Феномен Фонарькова

Пролог

«Достаём двойные листочки...» — внезапно преподавателя обрывает стук в дверь.

— Можно? — спросил мальчик, открыв дверь.

— Фонарьков, опять опаздываешь? — спросил учитель под смех класса.

— Да... Так можно войти?

— Да, быстрее!

— Ну так вот, достаём двойные листочки и пишем сочинение о том, как вы провели зимние каникулы!

Глава 1

Я просыпаюсь посреди ночи с единственной мыслью: «Ну и кошмар же приснился». Смотрю в телефон, чтобы узнать время. Экран ослепляюще белым светом показывает 2:47.

«Всего три часа? Ладно...»
Я выползаю из-под одеяла и направляюсь к холодильнику, чтобы попить воды.

Едва открыв дверь, я понял, что мне потребуются все накопленные навыки ниндзя, чтобы не разбудить родителей громкими шагами.

Скрытно и тихо пробравшись к холодильнику и утолив жажду, я с той же осторожностью, но уже с уверенностью возвращаюсь обратно.

«Завтра выходной, значит, можно не спать...»
Дойдя до комнаты и взяв телефон, я с ужасом смотрю на надпись «пн» под временем.

Принимаю волевое решение выспаться перед грядущим учебным днём.

«Тылынь-тылынь... Тылынь-тылынь...» — раздаётся из соседней комнаты. Крик «Ста-а-ас!» заставляет мои глаза приоткрыться.

— Ма-ам, ещё пять минут!
— Никаких пяти минут! Вставай, а то опять в школу опоздаешь!
— Да, блин...

Сначала я сажусь на кровать и, потирая глаза, пытаюсь осознать, что я такое и почему именно мне досталась эта роль школьника. А следом, через «не могу», встаю на ноги и бреду на кухню. На столе меня уже ждали мои любимые бутерброды с колбасой и сыром, а также чай.

— С сахаром хоть? — зевая, спросил я.
— Да, с двумя ложками.
— Хорошо... — потирая лицо, ответил я и плюхнулся на стул.

Сборы в школу прошли в привычном полусне, и вот я уже открываю входную дверь в подъезд и направляюсь в школу.


Глава 2

На полпути до школы холодный ветер ударил мне в лицо, и я наконец проснулся. Передо мной, так же сонно, плелось чьё-то туловище в школьной форме.

«Игорь!» — крикнул я и заставил знакомого обернуться.
— А?
— Стой!
— Ага...
— Слушай, ты о чём писать будешь? — спросил я, догоняя его. — В сочинении-то?
— А? Сочине... ага...
— Ты чё, спишь, что ли?
— Немного...
— Так что в сочинении-то писать будешь?
— Какое сочинение?! — Он резко посмотрел на меня раскрытыми, но заспанными глазами.
— Ну, это... про каникулы, которое.
— А-а-а... Да на-а-апишу как обычно, про всякую фи-и-игню.
— Классика... — вздохнул я. — Ну, тогда погнали сочинять про ёлки, санки и «самый лучший праздник».
— Ага, — крякнул Игорь. — Главное — чтоб на три листа хватило.

Дойдя до школы, мы увидели ещё одного грустного человека, который почти зашёл в этот филиал ада, но мой крик его остановил.
— Эй, Андрей! — крикнул я.
— Чего стоишь? — поддержал Игорь. — Заходи, греться. В аду, говорят, отопление хорошее.
Грустный человек медленно повернулся.
— Я, может, передумал. В монастырь пойду. Или в тюрьму. Там хоть кормят.

Глава 3

Звонок предвещал урок, а мой настрой — сон. Мне с трудом удалось оторвать голову от парты, чтобы начать впитывать новую информацию.

«Говорят, во сне материал усваивается лучше», — вдруг с последней парты донеслась чья-то шутка.

— Фонарьков! Встань!
— Светлана Сергеевна, не могу.
— Что значит «не могу»?! Встал, быстро!
— Сила тяжести сегодня работает на удивление хорошо!
— К директору! Быстро! — красная от злости, не сдерживая себя, крикнула учительница.

Класс не выдержал. Чей-то громкий «Быыыыстро!», передразнивающий её, вызвал новый взрыв хохота. Даже её грозный вид не мог остановить эту лавину.

— Ну что ж, — её голос стал ледяным, и смех поутих, — раз «сила тяжести» и общее веселье мешают тебе учиться здесь, давай проверим, будет ли оно действовать в кабинете у Николая Петровича. Поднимайся. Мы идём вместе. Я не спущу с тебя глаз, пока лично не передам тебя директору. Класс, пишите сочинение на тему «Как я провёл зимние каникулы».

«Сочинение...» — буркнул я, вырывая двойной листок из тетради.
— Машка, ты о чём писать будешь? — обратился я к соседке по парте.
— Не знаю, наверное, об игре в снежки и прогулках...
— Игорь, ты чё калякать собрался? — обернувшись, решил узнать о планах друга.
— Да хрен его знает, честно.
— Понял...

«Ладно, применяем тактический навык "суши-муши, ссу вам в уши"... ну, точнее, в тетрадь, а ещё точнее — в листок», — подумал я, начиная выводить свою прекрасную историю.

«Так... Эта зима была... Нет, какая была, она есть... э-э-э... Мои зимние каникулы начались с... Ну, допустим, гулянок с друзьями... Игра в снежки, немного всякой воды, Новый год с семьёй... э-э-э... что-то там про кота... Всё, план готов, осталось написать».

С чувством глубокого удовлетворения я вывел: «Мои зимние каникулы были очень весёлыми. Мы гуляли с друзьями и играли в снежки». Ровно три с половиной строчки. Гениально и лаконично. Оставалось только растянуть это на полтора листа.

«...Новый год с семьёй...» — написал я и задумался. А ведь это была единственная нормальная часть каникул. А всё остальное время я втыкал в телефон...
«...немного всякой воды...» — что это вообще значит? — с ужасом подумал я, перечитывая свой «план».
Ладно, про кота что-нибудь придумаю. Кот... Гашик... Он вроде спал на ёлке... Блин, Гашик — подумают, я наркоман какой-то. Не, лучше уж Васька.

Мой план дал трещину на слове «кот». Серый Васька в моём сочинении уже успел и свалиться с ёлки прямо в тазик с оливье, и украсть у бабушки селёдку под шубой, и пронести её по всей квартире, оставляя за собой след из свёклы и селёдочного сока.

«Бабушка сказала, что это на удачу, — с вдохновением писал я, — и что теперь год будет... э-э-э... очень рыбным!» Ещё две строчки. Я был на высоте.

Внезапно дверь в класс распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Фонарьков.
— Прошу прощения, разрешите присесть, Светлана Сергеевна! Сила тяжести отпустила только в коридоре!
«Что? Светлана Сергеевна тут?!» — мелькнуло у меня в голове.

Светлана Сергеевна, не отрываясь от журнала, тяжело вздохнула:
— Садись, Фонарьков. Тема сочинения — «Как я провёл зимние каникулы». У тебя есть двадцать минут.

Фонарьков плюхнулся за парту и, не раздумывая ни секунды, начал писать с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Через пять минут он поднял руку.

— Всё, готово!
— Что? — не поверила учительница.
— Готово. Можно сдать?

Она подошла, взяла его листок и начала читать. Её лицо сначала выражало скепсис, потом удивление, а потом... она рассмеялась. Тихо, про себя.

— «Мои зимние каникулы, — прочла она вслух, — были посвящены отработке тактики уклонения от вопросов родственников об учёбе и личной жизни. Я достиг в этом больших успехов. Также я исследовал феномен "новогоднего утра", когда ты просыпаешься, а праздник уже как будто и не был. Основной вывод: лучше бы я учился».

Класс взорвался смехом. Даже Светлана Сергеевна улыбнулась.
— Пять, Фонарьков. За честность. Остальные... продолжайте бороться с силой тяжести.

Я с завистью посмотрел на его листок. Вот ведь гений. А я всё про кота с селёдкой...

Звонок прозвенел так неожиданно, что я даже не сразу понял, что это конец урока.
— Сдаём тетради! — объявила учительница.
— В каком смысле тетради? Я думал, на листках, — воскликнул я.
— Тогда минус балл.
— А если листок в тетрадь вложу?
— Хорошо, вкладывай.
— Победа! — еле слышно пробормотал я, вкладывая свои труды в тетрадь.

Сдав работу, я быстро вышел из класса.

Глава 4

Звонок, неожиданный и спасительный, вывел меня из раздумий о том, как растянуть историю с котом ещё на пол-страницы. Его звук так же быстро угас, как и прозвенел.

— Игорь, ну, чё ты написал-то? — спросил я.
— Да что-что, как обычно: снежки, санки и ещё по мелочи. А ты, небось, такой же?
— Да не-е-е, у меня там целая драма в пяти актах с моим котом в главной роли.
— Понимаю. Пошли в столовую?
— Я не голоден, да и денег нет.
— А, ладно. Ну, погнали тогда к кабинету биологии...
— Пошли. Что делать-то?

По пути мы столкнулись с параллельным классом, и между нами завязалась перепалка. Нас остановил Фонарьков.

— Парни, вы чего? Совсем делать нечего? — он посмотрел на нас с какой-то взрослой усталостью. — Серьёзно? В мире столько всего интересного, а вы тут меряетесь... а чем вы вообще меряетесь?
— Сам не знаю, наверное, как обычно — из-за косого взгляда, — ответил я.
— Чего? Ты совсем оборзел? Пошли, сте... — сказал один из «бэ-шек».
— Никаких «стенка на стенку», — прервал его Фонарьков.
— А ты чё, страх потерял?
— Успокойся, шкет. Забыл, кто твоего брата на место поставил?
— Ты что ли? — усмехнувшись, спросил другой «бэ-шник».
— Могу наглядно показать на тебе, Степа, что я с ним сделал. Пойдём-ка в туалет, умоешься, а то выглядишь как чухан.
— На! — Степан резко выбросил руку вперёд, но реакция Фонарькова оказалась ошеломительно быстрой.
— Думал, я не замечу, как ты свою рученьку готовил? — удерживая его конечность, удивился Фонарьков.
— Нифига ты... — быстро произнёс я, ошеломлённый этим зрелищем.
— Обычное дело. Кстати, смотри — твои друзья разбежались, — отпустив руку Степы, Фонарьков кивнул в его сторону.
— В каком смысле? — обернулся я и начал смотреть по сторонам, не ухватив взглядом никого, кроме быстро уходящего Степана.
— Ну всё, давай, до встречи на уроке.
— Давай... — неуверенно пробормотал я.

Я остался один на один со своими мыслями. «Разбежались... А Игорь? Не его драка была, но всё же... Обидно...»

Настало время звонка. Все уже сидят за партами, как вдруг в кабинет врывается Фонарьков.
— Кирилл, опять опаздываешь? Что на этот раз? — спросила преподаватель.
— Валентина Николаевна, я проверял информацию о вреде никотина на человеческий организм путём самопожертвования ради науки.
— И что же ты узнал?
— Пока рано судить, но в целом есть некое першение в горле.
— Ладно... Садись... — сквозь зубы прошипела учительница.

Он прошёл к своей парте, прихватывая по пути взгляды одноклассников, и швырнул портфель, заставив немногочисленных зевак присоединиться к коллективному смешку.

— Так! Начинаем устный опрос! Проверим, помните ли вы что-нибудь за прошлую четверть, — резко переключила на себя внимание учительница.

«Лишь бы не я... Лишь бы не я... Лишь бы...»

— Фонарьков и начнёт, как опоздавший. Ну, давай, Кирилл, каково значение бактерий в биосфере?
— Ну... Они как народ в нашем районе. Есть хорошие — дворники, которые мусор убирают. А есть гопота — которые по подъездам шастают и проблемы создают. Но без тех и других скучно.
— Это что за ответ? Я не поняла! — под тихий хохот спросила учительница.
— Так а разве суть школьной программы — выучить материал, не понимая его, или всё же понять?
— Понять, но не так же...
— Ну, я рассказал, как понял.

После этой фразы даже закоренелые отличники еле сдерживали смех, что уж говорить обо мне.
— ТИХО! — фраза преподавателя, призванная остановить гогот, обернулась против неё самой, после того как откуда-то сзади донеслось противное, еле слышное: «Тииихаа...»

Класс было уже не остановить. Так же, как и меня.

Глава 5

Звонок на перемену прозвенел, будто выключатель щёлкнул, оборвав на полуслове гневные слова Валентины Николаевны. Класс, ещё не остывший от смеха, мгновенно ожил, но я продолжал сидеть, уставившись в учебник биологии, в котором не видел ни одного параграфа.

— Стас, ну что молчишь? — Игорь подошёл ко мне, хлопнув по плечу. — Сделал домашку по алгебре? Спишем перед уроком.

Я наконец поднял на него взгляд.

— А тебе не кажется, что мы что-то забыли обсудить? Например, то, как ты смылся у кабинета, оставив меня одного с этими «бэ-шками»?
— А... Ты из-за этого обижаешься?
— Не-е-ет. Я не обижаюсь. Это ты! Ты меня предал.
— Да в каком смысле? Там Кирюха был, он всё уладил.
— Да, уладил. А если бы нет?
— Ну-у-у... — уши Игоря покраснели соразмерно протянутой «у». — Не знаю.
— Что «не знаю»? Ты зассал, что ли?
— Да... Мне не по себе стало, вот я и ушёл, — ответил он, отводя взгляд.
— Ты мне должен, — уверенно вырвалось у меня.
— Да ты смеёшься? — Игорь посмотрел на меня круглыми от удивления глазами.
— Отвали, — сказал я, начиная собирать вещи.

После той стычки у кабинета биологии всё пошло под откос. Уроки пролетели как одно сплошное унизительное жужжание. Алгебра, физика, литература — я не слышал ни слова. В ушах стоял только свист ветра в пустоте, которая образовалась внутри, когда Игорь смотался.

Последний звонок застал меня в самом дальнем углу школьного двора, на замёрзшей скамейке за спортзалом. Туда не доносились ни возня, ни крики, ни смех. Только ветер гонял по асфальту жухлый лист и пустую пачку от сигарет. Я сидел, уставившись в свои потрёпанные кеды, и чувствовал себя таким же выброшенным мусором.

«Предал. Бросил. Слил. Подвёл». Слова крутились в голове, не складываясь в мысли. Обида была густой и тяжёлой, как смола. Хотелось, чтобы ко мне подошли, спросили «чего один сидишь?», и я бы тогда всё выложил, и меня бы пожалели. Но одновременно я дико боялся этого взгляда — взгляда на того, кого кинули в беде. Жалость была бы хуже насмешки.

— Чего один, как враг народа?

Я вздрогнул и поднял голову. Напротив, закуривая, стоял Фонарьков. Он смотрел на меня не с жалостью, а с обычным, слегка усталым любопытством.

— Отстань, — буркнул я, снова утыкаясь взглядом в кеды.

— А этот, как его... Игорь твой, где? Вам вроде как сиамским близнецам полагается быть...

От его тона — не язвительного, а констатирующего факт — комок в горле сжался ещё больнее.

— Пошёл он к чёрту, — просипел я, и голос предательски дрогнул.

Фонарьков медленно выдохнул дым, глядя куда-то в сторону спортплощадки.

— А... Ты из-за этого. Ну, да. Он трус.

Я резко посмотрел на него. Он говорил это так спокойно, будто сообщал прогноз погоды.

— Ты видел его форму? — Кирилл усмехнулся. — Он и первокласснице дать сдачи не сможет, кости хрупкие. Чего уж говорить о тех пацанах. Я думаю, он ушёл в надежде, что ты вместе с ним тихо свалишь, а я этих ушатал бы как-нибудь.

В его словах не было оправдания для Игоря. Не было и осуждения. Была лишь простая, неудобная констатация факта. Игорь — не герой. Игорь — слабый. И он поступил в соответствии со своей природой.

И тут до меня начало доходить. Это ведь не про меня. Это не потому, что я какой-то не такой, что меня можно бросать. Это про него. Про его слабость.
Обида внутри не исчезла, но её густая масса начала медленно перестраиваться, превращаясь во что-то другое. В понимание.

— Он не плохой друг, — вдруг сказал Фонарьков, бросая окурок и зажимая его каблуком. — Он просто... обычный. Таких большинство. Не жди от куропатки подвигов стрижа.

Он похлопал меня по плечу.

— Не кисни. Иди домой. Завтра всё будет выглядеть иначе.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив меня на скамейке с новой, непривычной мыслью в голове. Мыслью о том, что, возможно, одиночество — это не всегда плохо. Иногда оно честнее, чем такая вот «дружба».

Я поднялся со скамейки. Было холодно, но внутри наконец появилась какая-то опора. Твёрдая и не очень весёлая, но своя.

Глава 6

Я шёл домой тем же путём, что и утром, но чувствовал себя по-другому. Городской шум, скрип снега под ногами, огни в окнах — всё казалось чётким и немного отстранённым, будто я смотрел на мир через чистое стекло после долгой мути. Слова Фонарькова всё ещё звучали в голове: «Он просто обычный. Таких большинство».

И от этой мысли было не то чтобы легче, а... спокойнее. Как будто с меня сняли какую-то обязанность — обязанность злиться.

Поворачивая за угол своего дома, я почти столкнулся с ним.

Игорь стоял у подъезда, переминаясь с ноги на ногу, руки глубоко засунуты в карманы. Увидев меня, он вздрогнул, словно школьник, пойманный на списывании.

— Стас... — начал он, и его голос прозвучал неестественно высоко.
— Игорь, — назвал я его просто по имени, без обычного «привет» или «чё надо».

Он помялся, глядя куда-то мимо моего плеча.
— Слушай... насчёт сегодня... — он сделал паузу, подбирая слова. — Я... э-э-э... Я не хотел тебя бросать. Просто... У меня мамка больная, если я в драке поучаствую, она меня убьёт... И...

Он говорил заученную, нелепую отмазку, и это было даже немного жалко смотреть. В его глазах читался панический страх — не перед «бэшниками», а перед тем, что наша дружба, эта привычная и удобная конструкция, дала трещину.

Я молчал, давая ему выговориться. Злости не было. Была какая-то усталая ясность.

— ...И я подумал, что Кирюха всё уладит, он же крутой, а я только мешать буду... — Игорь умолк, наконец посмотрев на меня. Он ждал ответа. Оправдания. Прощения.

«Он просто обычный», — снова отозвалось во мне.

— Ладно, Игорь, — сказал я ровно. — Всё понятно.
— В каком смысле? — он не понял моего тона. В нём не было ни злобы, ни радости примирения.
— В прямом. Всё понятно. Иди домой, не мёрзни.

Я прошёл мимо него к подъездной двери, доставая ключи. Он стоял на месте, ошеломлённый. Он ждал скандала, взаимных упрёков, может, даже пару тумаков, после которых можно было бы, обнявшись, пойти пить газировку. Но он получил спокойствие. И это было для него непонятно и страшно.

— Так... мы что, теперь не...? — его голос снова стал писклявым.
— Не знаю, — честно ответил я, уже вставляя ключ в замок. — Потом поговорим.

Я зашёл в подъезд, не оглядываясь. Дверь медленно закрылась, оставив его одного в наступающих зимних сумерках. Было тихо. И в этой тишине не было ни злости, ни обиды. Было решение. Решение больше не ждать от куропатки подвигов стрижа.

Глава 7

Прошло пару дней. Мы с Игорем в школе делали вид, что ничего не произошло. Иногда сидели за одной партой, перекидывались редкими фразами по учёбе, но прежней лёгкости не было. Между нами выросла невидимая стена, и он постоянно на неё поглядывал, не решаясь проломить.

Всё изменилось в пятницу, после скучнейшего урока истории. Я уже собирался уходить, как Игорь неуверенно тронул меня за локоть.

— Стас, погоди.
— Чего? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не было ни злости, ни интереса.

Он покраснел, потупился, потом решительно сунул руку в рюкзак и вытащил оттуда смятую бумажную сумку.

— Держи, — пробормотал он, суя её мне в руки.

Я развернул. Внутри лежали два идеальных, румяных, с пылу с жару пряника, пахнущие мёдом и гвоздикой.

— Это... чё? — не понял я.
— Пряники, — заявил Игорь, как отличник у доски. — Бабушка пекла. Я... я тебе их отложил. Два самых ровных.

Он стоял, не зная, куда девать руки, и смотрел на меня с таким напряжённым ожиданием, будто от моего следующего слова зависела вся его жизнь.

И тут меня вдруг пронзило. Это же не просто пряники. Для Игоря, чья бабушка вечно ворчала на его прожорливость, отложить и принести два самых ровных — это был не денежный, а личный, душевный штраф. Его собственный, корявый и неумелый, но искренний способ сказать то, что словами у него не выходило.

Я отломил кусок от одного пряника. Он был тёплым, рассыпчатым и невероятно вкусным.

— Ну? — спросил Игорь, не выдержав.
— Вкусный, — сказал я, и впервые за несколько дней посмотрел на него не как на проблему, а как на старого знакомого.
— Да? — его лицо просияло. — А тот, второй, там ещё больше глазури, я специально...
— Игорь.
— А?
— Всё нормально. Спасибо.

Мы вышли из класса вместе. Стена всё ещё была, но в ней появилась дверца. Небольшая и пока не очень надёжная, но она была.

— Слушай, — он снова заговорил, уже увереннее, пока мы шли по коридору. — Я вчера в том гараже, за школой, нашёл старую покрышку. Может, подожжём после уроков? Как в прошлом году?

Я вздохнул. Он снова был тем самым Игорем. Не героем, не предателем, а просто Игорем. Слабеньким, трусоватым, но готовым отдать два самых ровных пряника.

— Ладно, — согласился я. — Только спички ты искать будешь.

Внезапно дверь ближайшего кабинета химии распахивается, и оттуда выскакивает Фонарьков с дымящейся колбой в руках. Он пробегает между нами, задевает плечом, и один пряник падает из рук Игоря на пол.

— Эй, мои... — начинает Игорь.

Фонарьков останавливается, смотрит на разбитый пряник, потом на Игоря, потом на меня. На его лице — не извинение, а научный интерес.

— Пряники, — констатирует он, глядя на свёрток в моих руках. — Бабушкин архетип. Материализованное раскаяние. Интересный социальный ритуал.

Игорь замирает, не зная, как реагировать.

— Я... это...
— Не оправдывайся, — Кирилл поднимает руку. — Ты поступил мудро. Сахар и корица куда эффективнее восстанавливают нейронные связи, отвечающие за дружбу, чем любые слова. — Он переводит взгляд на меня. — А ты молодец, что принял. Отвергнутое подношение оставляет горький осадок, сравнимый с невыученным уроком.

Фонарьков достаёт из кармана жвачку и протягивает Игорю.
— Компенсация. Мятная. Она, в отличие от пряника, обладает упругостью. Меньше шансов разбиться.

И он убегает дальше по коридору, оставив нас в лёгком ступоре. Неловкость от разговора полностью развеяна, и мы, просто смотря друг на друга, начинаем смеяться.