и наш, уже почти родной, Федя… Фёдор, он вывел за последние два дня всех учителей из строя, если можно так выразиться.

Мой отец резко встал и начал нервно ходить взад-вперед по кабинету.
— Что опять натворил мой балбес?! — выкрикнул он, и у него на лбу явственно проступила синяя вена.

— Да успокойтесь, Иван Евгеньевич! — повысил голос директор. — Как бы это сказать… Ничего такого он не натворил. Наоборот. Он вдруг стал поражать всех учителей своими знаниями и способностями.

Воцарилась тишина. Папа остановился, не понимая.
— Хотя раньше он был… — директор запнулся, покраснел и, набравшись смелости, выпалил: — Блин, может, я грубо скажу? Но он был совсем тупицей! Мы уже собирались созвать педсовет и решить вопрос о его переводе в… в спецшколу!

Он произнёс это с таким криком души, что все вздрогнули. Завуч потупила взгляд. Папа медленно опустился на стул, глядя на меня так, будто видел впервые.

— Объясни, Федя, — тихо, но очень серьёзно сказал директор. — Что происходит? Мы все в растерянности. Это какой-то розыгрыш? Ты решил над нами поиздеваться? Или… или случилось что-то серьёзное?

Все взгляды упёрлись в меня. И я понял, что пора говорить правду. Какой бы странной она ни была.

— Я ударился головой, — тихо сказал я. — На футболе. И после этого… я стал всё понимать.

В кабинете повисла такая тишина, что был слышен гул машин за окном.

Папа всё понял мгновенно. Он понял самое главное: если этот феномен признают настоящим, его ребёнка больше не оставят в покое. Ни школа, ни учёные, ни, не дай бог, какие-нибудь «вневедомственные службы». Сына превратят в подопытного кролика. Нужно было спасать ситуацию. Немедленно.

Он вдруг нелепо засмеялся — коротким, нервным смешком — и начал сочинять на ходу, жестикулируя.
— Хе-хе… Да мой сын у меня юморист! — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не кашлянул. — Я ж его, знаете, последнее время обучаю по новой системе! Развивающей! Он стал заниматься дома, со мной. И вот… результат! Неожиданно, но сами же видите! А-а… а если бы он упал, так вовсе бы дурачком остался, это точно! Просто… он очень старался и… и старается до сих пор! Ну вы на него это… не напирайте, я с ним того… лучше дома поговорю. Вижу, устал пацан. Да и голодный, наверное, жутко.

Он говорил быстро, путано, боком, но стремительно двигаясь к выходу и хватая меня за рукав, чтобы утащить за собой. Присутствующие в в кабинете застыли в недоумении.

Но тут поднялась Марина Петровна, учительница математики. Она всё это время молчала, бледная, как полотно, но сейчас её лицо исказилось решимостью.
— Стоять! — крикнула она так громко, что с потолка чуть не посыпалась побелка. Все вздрогнули, включая директора. — Иван Евгеньевич, а как вы объясните, — она говорила медленно, отчеканивая каждое слово, — как ваш сын, ваш «юморист», решил у меня на глазах, за десять минут, дифференциальное уравнение уровня одиннадцатого класса, с которым справляются только участники всероссийских олимпиад? Этому дома по «новой системе» не научишь! Это не знание! Это… это что-то другое!

Она выдохнула, едва не плача от нахлынувших эмоций. В кабинете воцарилась зловещая, гнетущая пауза. Лживая версия отца разбилась о холодный, неопровержимый факт. Все снова уставились на меня, и теперь в их взглядах был уже не просто вопрос, а настоящий, животрепещущий ужас.

— Так… Марина Петровна! — грозно набросился на неё папа, резко меняя тактику, решив, что лучшая защита — это нападение. — А вы всегда даёте ученикам седьмого класса уравнения олимпиадной сложности? Или это лично к моему сыну такое предвзятое отношение? Хотите завалить его и довести до исключения? А может… — он сделал театральную паузу, — может, никакого олимпиадного уравнения и не было?

— Как это не было?! — почти взвизгнула учительница, её лицо побагровело от возмущения. — Целый класс свидетелей! Ваш сын проявил уникальные способности, не присущие ученику седьмого класса! Это факт!

— Какое вы имеете право травить ребёнка! — начал орать папа, уже полностью входя в раж.

Но тут директор со всего размаха ударил кулаком по столу. Грохот был такой, что все вздрогнули и разом замолчали.
— Молчать!! — прорычал он, и в кабинете наступила тишина, густая, как желе. Он тяжело дышал, переводя взгляд с одного на другого. — Хм, — уже гораздо тише и устало сказал он. — Уважаемые коллеги, родитель… Я прошу всех успокоиться. У всех сегодня был тяжёлый день. Но знаете, как говорится, утро вечера мудренее. Давайте-ка все пойдём по домам, а завтра…

— Ещё не вечер! — не унималась Марина Петровна, её трясло от несправедливости. — Ещё только три часа дня! Мы должны во всём разобраться сейчас!

— Да отвалите вы со своей математикой! — не выдержал и директор, снова повысив голос. — Сегодня — всё! Все по домам! Завтра утром на свежую голову будем думать. Все устали. Все голодные. — Он посмотрел прямо на моего отца. — Иван Евгеньевич, побеседуйте с сыном дома. И давайте завтра встретимся и спокойно, без истерик, всё обсудим.

Папа больше не спорил. Он лишь кивнул, схватил меня за плечо и буквально выдернул из кабинета, подальше от этого ада. Мы молча прошли по коридору, вышли из школы, и он, не говоря ни слова, усадил меня в машину. Только когда мы отъехали от школьных ворот, он глубоко выдохнул и прошептал:
— Ну, сынок, ты меняешься… Ты меняешься так, что мне самому страшно становится.

*

Мы с отцом приехали домой. Папа молча налил себе чашку крепкого кофе, хотя по его лицу было видно, что он бы не отказался от чего-то покрепче. Он сделал три глотка, поставил кружку на стол и уставился на меня.
— Ну, — выдохнул он. — Что там вообще такое было? Это был первый осознанный вопрос после долгого молчания. — Что ты такое устроил, что поднял на уши всю школу?

Я опустил голову, задумавшись. Как это объяснить, чтобы поверили? Потом посмотрел на отца прямо.
— Я тогда правду сказал. Упал, ударился головой. В глазах потемнело… а потом я стал таким.

— Каким? — спросил отец, снова делая глоток горячего кофе.
— Ну вот таким… умным, — неуверенно сказал я. — Я не виноват. Само всё получается. Я просто смотрю на задачу или на текст, и в голове сразу появляется ответ.

— Как так «появляется»? — не понимал отец. — По волшебству, что ли? Ты учебники тайком читаешь?

Я только пожал плечами. Какие уж там учебники.

— Ладно, — сдался папа, видя моё замешательство. — Иди, ужинай давай.

Я набросился на еду, чувствуя зверский голод после всех потрясений. Отец же, с хмурым видом, подошёл к окну и очень долго стоял, уставившись в одну точку на темнеющей улице. В его позе была тяжёлая дума.

Внезапно зазвонил его телефон. Папа вздрогнул, посмотрел на экран и нахмурился ещё сильнее.
— Алло? — ответил он коротко. Потом помолчал, слушая. — Да, понимаю… Хорошо. Я приеду.

Он положил трубку и обернулся ко мне.
— Ну вот, опять, — сказал он безразличным тоном, в котором сквозала усталость. — Опять твой директор. Назначил встречу. Правда, уже не в школе, а в каком-то ресторане. Сиди дома, я скоро вернусь.

И, накинув куртку, папа снова уехал в ночь. А я остался один на один с тарелкой супа и с огромной, непонятной тайной, которая была во мне самом.

*

В пустом, слабо освещённом зале дорогого ресторана был накрыт всего один столик в углу. На нём стояли маринованные опята, икра и несколько стопок с уже налитой ледяной водкой. Директор школы, Александр Сергеевич, сидел один и, судя по всему, уже успел сделать пару глотков для храбрости. Увидев моего отца, он встрепенулся, сделал вид, что только зашёл, и жестом пригласил его сесть.

— Иван Евгеньевич, садитесь, пейте, угощайтесь, — сказал он, отодвигая в сторону папку с бумагами. Его лицо было серьёзным и усталым. — Разговор у нас сегодня, боюсь, долгий. И… щекотливый. Поэтому я и предложил встретиться здесь. Лучше о таком разговаривать вне стен нашей школы, подальше от глаз и ушей и без того перевозбуждённых учителей.

Он отхлебнул из своей стопки, закусил хлебом с икрой и внимательно посмотрел на отца.

— Дело в том, Иван Евгеньевич, что ваш Федор… Он сегодня не просто удивил. Он поставил перед нами, перед всей системой, очень сложный вопрос. И я хочу обсудить с вами, как нам быть, чтобы… — он поискал нужное слово, — чтобы не навредить мальчику. И школе заодно.

Он умолк, давая отцу понять, что разговор будет не о выговорах и двойках, а о чём-то гораздо более важном и, возможно, опасном.

— Вижу, вы нормальный родитель, — начал директор, отодвинув пустую стопку. — Нормальный мужик, не какая-нибудь истеричная мамаша. Немного поддались панике, но в целях защиты сына — это понятно, и я это уважаю. Я бы на вашем месте повёл себя так же.

Он перешёл на шёпот, хотя в зале кроме них никого не было.
— Но давайте взглянем на ситуацию объективно. Ваш сын сам сказал: упал, ударился головой, и после этого — сверхспособности. За два дня об этом узнали все его учителя. Завтра узнает вся школа. Послезавтра — районный отдел образования, а там, глядишь, и до мэра дойдёт. А потом подключатся «заинтересованные службы», и тогда, Иван Евгеньевич, спокойной жизни конец. Вам это надо?

Ответ был очевиден. Отец молча покачал головой.

— Способности — замечательно, — продолжал директор. — Наша школа, знаете ли, образцово-показательная, и нам очень нужны отличники. Но не такой ценой. Не ценой того, чтобы из вашего мальчика сделали подопытного кролика.

Он отломил кусок хлеба.
— Поэтому предлагаю стратегию: залечь на дно. Вы берёте для Феди больничный на неделю-другую. Ждём, пока эмоции утихнут, все успокоятся. Потом он возвращается и с невозмутимым лицом играет в дурачка. На все вопросы — отмахивается заготовленными фразами. Ну, вы понимаете: «Не я такой, жизнь такая», «Упал, был в шоке, потом всё прошло», «Я снова ничего не знаю и не понимаю». Но есть условие: ниже троек не скатываться, иначе его точно отчислят за неуспеваемость. Держаться нужно ровно на твёрдой тройке.

Мой отец внимательно слушал, сначала кивал, потом поддакивал, и в итоге на его лице появилось понимание и даже облегчение. Он видел в этом мудрое и единственно верное решение.

— И да, — добавил директор, отодвигая от себя бутылку. — Мы с вами сейчас стресс сняли, немного выпили, хорошо закусили. На сегодня хватит. Завтра снова на работу. У вашего сына выходной. Насчёт больничного — это проще простого, я всё улажу. Остальное — моя забота.

Они расплатились и вышли из ресторана. Отец ехал домой с чувством, что худшее позади и что он нашёл неожиданного союзника в лице этого уставшего, но мудрого человека. План был хорош. Оставалось только убедить меня в нём.