Феерия-буфф

— Как это возможно, я вас спрашиваю?!

Директор бродячего цирка был вне себя. Он рвал и метал. Он рвал на голове рыжие кудлатые волосы, похожие на львиную гриву, и метал в артистов всё, что попадалось под руку: жонглёрские мячики и булавы, банки с гримом, негорящие (к счастью) факелы пожирателя огня, складные шпаги шпагоглотателя, туфли на каблуках, балетки без каблуков, кольца дрессировщика, клоунские носы и многочисленные шляпы для фокусов.

— Как это возможно, чтобы человек, способный мизинцем ноги сломать всё что угодно, сломал мизинец ноги?!

Силач Тыгыдым, которого за глаза все звали Тугодумом, виновато опускал взгляд на загипсованный мизинец и пожимал плечами:

— Я споткнулся о коврик.

— Куда это годится?! — восклицал директор. — Сперва пожиратель огня обжигает гортань перцем халапеньо! Потом шпагоглотатель умудряется порезать язык, потому что ест с ножа! Потом у дрессировщика тигров начинается аллергия на тигриную шерсть! Потом индийского факира задерживает полиция за материализацию золотых часов из ограбленного магазина!

— Это я виновата, — со слезами заламывала руки балерина, которую за рост около двух с половиной метров называли мамзель Страус. — Я делала разминку и забыла коврик убрать…

— И что мне делать?! — вскричал директор. — У меня выведены из строя почти все артисты! Все билеты проданы, публика ждёт, на всех афишах написано, что весь вечер на манеже силач из силачей, каких свет не видывал! Я не могу взять и отменить выступление за минуту до начала! Что мне делать, что мне делать, я вас спрашиваю?!

Артисты переглядывались, но никто не мог ничего предложить.

— Я выручу, — сказал вдруг клоун-карлик.

И прежде чем скривившийся директор успел возразить, карлик подбежал к другим артистам, почти каждому шепнул пару слов на ухо и, дождавшись от всех кивка, ринулся на арену.

Публика ждала — под пёстрыми навесами, под открытым небом, сидя на скособоченных скамейках и стоя на мокрой от недавно прошедшего дождя земле. Публика ждала — глядя во все глаза и боясь упустить миг, когда начнётся представление, зажмуриваясь и предвкушая удовольствие от зрелища, недовольно переглядываясь, ругаясь вполголоса на шумевших и тем самым усугубляя шум, переминаясь с ноги на ногу, ёрзая на скамейках, замирая и расталкивая других. Публика ждала силача. А не клоуна-лилипута.

Карлик вышел к зрителям и срывающимся писклявым голоском, холодея от страха, прокричал:

— Достопочтенная публика! Сегодня весь вечер на манеже! Силач из силачей, каких свет не видывал! Непобедимый герой, которого не смогла прихлопнуть даже муха! Победитель плюшевых кроликов! Несравненный я! — И назвал своё длинное цирковое имя, сопровождая его таким интенсивным кашлем и чиханием, что никто не разобрал ни единого слова. После чего шагнул вперёд, споткнулся на ровном месте и шлёпнулся в лужу.

Публика была в экстазе от восторга. Хохот слышался со всех сторон. А карлик лежал, приподняв нос из лужи, и медлил нарочно, хотя мог бы уже встать и начать номер. Потому что в луже отражалась красота — бездонное звёздное небо с Млечным Путём и частыми падающими звёздами, обрамлённое разноцветными фонариками гирлянд. Эта красота захватила его душу, и такими же прекрасными для него стали смеющиеся лица зрителей, чья-то блестящая красная туфля и симпатичный толстенький дождевой червячок, деловито обползавший лужу по берегу.

Хоть над карликом и смеялись, хоть он и лежал головой в луже, но он был счастлив и свободен — о, он был счастливее и свободнее всех их, стоящих тут толпой, смеющихся и жаждущих зрелищ!

Понимая, что залежался, он улыбнулся, ловко подскочил на ноги… а перед этим успел украдкой сделать то, чего не умел больше делать ни один человек на земле: выхватить из отражения падающую звезду, самую яркую, и спрятать в карман.

И начал выступать в роли силача.

О, сегодня он был в ударе! Он поднимал одной левой слона (плюшевого, синего), разрывал пополам толстенный канат (любезно одолженный подсуетившимся иллюзионистом), ломал об голову кирпичи (пенопластовые), удерживал на ладони гимнастку (висящую на неразличимых в полутьме тросах) и с лёгкостью подбрасывал стопудовые гири (наполненные гелием). И даже когда гимнастка дала ему пощёчину и убежала от него по воздуху, один из кирпичей оказался настоящим и отдавил карлику ногу, канат сам развалился на две части, за что негодующий иллюзионист окатил выступавшего водой из решета, а одна из гирь оглушительно лопнула и разлетелась ошмётками чёрной резины по всей арене, зрители не были разочарованы — они лишь окатывали «силача» новым взрывом смеха и аплодисментов.

Цирк был спасён.

После выступления карлик спрятался в фургоне-гримёрке и, оглянувшись и убедившись, что поблизости никого, достал небольшую коробочку — и переложил в неё из кармана маленькую сверкающую звезду, пойманную в луже.

Скрипнула дверь фургончика. Карлик захлопнул коробочку, обернулся, пряча её за спину, и воззрился на человека, нарушившего его покой.

Это была мамзель Страус. Даже в полутьме из-за роста её ни с кем нельзя было перепутать: только она цепляла головой потолок.

— Я… я помешала вам? — робко спросила она, приближаясь к свету настольной лампы в углу и молитвенно складывая длинные тоненькие руки.

— Нет, что вы, — со вздохом улыбнулся карлик и тут же встревожился: — Что с вами? Вы плачете?

— Нет, нет, — так очевидно всхлипнула мамзель Страус, что её враньё не обмануло бы никого. — Мне так неудобно, но… мне стало жалко вас.

— Меня? — удивился карлик.

— Да, вас! Я понимаю, что у вас такое амплуа и такая внешность, но всё же… как тяжело, должно быть, когда никто и никогда не принимает человека всерьёз, а только смеются, показывают пальцем… А ведь я знаю вас, вы очень умный и добрый человек, но это совершенно никому, никому и никогда не видно!

— А разве не все мы здесь такие? — пожал плечами карлик. — Вот скажем, вы. Разве вам не приходится сносить насмешки из-за роста?

— Это совсем другое, — запротестовала мамзель Страус. — Несмотря на мой рост, я прежде всего балерина. Да, я танцую «Танец маленьких страусят» в компании птичек-марионеток и трагикомическое соло «Умирающий страус», после которого у меня волосы вечно в песке, но глаза зрителей не лгут, и я вижу, что они любуются мною… а над вами… над вами лишь потешаются… — Она села на пол и расплакалась, обхватив узкую голову с лохматым пучком перьев на макушке худыми длинными руками.

— Не плачьте, не плачьте, ну что вы… У вас доброе сердце, моя девочка, — сказал карлик, подходя к ней и, стоя рядом, оказываясь одного роста с нею сидящей. — Но не всё и не всегда должен видеть каждый. Если хотите, я покажу вам красоту, которой никто никогда раньше не видел.

Мамзель Страус заинтересованно подняла голову. По лицу у неё пролегли чёрные кривые дорожки потёкшей туши, и теперь балерина была больше похожа не на страуса, а на зебру.

— Приходите в полночь к дубу в три обхвата, — добродушно улыбнулся карлик. — Вы же знаете это место? Я раскрою один маленький секрет. Только приходите одна, я могу это сделать только без посторонних.

— Ночью? Одни?.. — испугалась мамзель Страус.

Карлик засмеялся, но не обидно, а понимающе:

— Не бойтесь, совращать я вас не стал бы, мне для этого пришлось бы встать на ходули.

***

В полночь без нескольких минут две человеческих фигуры в лунном свете скользнули к дубу. Даже если б кто-нибудь их заметил, одну из фигур он принял бы за берёзку, а другую — за пенёк, и только удивился бы, почему деревья ходят.

— Вот, — торжествующе прошептал карлик, когда мамзель Страус расстелила под дубом свою извечную гимнастическую пенку и они уселись рядом, немножко приблизившись друг к другу в росте.

Мамзель Страус с сомнением разглядывала коробочку из-под корчевских пряников, обклеенную звёздами из фольги.

— Вы что, у нашего фокусника свистнули шкатулку с двойным дном? — предположила она наконец.

— Дно там единственное, — покачал головой карлик.

Далеко в городе Чарла на башне забили часы, оповещая о полуночи. Карлик высунулся из-за дерева, проверяя, нет ли поблизости людей. Людей не было.

— Пора, — улыбнулся он и открыл коробочку.

Целый ворох звёзд сиял внутри, озаряя картонные стенки, — сиял разными цветами, как горсть стекляшек, имитирующих драгоценные камни, когда сквозь них проходит солнечный свет. Но светились они сами, тепло, ласково, весело, и отблески от них падали на нижние ветви дуба, на худенькое остроклювое личико мамзель Страус и на квадратно-плоское, оказавшееся по-своему благородно-красивым, лицо карлика.

— Можно? — спросила балерина, потянувшись пальцами к звёздам. Карлик кивнул.

Звёзды не обжигали. Они были тёплыми, чуть-чуть наэлектризованными и пушистыми на ощупь, как живые, — и одновременно казалось, будто они тихонько звякают друг о друга, как те самые стекляшки. В руках они светились ещё ярче, словно радовались, что кто-то их взял.

— Это как? — спросила шёпотом изумлённая мамзель Страус. — Это что?

— Это то, что получаешь, когда насмешки не задевают душу, — ответил карлик. — Когда ты рад, что люди улыбнулись, даже если ты сам для этого окунулся в грязь. Такие звёзды умел ловить ещё мой дед — у меня ведь цирковая династия. Я научился далеко не сразу, а до того всё гадал: почему он так радуется, как будто скрывает какую-то тайну? Оказывается, вызвать на себя огонь смеха — это не унижение, это полёт.

— Почему же вы, обладая таким чудесным даром, не показываете его людям? — удивилась мамзель Страус. — Ведь из этого можно было бы сделать целое представление!

— Чудеса редко адресованы толпам. Большинство их предназначены для одного человека. Или для двоих.

И в тот миг, когда он это сказал, обнаружилось, что их было трое. Тяжёлая мускулистая фигура отделилась от дуба и, прихрамывая, с топотом поспешила в сторону циркового шатра и фургонов. Это был силач Тыгыдым.

Карлик быстро захлопнул коробочку.

Но было уже поздно.

Цирковые артисты не меньше публики падки на чудеса. Очень быстро вся труппа окружила карлика с балериной и начала требовать: мол, покажи да покажи, какие у тебя там звёзды? Карлик отнекивался, мамзель Страус негодовала и требовала отстать от человека, но куда там! На шум подоспевали и окрестные зеваки, которые не захотели расходиться после представления.

Нехотя карлик всё-таки промямлил что-то, что да, есть у него в коробочке чудо, и думал было уже открыть её, да вновь засомневался. Устав от этих сомнений, силач вырвал из рук карлика коробочку и резко раскрыл.

Вместо звёзд из коробочки посыпались высохшие собачьи какашки. Народ отпрянул.

— Тьфу ты! — разочарованно сплюнул силач, сунул карлику в руки обратно помятую коробочку, и все, посмеиваясь и переговариваясь, разошлись.

— Она всё-таки была с двойным дном? — склонив набок голову, полюбопытствовала мамзель Страус.

— Н-нет, — вздохнул карлик.

Происшествие его всё-таки выбило из колеи. Он с грустью посмотрел на небо, но новых падающих звёзд не было. Да и немудрено: сейчас он не был рад чужому смеху.

— Так вас оставили без звёзд?..

— Выходит, что так. В полночь некоторые кареты обращаются в тыкву, некоторые царевны — в лягушек, а некоторые чудеса, если их выставить на всеобщее обозрение, тоже… превращаются чёрт знает во что.

— И теперь их… больше нет?..

— Не беда, — грустно-бодро улыбнулся карлик, — даст Бог, завтра на представлении новую поймаю. Если получится, придёте посмотреть?

— Приду, — пообещала мамзель Страус.

— Обещаете?

В голосе его вместо привычного философского спокойствия звучало что-то ещё. Тревога и… надежда?

— Обещаю, — твёрдо сказала мамзель Страус. — Но, чур, вы тоже кое-что пообещайте мне.

— Что же?

— Что вы захватите ходули.