Феникс

– Спи-засыпай, мой сыночек, пусть возьмёт тебя Боженька в гости, покажет тебе свой богатый дом, да и отпустит восвояси. И увидишь ты с неба свою кроватку и себя в ней, да и мать свою несчастную рядом, и заболит у тебя сердце от тоски, и ринешься ты вниз, и проснёшься от удара об землю.

«В жизни не слышал такой странной колыбельной… – думал слуга, притаившись за ширмой со срочным посланием. – Дело не ждёт, а она колыбельные распевает. Напророчит, того и гляди…»

Наконец, маленький Карл затих. Альбреда оторвалась от его постели и обратила внимание на слугу, стоявшего с переходящим в раздражение нетерпением на лице.

– Ну, что у тебя? Всё кончено?

– Передают, что худы наши дела. Дружина вашего мужа разбита, а сам он изрублен в куски. С силой злобной, свирепой столкнулся он, да и не сдюжил. – Слуга даже не пытался смягчить тяжесть известий. – И теперь, вероятно, наёмники сюда направляются, чтобы разграбить вашу вотчину и с этой заварушки дополнительный доход получить. Так что лучше не ждать милости божьей, а собрать самое необходимое и убраться отсюда, не мешкая. Мы уже заложили карету и собрали кое-какой провиант.

– Этим всё и должно было кончиться… Говорила ему, оставь эти рыцарские глупости, времена уже не те, нудные поэмы о чести поедаются крысами в чулане, а миром правит жажда – власти, денег, крови. Так нет, выдумал себе оскорбление, ввязался в эту усобицу, и вот, получил награду. А настоящая награда достанется этому сброду проклятого Леональда. Таков итог...

– Мужа вашего уж не вернуть, госпожа, – слуга начал нервничать, – а вот вам с Карлом нужно обязательно спастись.

– Нет, Освальд, мой дом здесь. Здесь и склеп соорудим, тихий, каменный. Отдам я убийцам всё, нам с младенцем много не надо. Ничего нам не грозит, на небесного заступника уповаем и вверяем ему наши жизни, хотя они и так уже в его власти. А ты езжай, езжай, а как опасность минует, вернёшься.

Слуга неодобрительно покачал головой, но долго убеждать себя не заставил, удалившись. И вот под каменным сводом спальни воссела на трон тишина, и даже плач был бесшумен, хотя жёг горечью нутро. Лишил её Бог опоры в этой жизни, хотя он всего лишь прибрал то, что и так готово было отдаться ему в руки: болтался муж между небом и землёй, ходил не твёрдо, словно жгла ему земля ноги, и всё на небо поглядывал, как отставший от своей армии солдат воинства небесного. Не жильцы такие, жаль только, что взросление сына не увидел.

Что там? Топот ног, тяжёлых ног, множества ног… Неужто явились? Как сидела Альбреда на постели, так и продолжала сидеть, глаза лишь закрыла. Вошёл сперва один, остальные ждали снаружи.

– Чего тебе? Золота, оружия, пищи? Бери всё и уходи, – сказала вдова, ещё сильнее зажмурив глаза.

– Я победил твоего мужа, – сказал предводитель солдат, – и теперь всё его добро принадлежит нам. А дух его я сотру с лика мира, чтобы и память о нём стёрлась.

Альбреда распахнула свои глаза и заглянула в его – выпученные глаза безумца, грязное заросшее лицо. Одним ударом повалил ширму, и колыбель заплакавшего от шума Карла оказалась прямо перед ним. Словно змея бросилась Альбреда на убийцу, метясь в горло, но сильный удар по лицу остановил её бросок. Она упала на пол, затем подхвачена сильными руками и положена на постель. Смердящий бандит могучей рукой прижал её к свежей простыне, а сам позвал кого-то из коридора.

– Принеси нашего маленького дружка, – сказал он, когда помощник явился. Через несколько минут тот занёс в комнату небольшую клетку, почти всё пространство которой занимала огромная крыса. Одно движение руки, и крыса брошена в колыбель.

Всем весом навалился главарь на Альбреду. Юбки задраны на лицо, а под ними разгорается пламя. Жжёт оно, но не от телесной боли крик, это сердце надрывается в муках, а глотка помогает хозяйке не сойти с ума от вопля страдающего. Как он там, в борьбе со зверем, столь же неравной, как та, в которой бьётся его мать? Кровожаден зверь, холоден к мольбам и молитвам, равнодушен к чужой боли и знает только одну боль – своего голодного чрева. Что могут слабые ручки против когтей и зубов, что может незрелый ум против инстинкта, заточенного под одну цель? И кажется мука вечной, словно ад уже здесь, вокруг Альбреды и её сына, сгустился серными испарениями и пролился красным дождём.

Но вот дёрнулся наёмник и затих, и тишина, скинутая с трона, на мгновение вернулась. А затем встал убийца, оглянулся плотоядно вокруг себя и вышел. Стихли шаги толпы, но как заглянуть в молчащую колыбель? Нет там живого, окровавлено, разорено и недвижно.

Вдруг забилось что-то внутри, зашевелилось, зашуршало… Жив ли? – клинком взрезала мысль, и через мгновение Альбреда уже рядом. Смотрит туда, а там крыса бьётся о бортики, испуганная и растерянная, прыгает по растерзанному тельцу и царапает когтями, и теребит волосы хвостом, как недавно весенний ветер теребил и её рука. Но теперь её рука жестка. Душит она крысу, бьёт головой о стены, а хвост наглый зубами рвёт. А после минуты горя ушло всё из сердца, и нечему прийти на смену, и нет теперь во всём мире того, к чему сердцу приклониться, чёрен он и безотраден, всё равно что ад.

Бог показал Карлу землю сверху, и дом свой показал, и уговорил, значит, остаться. Если так, пусть тебе там будет лучше, мой сын, в чертогах света и радости, вместе с отцом, ты паж, а он рыцарь, отныне всегда вместе в свите владыки царства духа чистого и бесплотного, благого и справедливого. А мой дом здесь; нора в земле плодящей – мой замок; плоть творящая – моя вотчина; прах земной – моё царство.