Феменгуэй: Путь пепла

Солнце Феменгуэя не знало пощады, но Вериан Камский любил этот зной. Для него жара была признаком того, что мир идет своим чередом. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже темную полосу влажной земли. Перед ним, насколько хватало глаз, расстилалось море пшеницы — тяжелые, налитые золотом колосья клонились к самой почве под собственной тяжестью. Это было лучшее зерно в округе, а может, и во всем Феменгуэе.

Вериан на мгновение замер, вдыхая густой, сладковатый аромат созревающего хлеба. В этом запахе была вся его жизнь: шестнадцать часов труда в сутки, натруженная спина и мозоли, которые уже давно превратились в жесткую корку.

— Вери! Не стой столбом, мешки сами себя в амбар не затащат! А облака на горизонте мне не нравятся — если пойдет дождь, всё наше золото превратится в гнилую солому! — голос отца, старого Камского, прозвучал хрипло, но по-прежнему бодро.

Отец Вериана был человеком, чьи руки напоминали древесную кору: такие же узловатые, грубые и надежные. В деревне его звали «Шепчущим Земле». Он знал о почве всё. Он мог по запаху ветра предсказать дождь за неделю, а приложив ухо к борозде, понять, достаточно ли влаги у корней. Но в официальных реестрах гильдии фермеров, которые висели на доске объявлений в ближайшем городке, имя Камского всегда стояло в самом низу, мелкими буквами.

— Опять приедет господин Галлис? — спросил Вери, подхватывая тяжелый холщовый мешок. Плечо привычно отозвалось тупой болью, но парень лишь стиснул зубы. Каждое движение было отточено годами. Поднять, закинуть, донести до телеги, сбросить. Повторить сто раз.

— Приедет, — вздохнул отец, на мгновение опираясь на вилы. Он выглядел старше своих лет — морщины вокруг глаз были глубокими, как овраги после ливня. — Заберет восемь десятин по цене пяти, поставит свою печать «Лучшее хозяйство Галлиса» и повезет на выставку в Хаман. Там он будет пить вино из золотых кубков и рассказывать королю Алиноту о своем «инновационном методе севооборота». А нам... нам он оставит медные гроши, которых едва хватит на новые сапоги и налог за землю.

— Это несправедливо, отец, — Вериан с грохотом бросил мешок на телегу. В его карих глазах вспыхнул огонек обиды. — Мы кормим этот континент. Без твоего зерна Хаман бы голодал через месяц. Почему мы должны пресмыкаться перед этим жирным мешком?

Отец подошел к нему и положил тяжелую руку на плечо. От него пахло честным трудом — пылью, сеном и потом.

— Знать правду и признавать её — разные вещи, сынок. В этом мире важно не то, кто вырастил колос, а то, у кого на перстне выгравирован герб. Учись гасить этот огонь внутри, Вери. Он не поможет пшенице расти, он только сожжет тебя самого.

К полудню, когда тень от амбара стала совсем короткой, к их ферме подкатила богато украшенная карета, запряженная четверкой лощеных коней. Её колеса, обитые серебром, безжалостно давили колосья, которые случайно просыпались на дорогу. Из кареты, пыхтя и отдуваясь, выбрался господин Галлис. Его шея утопала в жировых складках, а шелковый камзол расшитый золотыми нитями, казался нелепым пятном среди простоты полей.

— Ну что, Камский? — пропел он, брезгливо прикрывая нос надушенным платком, расшитым кружевом. — Опять у тебя здесь пахнет... навозом и беднотой. Слышал, урожай в этом году неплохой. Мои люди сейчас всё погрузят. Надеюсь, в зерне нет долгоносиков? В прошлый раз мне пришлось вычесть из твоей доли за «риск заражения».

Вериан знал, что это была ложь. Зерно было идеальным. Галлис просто искал повод не доплатить.

— Господин Галлис, — отец Вери низко поклонился, стараясь не смотреть в глаза чиновнику. — В этом году почва была сухой, как кость. Мы с сыном по ночам таскали воду из дальнего ручья, чтобы колосья не выгорели. Нам бы хоть небольшую прибавку... хотя бы десять эскелей сверху. Нужно починить крышу амбара.

— Прибавку? — Галлис расхохотался так, что его живот затрясся. — Твое дело — копаться в грязи, старик. Скажи спасибо, что я вообще покупаю это зерно у тебя, а не у фермеров из южной долины. Они готовы отдавать урожай даром, лишь бы я не забыл их имена при дворе. Эй, вы, бездельники! Грузите всё! И поживее, я не намерен жариться здесь весь день!

Наемники Галлиса — рослые мужики в кожаных доспехах — начали грубо швырять мешки в свои фургоны. Один из них нарочно толкнул Вериана плечом, когда тот проходил мимо.

— Поберегись, навозник, — оскалился стражник, поглаживая рукоять короткого меча. — Не путайся под ногами у серьезных людей.

Вериан сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. Он видел, как отец стоит, покорно опустив голову, принимая это унижение ради того, чтобы у них был кусок хлеба на зиму. В этот момент Вери впервые подумал о том, что меч в руке — гораздо более весомый аргумент, чем правда и трудолюбие.

Когда карета Галлиса скрылась в облаке пыли, оставив на столе жалкую горстку тусклых монет, в деревне воцарилась тяжелая тишина. Даже птицы перестали петь.

Вечер опустился на Феменгуэй медленно. Семья Камских сидела за старым дубовым столом, ужиная простой овощной похлебкой. В воздухе стояла тишина, прерываемая только стрекотом цикад и далеким воем одинокого волка.

— Скоро всё изменится, Вери, — тихо сказал отец, глядя на пламя единственной свечи. Его голос дрожал от усталости. — Я откладываю понемногу. Медные эскели к медным эскелям. Через год, если урожай будет таким же, мы купим тебе коня. Не простого пахотного мерина, а породистого скакуна. Ты поедешь в Хаман. Там есть школы для счетоводов и юристов. Ты выучишься, станешь важным человеком в городе. Тебе не придется всю жизнь вытирать пот и слушать оскорбления от таких, как Галлис.

Вериан посмотрел на свои руки. Кровь под ногтями, въевшаяся грязь, мозоли.

— А как же ты, отец? Ты останешься здесь один?

— Я привык, — старик слабо улыбнулся. — Земля меня держит. А тебя она тянет вниз. Уходи, пока она не поглотила тебя целиком.

Это были последние мирные слова, которые Вериан слышал в своей жизни.

Внезапно цикады замолкли одновременно, словно по команде невидимого дирижера. Земля под ногами дрогнула. Сначала это был едва уловимый ритмичный гул, похожий на отдаленный гром, но небо оставалось кристально чистым, усыпанным холодными искрами звезд.

Вериан вышел на крыльцо, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. На горизонте, там, где проходила граница между Феменгуэем и Эврафилем, небо стало багровым. Цвет был неестественным, пульсирующим. Это не был закат и не лесной пожар.

— Отец... смотри, — прошептал Вери.

Старик вышел следом. Его лицо мгновенно побледнело.

— О боги... Это не пожар. Это магическое пламя.

Из темноты, со стороны западного тракта, вынырнули всадники. Они не были похожи на патрули короля Алинота. На них были тяжелые вороненые доспехи, которые не отражали свет, а словно поглощали его. На черных плащах золотым шитьем горел герб — десятиглавый змей, символ объединенного Эврафиля.

Они не ехали — они неслись, как карающая длань.

— Эврафильцы! Вторжение! — закричал кто-то на другом конце деревни. — В лесу огни! Они уже здесь!

Но бежать было некуда. Железный клин тяжелой кавалерии Эврафиля врезался в мирную спящую деревушку на полном скаку. Вериан увидел, как первый всадник на ходу бросил зажженную склянку в крышу дома мельника. Склянка разбилась с глухим хлопком, и фиолетовое пламя в мгновение ока охватило всё здание. Люди выбегали из домов, объятые огнем, превращаясь в живые факелы.

— Вери, в дом! Засов! Быстро! — крикнул отец, хватая старый топорик для рубки дров. Его руки больше не дрожали.

Но в дом уже входили. Дверь слетела с петель от одного чудовищного удара окованного сапога. Высокий солдат в полном латном доспехе, шлем которого напоминал морду хищного зверя, шагнул внутрь. В его руке был длинный, идеально прямой меч, по лезвию которого пробегали искры.

— Прямой приказ короля Мениска, — раздался холодный, лишенный эмоций голос из-под забрала. — Континент должен быть очищен. Живое мясо не брать. Сжигать всё: людей, скот, запасы.

Отец бросился вперед, замахиваясь топором. Это было жестом абсолютного отчаяния. Вери хотел крикнуть, остановить его, но горло перехватило спазмом ужаса. Солдат даже не сменил стойки — просто короткий, выверенный до миллиметра выпад. Сталь прошла сквозь грудь отца, как раскаленный нож сквозь масло.

— НЕТ! ОТЕЦ! — Вериан рванулся к нему, но второй солдат, зашедший через окно, наотмашь ударил парня рукоятью меча в висок.

Мир взорвался мириадами искр. Вериан рухнул на доски пола, чувствуя, как по щеке течет что-то густое и горячее. Он видел всё как в тумане: как его отец медленно оседает, как его пальцы судорожно скребут по доспехам убийцы, оставляя кровавые следы. Солдат равнодушно выдернул меч и вытер его об одеяло на кровати.

— Тут еще щенок, — сказал второй стражник, занося ногу над головой Вериана. — Добить?

— Оставь. Дом сейчас рухнет, огонь сам всё доделает. Не трать время, на той улице еще десяток дворов.

Солдат, решив, видимо, просто поглумиться напоследок, наступил Вериану на правую кисть. Раздался отчетливый хруст костей. Парень взвыл, захлебываясь собственной кровью. Легионер, увидев, что малец еще в сознании, оскалился под шлемом.

— Будешь помнить Эврафиль до конца своей короткой жизни, малец. Хотя... без пальцев ты даже милостыню не соберешь.

Он резко опустил кинжал. Острая, как бритва, сталь отсекла безымянный палец Вериана. Боль была такой нечеловеческой, что реальность рассыпалась на куски. Сознание милосердно отключилось.

Когда он пришел в себя, дом уже ревел. Потолок провис, объятый пламенем, сверху сыпались раскаленные угли. Дым был таким густым, что Вериан не видел собственных рук. Он закашлялся, чувствуя, как легкие обжигает изнутри.

— Отец... — прохрипел он.

Он пополз по направлению к телу. Его рука без пальца оставляла на полу широкий кровавый след. Он коснулся ладони отца — та была еще теплой, но пульса не было. Глаза старика были открыты, в них застыло отражение горящего потолка.

Каким-то животным чутьем Вериан понял: если он не выйдет сейчас, он сгорит заживо. Он вывалился через пролом в стене прямо в грязь.

Деревни больше не было. На месте домов стояли черные скелеты, окутанные дымом. В воздухе стоял жуткий запах — смесь гари, паленой шерсти и зажаренного мяса. Криков больше не было слышно. Эврафильцы ушли так же быстро, как и появились, оставив после себя лишь пепел.

Вериан лежал в грязи, прижимая к груди окровавленную культю. Весь его мир — честный труд, мечты о Хамане, мудрость отца — всё это превратилось в ничто за один час.

Он поднялся на дрожащих ногах. Его шатало. Взгляд упал на пепелище их дома. Среди углей что-то тускло блеснуло. Это был старый меч деда — простая полоса стали с потертой рукоятью, которую отец хранил на чердаке как бесполезную реликвию. Меч почернел, его ножны сгорели, но само лезвие устояло.

Вериан подошел и взял его левой рукой. Потом, превозмогая тошноту, переложил в правую, обрубками пальцев обхватывая шершавую кожу рукояти. Боль в руке пронзила всё тело до самого позвоночника, но он не отпустил оружие.

— Вы... — голос Вериана был похож на скрежет камней. — Я найду вас всех. Каждого из десяти королей. Я заставлю вас захлебнуться этим пеплом.

Он не оборачивался. Он пошел прочь от родного пепелища, оставляя за спиной догорающее золото полей, которое теперь никому не было нужно. Впереди были три месяца пути, Хаман и новая жизнь, в которой больше не было места доброте.