Фейерверк

Добрая, чарующая воображение зима праздновала своё наступление. Да и люди ждали её очень долго. Конечно же, ради праздников, веселья и безудержного смеха детей на ярмарках некоторые взрослые отдали бы многое, если не всё. Именно зима давала начало всему искреннему в людских сердцах. И продолжала столь замысловатые традиции праздника установившиеся для всех на Земле. Все смыслы содержащиеся в зиме невозможно раскрыть, так она многогранна, но кое-что в ней нужно видеть обязательно – душа. Только благодаря ей в один из холодных зимних дней, когда хлопья снега располагаются ровной пеленой по всей округе, можно заметить крапинки блеска, которые зима бескорыстно дарит человеку. Чтобы тот любовался, восхищался и наконец-то был счастлив. Только она способна раскидать эти крапинки света повсюду, не обидев никого.

Так и в деревне Велково неподалёку, крапинки восхищали народ. Что уж и говорить, человек сам по себе это удивительный мир полный красок, а целая деревня есть полотно, художником, которого каждый является сам. Подумать только, что деревенский уклад жизни на самом деле и не отличается от городского. Здесь также присутствует ярмарка наполненная доверху продуктами, что дурманят своим приятным ароматом заставляя подойти к полкам. Привлекают внимание и деревянные дома, в отличии от городских, из труб которых выходит слегка черноватый дым изящно переливающийся на фоне кристально чистого неба. Есть и детвора с простыми, но подобно небу искренними улыбками передающими и главную цель зимы. Но это чудесное место не просто деревня в её обычном понимании, это целый мир со своей многовековой историей, которая заслуживает быть услышанной.

И услышанной не только жителями Велково передающими её из поколения в поколение, но и другими людьми. Странниками, чья жизнь полна удивительных впечатлений и рассказов. Людьми, чья страсть в познании всего нового и теми, кто погружён историей, как эпохальной, так и самой простой. Именно они заслуживают знать прекрасную, в некоторых местах печальную, возможно, даже удивительную тайну. Что сокрыта местными ревностно таившими её на протяжении сотен лет. Много кто знает истину этого места и много кто наслышан, но определить настоящую историю почти невозможно. Лишь единицы способны рассказать её, но они живут одни и никто их оттого и не спрашивает.

Так величественный день повидавший бурю эмоций и событий близился к вечеру. Неожиданная вьюга словно тысяча песчинок разлеталась в воздухе и попадала в тех, кто не успел скрыться от неё в доме. Одним из таких прохожих, кому не повезло появиться на улице в это время оказался Алексей Семёнович Уваров. Статный мужчина лет шестидесяти пяти с полной уверенностью в глазах и теле. Его курносый с бугорком нос напоминал остроконечную ладью вышедшую из Адриатического моря, а уголки губ столь тонкие, будто напряжённые до предела струны арфы, что вот-вот порвутся, подчёркивали его утончённый образ. Родинка на правой щеке и распахнутые длинные ресницы прикрывающие голубоглазые очи, слегка омалаживали сухую и морщинистую кожу. Однако, осанка выдавала в нём человека старой закалки. Уваров вечно горбился, забывая расправлять плечи и часто задумывался, пока куда-то шёл.

Вот и сейчас он уходил с рынка снова задумавшись о смысле купленных им вещей. Среди которых были и ёлочные игрушки, и фейерверки, и маленькая милая кукла, и небольшой свитерок коричневого оттенка. Алексей Семёнович рассуждал так, что ёлочные игрушки нужны ему для украшения и без того красивой настоящей ели. Фейерверк нужен, чтобы порадовать родственников, которые обещали приехать с дня на день. Куклу он хотел подарить его столь же милой внучке, сожалея, что до сих пор не смог увидеться с ней. А свитерок он приберёг для себя, чтобы подложить под ёлку и создать атмосферу праздника. Всё-таки Уварову хотелось хоть и на старости лет, но продолжать верить в новогоднее чудо уступающее место обыденной жизни с каждым новым днём. Это чудо уходило не просто потому что он переставал верить, а потому что с каждым годом родные стали приезжать к нему всё реже. Только это ранило сердце мужчины, что он больше никогда не увидит тех, кто ему дороже всего.

Из такого состояния Алексея смогла выбить только пурга сменившая вьюгу. Старик понял, что не дойдёт до своего домика в лесу целым, поэтому постучал в первую попавшуюся дверь.

Стук. Стук. Стук.

Три отрывистых удара всколыхнули тишину царившую за дверью и воспалили тихие перешёптывания о том, кто это может быть. Алексей Семёныч, как его было принято называть в деревне, был обладателем на редкость тонкого слуха и мог различать всё, что было даже в двадцати метрах от него. В частности, поэтому он без труда смог понять, что к нему настроены скептически. Всё-таки, скрипучая дверь начала приоткрываться и из неё высунул голову мужчина средних лет с большой седовласой бородой и не менее седыми волосами. Его лицо выказывало отчётливую сонливость, а рука державшаяся за дверь – подрагивала.

— Ох, Фёдор Михалыч, простите меня. Я попал в эту ужасную пургу. Скажите, я могу у вас её переждать? – почти мгновенно выпалил Уваров и установил пристальный взгляд на собеседника.

— Уваров? Вы ли это? – мужчина протёр глаза и прищурился рассматривая знакомого. – Боже мой! Скорее заходите!

— Благодарю вас!

Хозяин дома благодушно отошёл в сторону и открыл дверь на распашку. Она издала неприятный скрип, который обычно режет слух старика, но сейчас он почему-то остался без внимания. Знакомство с домом было положено, хоть он и бывал здесь раньше. Вся обстановка говорила о том, что мужчину не ждали в этот час. И недопитое кофе в фарфоровой чашечке, красота, которой привлекала внимание более остального. И осевшая пыль на стеллаже с книгами, располагавшемся в прихожей. И простые пледы, в которых были укутаны все члены семьи, кроме отца. Но всё-таки место благородное. Приди Алексей Семёнович чуть попозже, наверняка он бы не заметил чашечку с кофе, ведь хозяева не любили пить его много. Не заметил бы и пыли, так как Уваров по собственной памяти знал, что Фёдор Михайлович любил чистоту. Да так любил, что и самовар порой блестел точно бронзовым отливом. Да так сиял, что гордостью всё существо хозяйское пробирало. И не заметил бы старик пледов, потому что натопили бы печку так, что не дом был бы, а целая баня русская.

Дверь резко захлопнулась. И буйный ветер перестал пробирать до дрожи. Фёдор Михайлович отдышался немного, ибо был обладателем достаточно широкой груди или же с грубостью говоря был "полноватым". Его купленный по специальному заказу халат неизменно оставался на нём. Как сообщал сам Фёдор с особой гордостью: "С Москвы привезли, можешь представить?". Уваров больше по рассеянности, чем из-за плохой памяти терял в закоулках сознания его фамилию. Но диковинный халат не потому диковинный, что создан в Москве, а потому что инициалы имеет. Да и какие, вышитые с ребристой тесёмкой золотистой две буквы и одна фамилия – "Ф.М. Ломотев". Так и вспоминал Алексей Семёнович, каждый раз любуясь одеянием. Да какой цвет у халата, жена его Никифурушка всё никак глаз свести не может от тёмно-алого бархата, что старик только поддерживал безучастно подглядывая. Ломотев, конечно, цинник страшный, да и чистюля редкостный, но жена и ребёнок его за это не попрекают. Любят дурака, а он их любит. Так и живут, душа в душу.

Любил к ним Алексей Семёнович заходить, да только чаще всего по нужде. У Ломотева всегда дома была лопата лучшего качества привезённая из командировки с Санкт-Петербурга. Там-то люди на совесть делают, не как попало. Да, впрочем и запамятовал Уваров прояснить самому себе, что господин Ломотев был раньше моряком и ходил в дальние рейсы, чтобы в старости не чувствовать себя бедно. До мозга костей цинник, как оценивал его сам Семёныч. Но и сегодня нужда не обошла бравого лесника и теперь целый день, а то и ночь ему придётся оставаться в гостях его хороших знакомых. Хорошо ли это? Уваров бы ответил утвердительно, если бы это были самые близкие ему люди, он так по ним скучал, что и не мог заметить, как обесценивает человеческую натуру других людей. В его руках так и оставались подарки, что были куплены им на ярмарке, так как были для тех самых близких людей.

— Прошу вас, не стойте на проходе, тут всё ещё дует! – с лёгкой хрипотцой в голосе прибавила Никифурушка.

— Да-да, премного благодарен.

После этих слов Уваров быстро, насколько позволяло здоровье разделся и прошёл в гостиную, где его уже ожидала супруга Фёдора Ломотева. Очень энергичная по своей сути женщина слегка за сорок с всегда припудренным носиком и выразительными скулами. Её ветвистые кудри рыжего цвета часто цепляли взгляды прохожих, внимание, которых ей только льстило и заставляло смущаться. Она уже успела выйти за муж и родить ребёнка, что по-видимому очень сковывало её невероятный потенциал, который ей пришлось перенести во множественное изучение книжных образцов классики. Ей хотелось знать всё, если она не могла двигать всем. Как вывел для себя Алексей Семёнович "идеалистка" неприемлющая для себя участи бедной женщины, как духовной так и физической. В любви супруга была настоящей топилкой, обогревавшей и мужа, и сына. Что уж говорить, тот самый пыльный стенд с книгами был пылен не от того, что к нему не прикасались, а оттого, как скоро на него возвращали все одолженные экземпляры. Она собирала личную библиотеку и старалась дать сыну всё лучшее, что могла дать мать своему ребёнку. В заголовках её книг мерцали такие авторы, как Шекспир, Гомер и прочие зарубежные классики с мировым именем.

— Как вам не повезло, Алексей Семёнович. Такая пурга у нас редкость. – продолжила диалог супруга Ломотева и решила посоветоваться – Что скажешь дорогой?

— Весьма прискорбная ситуация – поддакнул супруг.

— Миша, поздоровайся с дедушкой Лёшей!

— Да, мамочка! Здравствуйте, дедушка Лёша. – проговорил мальчик лет десяти и засмущался убежав в другую комнату.

— Алексей Михайлович? Алексей Михайлович! – вновь вклинилась в разговор Никифурушка.

— Ах, да. Простите, я задумался. – Уваров ни на секунду не прекращал думать о том, как прекрасно будет запустить фейрверк вместе с внучкой.

— И о чём же?

— Вы знаете, я думаю, что человеческая суть имеет определённую цель. Посудите, если человек не имеет цели, к чему же он тогда прийдёт? Правильно, ни к чему. И вот я додумываю, что будет, если цель окажется бессмысленной? Значит и жизнь была тоже бессмысленной...

— Вы так ловко умеете болтать на отвлечённые темы, но если вам действительно интересно. Я думаю, что человек может жить бесцельно, ведь часто его счастье не в цели, а в удовольствии от жизни. Она настолько коротка, что часто мы не можем найти цель, но это же не значит, что наша жизнь была бессмысленной. – подвела итог Никифурушка и чётко указала на окно в другой комнате.

— Позвольте, куда вы указываете? – Уваров резко соскочил с темы дискуссии, зная, что не будет согласен с Ломотевой, возможно, никогда.

— Вы не против, если мы сходим посмотреть на то, что происходит за окном. Мне такая усталость сидеть на одном месте.

— Конечно нет, идёмте же. – второпях старик быстро поднялся и оставил на сиденье свои покупки.

Буквально пару незначительных шагов отделяли гостя и хозяйку от окошка выявлявшего всю смелую наружность зимних реалий. И им не составило трудности добраться, и уже вглядываться на широкий простор природы и других домов в отдалении. Их разговор, затянувшийся не настоль долгий период, однако лишил счета времени, а ведь давно повечерело. На фоне тёмного, слегка избитого фона с улицы промелькнули звёзды. Еле видимые через непрекращающуюся пургу.

Звёзды. Существа столь красивые, излучающие свет и дарующие миг надежды на грандиозность будущего. Только представь, что не ты любуешься их дивным блеском, а они тобой. Каждый огонёк света из миллиона наблюдает за твоими успехами, считает тебя важным за то, что ты просто существуешь. А любит тебя таким, какой ты есть на самом деле. И неважно на каком расстоянии, звёзды всё равно видят тебя, даруют свет, ориентир без которого жизнь не кажется жизнью. Даже дают иногда побыть в одиночестве, поразмыслить скрываясь в ночной тьме. Всё это лишь в обмен на безграничную теплоту твоего сердца, на ту любовь, что без лишних слов готово принять свет к себе в близкие друзья.

<<В мыслях Алексей Семёнович подметил, что нет ничего прекраснее звёзд. Они любопытнее, изысканнее, величественнее чем любой, даже самый хороший человек на этой земле. И самое главное - ближе. Человечеству, проще быть на одном уровне со звёздами, чем с друг другом. И все это знают. Старику тоже хотелось прямо сейчас оторваться ногами от деревянного пола, отправиться в полёт через дома, людей, облака и представить, будто звезда самый близкий друг. Забыть, что другие приносят ему страданья. Что в других он видит членов семьи, что оставили его в вечном одиночестве. И только жадные обещания, что они когда-нибудь увидятся вновь, ранили ещё больше. Так и пронеслось одной мыслью, что человек не заслуживает боли. Что боль ломает человека не физически, а больше духовно. Тем самым унижая его жизнь>>

Лёгкое похлопывание по плечу вернуло к ритму Уварова и он обернулся на необычный жест. Сзади, будто из ниоткуда появился Фёдор Михайлович, державший в руке, казалось бы ту же фарфоровую чашку с кофе. Но, как выяснилось буквально в тоже мгновение, всё это ни более, чем сервиз. Ведь на тонком столике у окна стояла ещё одна, точно такая же чашечка, наполненная до краёв.

— Вот и кофе у стола, прошу вас. – с лёгкой, можно сказать и вовсе с ехидной улыбкой Ломотев указал на стол.

— Спасибо вам, я даже не знаю, чем благодарить. – вежливо отозвался Семёныч, аккуратно взяв чашку кофе. – Ох, и даже не горячее, тёплое. Я такое люблю.

— Тоже предпочитаю такой кофе, им и обжечься нельзя. Впрочем, я смотрю вы наблюдаете на что-то иное.

— Вы правы, мы с вашей женой, так и любуемся на звёзды. И я думаю, как вероятно мы с ними одинаковы.

— Одинаковы? – несколько удивился Фёдор Михайлович, выхлебнув кофе больше обычного. – В чём же наша схожесть с ними?

— Их миллионы, как и людей. Когда они видны нам на небе, то их практически невозможно отличить друг от друга, но при этом каждая уникальна. Мы ведь тоже уникальны по своей природе. Да и звёзды также затухают, проходя свой жизненный цикл. Разве всё это не есть мы? – рукоплеская и чуть мечтательно выражаясь, промолвил старик.

— Отчасти вы правы, Алексей Семёнович, но ни одна звезда не сравнится с гением человеческой мысли. Слышите? Ни одна она не способна к творчеству, не способна думать, не способна жить по-настоящему.

<<Порой такая жизнь никчёмнее, чем простое существование – вновь проскользнула одинокая мысль и быстро скрылась, словно тень чего-то важного>>

— Я считаю, что именно они вдохновляют нас творить. Они наши верные спутники, как Полярная звезда для потерянных. И в этом их прелесть!

— Не могу не согласиться, думаю мы прийдём к заключению с вами, ха-ха-ха. – почти, что умиляясь собственной речи и умению заключать сделки Фёдор расхохотался.

— Ох, простите, что прерываю. Но я забыл в гостиной свой мешок. Я всего лишь на секундочку и скоро вернусь к вам. – протараторил Уваров спешно убирая чашку и уходя.

— Да, конечно. Жаль, что вы прервались на самых интересных рассуждениях, я и вовсе не хотела вступать в ваш разговор. – вклинилась на секундочку Никифирушка.

Сумбур поглотил мысли Алексея Семёновича, как бы предвещая об опасности. Мешок вмещал в себя такие важные вещи, что ценность их старик просто не мог вообразить. И потерять это из виду, даже на секунду, проявлялось ликованием бесовских мыслей о пропаже. Вот он подошёл к сиденью, где каким-то образом мог оставить злополучные вещи. Оставить их один на один с непонятной угрозой, витавшей в воздухе этого дома. Уваров напрягся взглянув на то место, где должен был лежать мешок. Напрягся и ещё больше, не обнаружив его там. Что всё это могло значить? Кто мог взять его никому ненужный мешок? И ответ вдруг разом осенил голову – этот робкий мальчик, Миша. Обвинение переросло в паранойю и он начал метаться из угла в угол в поисках комнаты ребёнка. Вдруг, он случайно сблизился с какой-то дверью и начал вслушиваться, чувствуя, что она та самая. Само собой он дёрнул ручку, поддаваясь неумолимому желанию вернуть свои вещи. Дубовая, массивная дверь отворилась и Алексей Семёнович смог наблюдать такую картину: детская комната полная игрушек, кромешная чистота так присущая Никифурушке и беззаветный мальчик, что разворошил чужую сумку и игрался с её содержимым.

В деревне Велково было так поведено, что чужие вещи взять значит всех не уважать. Было ли сейчас это в оставшихся сединах старика или тоска одолевала его, но он видел ужасающую картину. Ёлочные игрушки бились друг об друга и краска уже почти осыпалась с них, валявшаяся кукла страдальческим взглядом озирала комнату, словно осознавая, что ей ободрали все волосы, а свитер был и вовсе растянут на полу так, как подкладывают шкуру медведя после славной охоты. Только фейрверк оставался нетронутым, валяясь около куклы, как ненужная и неинтересная игрушка. Все эти действия пробуждали в старике неподдельную ярость, которая выплеснется вот-вот. Так и произошло, раздирающий крик оглушил дом, это было всё для его родных и он всё потерял в одночасье. За криком последовала брань на мальчика, жёсткое отчитывание за проделку, что ребёнок не выдержал и заплакал.

Конечно, родители успели прибежать тогда, когда уже всё действо было в самом разгаре и в бушующей схватке между Алексеем Семёновичем и Мишей разняли обоих и уже только и могли, что возмущаться реакции старика.

— Что вы себе позволяете! Кричать на ребёнка! Да, как вы смеете! – ярость полыхала теперь и в матери, что первородно защищала своего ребёнка следуя инстинктам матери.

— Но... – лишь успел произнести лесник.

— Подите прочь!

Развязка всей ситуации, столь паршивая для Уварова, что нельзя было и представить. Прямо в пургу его выставили из дома, лишили вещей, старого и дряхлого старика. Могло ли быть что-то хуже перед скорым праздником? Определённо, нет. Но, как бы не пытался объяснить он ситуацию – его не слушали и единственным разумным решением осталось только уйти заматавшись в свои вещички и громко хлопнув дверью. Он тоже был огорчён, разгневан, унижен этим домом. С самого начала чувствуя в нём какую-то загадочную, невообразимую опасность, вьющуюся точно лоза на деревьях. Опомнилась Никифурушка слишком поздно благодаря мужу, который обеспокоенно собирался. Осведомив её, что за окном пурга она вздрогнула и опрокинулась на стул, с проступающими слезами на румяных щеках.

Одинокий след от дома заметался бушевавшей пургой. Хлопья и снежинки всюду разлетаясь били точно в лицо, и без того уставшему старику. Кутерьма всего этого безобразия любого бы вывела из себя, заставила остаться рядом с домом, подождать и попроситься обратно. Но беспросветная гордость являлась ещё одной условностью в плохо изученном характере Алексея Уварова. Он всё также прогибался в спине, то есть выражаясь иначе горбился, пробираясь через буйный поток ветра. Всё близилось к ночи и в округе, хоть это было и плохо видно образовались мелкие огоньки, больше похожие на размытые оранжеватые пятна. Будто Рерих восхищался когда-то этим пейзажем. Старик был точно Миларепа среди воздушных масс Непала, окруживших его со всех сторон. А его лицо было воздаяньем к непоколебимости тибетского йога, что восседал на горе медитируя. Сейчас Уваров был тоже в некоторой слишком типичной для него прострации и умиротворении. Это и было сходством его с картиной известной многим ценителям, но абсолютно неизвестной ему. Он впрочем довольно часто интересовался живописью, однако, в деревне особенно и не было новых экземпляров. Будучи совершенно новой и удивительной версией себя, он невольно улыбнулся через снежные потоки и также непринуждённо начал закрывать глаза, тем самым погружаясь в особый транс. Ему нельзя было этого делать сейчас, но блуждая среди тропинок и неразбирая дороги домой, всё что ему оставалось – быть один на один со своей гордостью, столь неожиданной от человека, что повидал в этой жизни так много. Глаза постепенно начали слепляться вновь и последнее моргание оказалось для него фатальным. Бессильное падение в снежную пелену, лишь сильнее убаюкало опытного лесника.