Фея

Лето для Кати Асмаловской стало временем бесконечных открытий. Лес, ферма, даже собственный двор — всё было наполнено жизнью, которую она наблюдала с серьёзным, внимательным взглядом натуралиста, полученным от приёмного отца. Девочка знала все норки, все гнёзда, все тропинки. И всё же самое большое чудо оказалось не в чаще, а прямо под окном её комнаты.

Сперва внимание привлек старый кривой водосток, отбитый ещё прошлой осенней бурей. Папа-Асмаловский всё собирался его починить, да как-то руки не доходили. А в щель под отставшей жестью кто-то въехал.

Катя заметила новую жиличку утром, когда поливала герань на подоконнике. На краю лужицы, оставшейся после ночного дождя, прыгала птичка. Небольшая, изящная, с чёрно-белой головкой, серой спинкой и длинным, невероятно подвижным хвостиком, который она то и дело вздергивала вверх. Птица не шагала по тропинке, а именно прыгала на своих тонких лапках, будто танцуя, и с каждым прыжком её хвост делал кивок — трясогузку.

Катя замерла, боясь спугнуть. Птичка, закончив пить, вдруг взлетела и села на край крыши как раз над тем самым водостоком. Она огляделась, и её чёрный, будто нарисованный глазик на мгновение встретился с Катиным взглядом. Потом, не испугавшись, она юркнула в щель под жестью. У неё там было гнездо.

С этого дня у Кати появилось любимое занятие — наблюдать за трясогузкой. Девочка назвала её Феей. Имя подходило идеально. Фея была воздушной, быстрой и казалась воплощением лёгкости. Трясогузка целыми днями сновала по двору, ловя мошек в воздухе, а вечером неизменно возвращалась в свой «домик под жестью».

Самым трогательным был её ритуал водопоя. Катя держала в вольере у белого рябчика Призрака небольшую плошку со свежей водой. И Фея, словно зная, что это самый чистый источник, регулярно наведывалась в гости. Она подлетала, садилась на край кормушки, несколько раз дёргала хвостом, оглядывая неподвижного, как статуя, Призрака, а потом, наклонив головку, делала несколько быстрых глотков. Рябчик лишь поводил в её сторону своим розовым глазом и возвращался к своим мыслям. Птицы не стали друзьями, но между ними возникло какое-то вежливое, дистанционное соседство.

Катя рассказывала о Фее всем: папе Асмаловскому, егерю Егору, который заезжал с подарками, даже суровому деду Каинову, когда тот однажды зашёл навестить. «У меня под окном фея живёт», — говорила она, и взрослые улыбались её восторгу.

Лето пролетело в созерцании этого маленького танца. Катя видела, как Фея приносила в гнездо травинки, как отчаянно отгоняла ворону, заинтересовавшуюся её жилищем, как купалась в той же лужице, взбивая крыльями фонтанчики брызг. Но птенцов Фея так и не вывела. То ли что-то случилось с первой кладкой, то ли она была ещё слишком молода. Но это не делало её менее заботливой или менее красивой в глазах девочки.

А потом пришла осень. Воздух стал прозрачным и холодным. Однажды утром Катя, как обычно, подошла к окну. Двор был пуст. Никаких прыжков, никакого мелькания чёрно-белого хвостика. Она выбежала на улицу, заглянула под водосток. Пусто. Фея улетела. Строго по календарю, как и положено перелётной птице, на юг.

Впервые за долгое время Катино сердце сжала тихая, но понятная грусть. Она знала, что так надо, что это природа. Но всё равно было пусто. Даже Призрак в своём вольере, казалось, смотрел на опустевшую кормушку для воды чуть более задумчиво.

Зима была долгой. Катя помогала ухаживать за животными, училась рисовать у фермера Пустышкина, читала книги о птицах. Но иногда, глядя на водосток, заваленный снегом, она тихо шептала: «Вернись, Фея».

И Фея вернулась.

Это случилось в один из тех ярких, по-настоящему весенних дней, когда с крыш уже звонко капало, а воздух пах талой землёй. Катя вышла во двор покормить Призрака. И вдруг с крыши раздался знакомый, отрывистый, двухнотный позыв: «чи-лик! чи-лик!».

Девочка подняла голову. На самом краю водостока, на том самом месте, сидела та самая трясогузка. Немного похудевшая после долгого пути, но всё та же — с чёрной маской на глазах, серой спинкой и тем самым длинным, беспокойным хвостиком. Она смотрела на Катю, быстро дёргая хвостом, будто говорила: «А вот и я! Дома!»

Радость, хлынувшая в Катино сердце, была такой яркой и тёплой, что у неё даже перехватило дыхание. Девочка не кричала, не прыгала, боясь спугнуть животное. Катя просто замерла, и слёзы счастья выступили у неё на глазах. Набравшись смелости, Катя протянула руку, ладонью вверх, хотя знала, что Фея не сядет.

— Здравствуй, — прошептала она. — Я так ждала тебя. И Призрак тоже, хоть не признается.

Фея, покивав ещё раз хвостом, снова юркнула под знакомую жесть. Проверить старый дом, начать готовить его к новому сезону. А может, в этом году всё сложится иначе.

С тех пор весна для Кати началась не с подснежников и не с капели, а с отрывистого «чи-лик!» над крышей. Фея снова стала частью двора, частью её мира. Она снова пила воду у Призрака, снова танцевала на лужайке, ловя первых весенних мошек.

И Катя поняла одну простую и удивительную вещь. Камерное чудо — ничуть не хуже большого. Оно спокойно останется маленьким, хрупким и продолжит улетать на зиму в тёплые края. Но если оно возвращается — вот оно, твое чудо. Чудо верности месту, ритму жизни. Чудо встречи. И это чудо, эта маленькая чёрно-белая фея с вечно танцующим хвостом, было теперь её личным, самым дорогим обещанием весны. Обещанием, что жизнь продолжается, и в ней всегда есть место для красоты, лёгкости и возвращения домой.

А потом Фея вывела птенцов.