Февраль

Февраль - месяц лукавый, промежуточный, ни рыба ни мясо, как в народе говорится. С одной стороны, кажется, ещё зима во всей своей ледяной красе, сугробы по самые маковки молодых ёлочек, морозец по ночам так и щиплется, словно озёрный бес за голенища. А с другой - чует уж сердце, чует старая кость: недолго ей, метелице-государыне, полновластной хозяйкой быть. То солнышко, словно красная девица из терема, выглянет робко сквозь серую вату туч, блеснёт разок-другой и спрячется. То в мертвенной, казалось бы, тишине лесной, капля с сосновой лапы, отогретой днём, сорвётся да в снег звонко шлёпнется - первая, нетерпеливая, словно пробный тихий удар ходиков перед началом нового хода времени.

- Эх, снега-то, снега, навалило в этом году! - прошептал старик беззвучно, оглядывая сугробы, что высились вокруг него, сровняв все кочки и промоины. - По самые нижние сучья. Тяжко зверью лесному, ох как тяжко.

Поутру, ещё когда было совсем темно, и вышел он по обыкновению своему. Человек пожилой, лицо его, изборождённое морщинами, подобными лесным тропкам, не носило особой суровости, а лишь спокойную, внимательную умудрённость. Глаза, серые, под густыми седыми бровями, глядели зорко и приветно, как глядят на старого знакомца. Одежда на нём - нехитрая, походная, полушубок поношенный, валенки, да рукавицы простые. А за спиной, на широком ремне, покоилось гладкоствольное ружьишко, старое, но выхоленное, с лоснящимся прикладом от долгого касания руки. Не за добычей, понимаете ли, носил он его. Совсем не за тем. Ружьё было ему, как посох страннику - для опоры, для порядка, для некоего чувства спокойной, ненасильственной силы. С ним он чувствовал себя не хищником, а частью лесного устава, где всяк вооружён чем может: зубом, когтем, хитростью. А он - вот этим.

Лыжи его, широкие, охотничьи, бесшумно резали снег, подёрнутый за ночь ледяной корочкой. Шёл он неспеша, развальцем, привычно обходя знакомые приметы. Вот кривая берёза, склонившаяся над тропой, словно старушка у колодца. Вот огромный валун-ледовик, в который всегда бил молнии, весь в шрамах да пятнах лишайника. Вот бурелом, где лоси любят поутру кормиться да спины чесать. Тропа была запорошена позавчерашним снежком, но он шёл безошибочно, будто читал по складам давно заученную, милую сердцу книгу. И читал не только следы на снегу, но и тишину. Ту самую, полновесную, звонкую тишину зимнего леса, что внутри рождает не пустоту, а наполняет душу неспешным, ясным думьём.

Выбрался, наконец, на открытое место — к Кривому озеру. Так оно звалось в народе с незапамятных времён. Говорили, на дне его часовня утонула во времена лихолетья, и по сей день в безветренную погоду благочестивые люди слышали порой тихий колокольный перезвон. Озеро лежало в лесной глуши, точно в огромной чаше, скованной теперь белоснежным, неподвижным льдом и припорошенным снегом. Заснеженные сосны-великаны стеной стояли вокруг, темнея густой хвоёю на фоне светлеющего неба. Как молчаливая стража.

Старик воткнул лыжные палки в снег, снял рукавицу и ладонью провёл по лицу, сгоняя иней с усов. И замер. А тут и поземка, всю ночь заметавшая следы закончилась. И заря, будто дождавшись окончания, разворачивать свой небесный театр начала.

Сперва на востоке, над зубчатой каймой леса, казавшаяся беспросветной тьма стала размываться, синеть. Облака, что всю ночь напролёт нависали хмурой, однотонной пеленой, вдруг ожили, зашевелились по краям, окрасились снизу в тёмно-лиловый, потом в пепельно-розовый цвет. Они походили теперь на тяжёлые, раздвигаемые невидимой рукой пологи шатра. А в прореху ту, бархатную, всё ширившуюся, полился свет - ещё неяркий, размытый, стыдливый. Не тот косой, колкий, январский свет, что бьёт в глаза, как иголками, а какой-то мягкий, раздумчивый, милостивый. Ложился он на белое полотно снегов, укрывавшее озеро, и тот покров загорался изнутри: сперва нежно-розовым, как щека ребёнка от морозца, потом персиковым, потом золотистым, и наконец, там, где луч падал прямо, - ослепительно-белым, живым. Иней на ветвях сосен, на макушках елей, что по берегу росли, вспыхнул миллионом крохотных алмазных огоньков. Словно кто невидимый щедрою рукою рассыпал по лесу бриллиантовую пыль. Каждая веточка, каждая хвоинка отозвалась сиянием. Лес на миг приукрасился, будто перед праздником.

И в ответ его размышлениям, весь берег перед ним был испещрён тайными письменами. Вот тут петляла, путано и нервно, заячья тропа - то широкие прыжки, то вдруг суетливое мельтешение на месте.

- Беляк… - определил старик. - Пуглив, голоден. Кору с осинок обдирает.

Чуть дальше тянулась чёткая, неспешная цепочка — два аккуратных отпечатка в линию. Лиса. Шла себе, похаживала, ища мышиную норку под снегом. Хитрая кума, не спешит, знает, что с терпение всё добудет. А там, у самой кромки леса, отпечатались глубокие, ушедшие в снег по пазанку, лосиные копыта. Зверь огромный, тяжёлый, шёл, проламывая наст. Искал, должно быть, молодую поросль или сосновый лапник.

Видел старик и мельчайшую паутинку мышиных следов, и бороздку от пробежавшей под снегом полёвки, и чёрные точки у коряги - здесь тетерева ночевали, зарывшись в снег от стужи. Вся жизнь лесная, скрытая от праздного глаза, как будто выписана на белой скатерти снега свою ежедневную, тяжёлую повесть. Кипела она, эта жизнь, под белым саваном. Боролась, искала, терпела.

И не было в сердце старика ни охотничьего азарта, ни простой жажды добычи. Стоял он, как некий молчаливый свидетель, как старец перед раскрытой летописью, где каждая буковка-след была жива и значима.

- Держитесь. - мысленно говаривал он невидимым тварям. - Держитесь, твари Божьи. Скрипите зубами, крепитесь. Самые лютые морозы-то уже отыграли, отступают, чуете? Солнышко-батюшко набирает силу потихоньку. Переморите эту ужму и доживёте до зелёной травки.

И впрямь, воздух, что ещё вчера обжигал лёгкие при глубоком вдохе, нынче был лишь крепко прохладен, свеж, бодр. В нём уже не чуялось того стального, безжалостного мороза, что обездвиживает всё живое. Пахло теперь иначе: не одной стерильной снежной чистотой, а сложнее. Чуялся смолистый, живительный запах сосновой коры, отогретой днём. Даже снег пах не просто холодом, а каким-то чистым, водным простором. Предвестие.

Облака, не в силах более противиться натиску света, расступались всё шире, как ворота перед незримым, но могучим воеводой. И вот, наконец, край огненного диска показался над самой тёмной полосой леса. Не просто свет, а само Солнце, февральское, ещё не жаркое, но уже небесно-властное. Широкий, величавый столб чистого золота упал прямо на середину озера. Снежная равнина вспыхнула, заиграла, превратилась в ослепительное, неземное зеркало, в котором отражалось теперь само небо - уже голубое, светлеющее. Иней на деревьях засверкал так, что глазам больно стало. Словно весь лес зажёг свечи. Хором.

Сердце у старика в груди тихо и радостно дрогнуло. Вот оно. Февраль - он и есть тот самый мост. Мост от стужи к теплу, от белого безмолвия к зелёному, шумному говору, от сна - к пробуждению. Стоишь на этом мосту, на самой середке, и видно тебе отчётливо и то, что позади осталось - сугробы, метели, трескучие морозы, и то, что впереди, за дальним лесным краем - капель, проталины, первая трава, гомон птичий. И не страшно на нём стоять, когда видишь оба конца. Когда понимаешь, что всё в этом мире идёт чередом неизменным, установленным свыше. Холод сменяется теплом, ночь - днём, а после трудной зимы непременно придёт весна. Эта мысль была простая, но от неё на душе становилось светло и покойно.

Вздохнул он полной грудью, и пар от дыхания, густой, белый, уплыл в лучах восходящего солнца лёгким, зыбким облачком, растворившись в синеве. Повернул он лыжи свои, оставив за спиной озеро, уже вовсю купавшееся в ликующем золоте. Обратная дорога к одинокой избушке на краю деревни казалась теперь легче.

Шёл он, и слух его, отточенный годами, улавливал теперь новые звуки пробуждающегося мира - где-то с ветки сорвалась тяжёлая шапка снега с мягким пыхом. Звонко, на разные лады закапало с еловых лап. У самого края тропы, в кусте можжевельника, встрепенулась и прочирикала сонно первая синичка, тоненько, но бойко. И каждый звук этот был не просто звуком, а кирпичиком, складываемым в мост от зимы к весне. Старик добрался домой уже в темноте, по морозцу. Но какая лепота на небе стала видна в стылом и прозрачном воздухе!!! Не даром прогулка прошла...