Фиц и Годзи: Проклятие Морской Ведьмы

Два враждующих рода, что начались с одного корня.
Монтегю-Смиты жили звёздами и будущим,
Монтегю-Шмиты — сегодняшним днём и охотой.

А началось всё с того, что пращур не поделил найденные сокровища с братом — и рассёк карту к кладу на три части, бросив жребий. Две части осели в разных ветвях рода, а третью спрятал, дабы никто не позарился на богатство в одиночку.

Но жадность оказалась сильнее родственных уз.
Век за веком они сражались за третий и последний кусок карты, каждое семейство считало сокровище своим наследием. Пока в одно штормовое утро не обнаружилось, что решающий фрагмент бесследно исчез. Война утихла, потеряв смысл, но вражда осталась.

Их наследники, Фицрой и Годзи, переняли эту вражду с пелёнок.
Их детство прошло в бесконечных подножках и насмешках. Но год за годом соперничество стало уважением, а уважение — дружбой.

Когда Фиц разгадал семейную тайну и нашёл ключ к пропавшему фрагменту карты, они не раздумывали. Два друга сбежали из домов предков, забрав с собой два куска карты и одну общую мечту — найти то, что не давало покоя их семьям веками.

Пару лет спустя…

— Я же говорил тебе грести левее, ты бесчувственный болван! — шипел Фицрой, выплёвывая из себя очередную порцию солёной воды и пытаясь одновременно удержать очки на носу и бесполезно подставлять вёсла под свинцовые волны.
— А я тебе говорил, что на твоей дурацкой карте клякса, а не остров! — рявкнул Годзи, мощными толчками заставляя утлое корыто бороться с течением. — Это ты нас сюда привёл!

Деревяшка под ними жалобно затрещала. Лодка, как и судьба их хлипкого союза, держащегося лишь на жадности и общей ненависти к предкам, оставившим им лишь половинку карты и море проблем, висела на волоске. Буквально.

ХРРРАААСССС!

Удар был стремительным и беспощадным. Тёмный риф, которого не было на карте, распорол днище их лодки с таким удовольствием, будто ждал этого с момента его образования.
Ещё минута — и двое потомков великих врагов барахтались в ледяной воде, отчаянно цепляясь за обломок лодки и продолжая ругаться.

— Видишь?! «Сокровищница предков» оказалась обычной сказкой! — булькал Годзи, выплёвывая солёную воду. — Никакого клада там и в помине не было!
— Не смей говорить так о наследии моего рода, ты... ты бескультурный грубиян! — захлебывался Фиц. — Это твои предки-варвары всё испортили, перерисовав карту своими неуклюжими руками!
— Ах так?! — взревел Годзи. — Вот получи, аристократический червяк!

Оба тут же забыли о шатком спасении в виде обломка. Вспыхнувшая было потасовка длилась ровно до первого совместного глотка солёной воды, после чего враги, давясь и ругаясь, вновь отчаянно вцепились в деревяшку.

— Ладно... хватит... — хрипло прорычал Годзи, выплёвывая воду. — Ты лучше кричи, зови на помощь, пока мы окончательно не пошли ко дну! Твой противный голос хотя бы акул отпугнёт, а если и повезёт, может, хоть кто-то и услышит!

Вспомнив, что в этих водах и правда водятся акулы, Фиц непроизвольно закричал, и в его голосе воплотилась вся первобытная паника, накопленная родом Монтегю-Смитов за последние три столетия:
— А-А-А-А-А-К-У-У-У-Л-Ы-Ы-Ы!!!

Ирония судьбы была в том, что это действительно сработало. Пронзительный, отчаянный визг Фица, вобравший в себя весь его страх и боль, прокатился по волнам. На горизонте пиратский корабль «Морская Ведьма», шедший своим курсом, вдруг резко изменил свою траекторию.

— Слышите?! — закричал бородатый вперёдсмотрящий. — Крики! Женские крики! Там дамы в беде!

По палубе пробежал возбуждённый гул. Команда, только что сонная и скучающая, мгновенно ожила, словно стая голодных чаек. Капитан, суровый детина с лицом, изборождённым шрамами вместо морщин, приказал лечь на курс. Идея спасти несчастных красоток, а заодно и составить им компанию, показалась его команде куда привлекательнее, чем очередной день одинокого мореплавания.

Когда шлюпка пиратов приблизилась к месту крушения, оживление сменилось недоумением, а затем и откровенным смехом. Вместо тонущих прелестниц из воды на них смотрели два перепуганных, полуутопленных существа: одно длинное и тощее, с прилипшими к лицу очками, второе — низкое, широкое и лохматое, с пышной бородой, которая переплеталась с водорослями.

— Да это же два облезлых тюленя! — кто-то фыркнул.

Фица и Годзи кое-как втащили на борт, где они беспомощно рухнули на палубу, отплёвываясь и дрожа от холода. Эйфория от спасения длилась ровно до тех пор, пока они не подняли глаза и не увидели кольцо недружелюбных, обветренных лиц, смотрящих на них с плохо скрытым разочарованием.

Капитан медленно присел на корточки, его тень накрыла обоих несчастных целиком.
— Ну что, — его голос звучал глухо, как гул на дне океана. — Где тут дамы, чьи крики сводили моих ребят с ума? Или это ты так виртуозно подражаешь оперной певице? — он ткнул пальцем в Фица.

Годзи, откашлявшись, попытался взять инициативу в свои мощные, но трясущиеся руки.
— Мы… мы потерпели кораблекрушение… нас…
— Молчи, — безразлично оборвал его капитан. — Ваша история мне не интересна. Ночь вы проведёте в трюме. Не замерзнете. А утром решим, что с вами делать.

Их отвели вглубь корабля, в царство запахов соли, рома и крысиного помёта, и бросили в углу на груду старых парусов.

Утро наступило быстро. Люк трюма с грохотом откинулся, и в него спустился не капитан, а пара угрюмых матросов.
— Подъём, груз! Капитан хочет вас видеть.

Вытолкнув их на палубу, где уже собралась почти вся команда, жаждущая зрелища, матросы отступили. Капитан медленно обошёл их вокруг, как покупатель осматривает подозрительный товар на рынке.

— Итак, — начал он. — Мои люди хотят вышвырнуть вас за борт за то, что вы отняли у них сладкие грёзы о несчастных девицах. Я, в принципе, не против. Но я человек практичный. Мир не без добрых людей, как говорится. Поэтому у вас есть один-единственный шанс. Сейчас вы будете полезны. Очень полезны. Или очень быстро покинете борт и станете кормом для рыб. Всё просто.

Он указал на Годзи.
— Ты, буйвол. Вижу, сила есть. Будешь работать на помпе, разгружать трюм и таскать ядра. А ты… — его взгляд скользнул по тщедушной, дрожащей фигуре Фица, — …непонятно что. Но раз уж голосок у тебя такой нежный, можешь им отрабатывать своё спасение. Будешь нашим юнгой. Подметать палубу, чистить гальюн, петь песенки, чтобы работа спорилась. Не понравится — за борт. Вопросы?

Фиц и Годзи молча переглянулись. Вопросов не было. Предки проливали кровь за клад. Им предстояло пролить пот за право его искать.

— Ладно, — капитан, казалось, уже мысленно поставил на них крест. — Как звать-то вас, а?

Капитан перевёл взгляд на Фица. Тот выпрямился так, как только мог, выдержав достоинство, хоть его одежда и липла к телу, а очки сползли на кончик носа.
— Меня с вашего позволения, капитан, зовут Фицрой Элджернон Монтегю-Смит, — он сделал неловкий книксен, больше похожий на судорожное подёргивание. — И позвольте заметить, что при всей моей признательности за спасение, определение меня в юнги для чистки гальюна есть чудовищная растрата уникальных познаний! Я не какой-то оборванец, который скребёт палубу! Я в своём роде учёный, я искушён в картографии, навигации, астрономии…

Капитан смотрел на него, и его лицо постепенно окаменевало. Брови медленно поползли вниз, собираясь в грозную тучу. Команда замерла в предвкушении, кто-то уже потирал руки. Годзи отчаянно дёргал Фица за полу мокрой рубахи, пытаясь его заткнуть, но тот, разошедшись, не обращал внимания.
— …погрешность вычислений по методу меркаторской проекции, само собой, не превышает…

Капитан постепенно краснел от злости, а его пальцы начали барабанить по рукояти кортика. Годзи заметил это и резко шагнул вперёд, оттесняя Фица своим мощным торсом.
— А меня звать Годфри Оливер Монтегю, — перебил он, глядя капитану прямо в глаза. — И чтобы по-быстрому, без этих церемоний — я Годзи. А он — Фиц.

Фицрой вздрогнул, будто его ужалила медуза. Его красный нос побагровел ещё сильнее.
— Позвольте! Я категорически протестую! — взвизгнул он, пытаясь выглянуть из-за спины товарища. — Это неслыханное упрощение! Это вульгарно!

Годзи медленно повернул к нему голову. Его густые чёрные брови, похожие на двух сцепившихся гусениц, поползли вверх, безмолвно умоляя его заткнуться.
— Фицрой, — произнёс он с мёртвой серьёзностью. — А ежели тебя во время абордажа позвать: «Эй, Фицрой Элджернон Монтегю-Смит, пода́й-ка сюда абордажный крюк!», так у нас полкоманды к тому времени за борт свалится, пока язык сломают. Нет уж. — Он хмыкнул. — Фиц. Коротко и понятно.

Он помедлил и добавил с хитрой ухмылкой:
— А коли не нравится, можем как твоя матушка тебя звала, Фицици? Фици-пуци?

По палубе прокатилась волна смеха. Даже самые угрюмые морские волки скалили зубы. Капитан фыркнул, и его пальцы разжали хватку на кортике. Но смех быстро стих под тяжёлым взглядом капитана.

— Хватит! — рявкнул он, и тишина мгновенно воцарилась на палубе. — Мне нужны рабочие руки, а не цирк с конями. — Он бросил взгляд на Годзи. — Ты, Годзи, сегодня будешь таскать ядра. — Затем его взгляд упал на Фица. — А ты, Фици-пуци, — капитан процедил прозвище с едва заметной усмешкой, — моешь палубу. До блеска.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— Но завтра на рассвете, — он ткнул пальцем в Фица, — ты явишься ко мне в каюту. Проверим, есть ли что-то полезное за этой трескотнёй. Одна ошибка в расчётах… — Капитан оглядел обоих ледяным взглядом. — …и будете оба чистить гальюн… зубами. Всё понятно?

Они молча кивнули. Первый шторм был позади. Впереди их ждала работа, от которой зависела их жизнь.

Когда капитан вернулся в свою каюту, их тут же схватили под руки и поволокли по палубе. Годзи направили в трюм, где в полумраке и спёртом воздухе, пропитанном запахом сырости и пороха, ему в руки сунули лом.
— Таскай, буйвол, — буркнул боцман, указывая на груду пушечных ядер, сваленных в углу. — Отсюда — к орудиям на шкафуте. Без отдыха.

Годзи лишь кивнул, сжал мощные челюсти и взялся за работу. Каждое ядро он поднимал с тихим ворчанием, но в его глазах горел не стыд, а яростное упрямство. Он мысленно представлял, как швыряет эти чугунные шары в рожи своих насмешников, и это придавало ему сил.

Тем временем Фицу вручили в руки щётку из жёсткой щетины и ведро с вонючей мыльной жижей.
— На, артист, — усмехнулся один из матросов. — Выступай. И чтоб палуба блестела как новенькая!

Первый же час стал для Фицроя адом. Солёная вода разъедала кожу на руках, намокшая одежда тянула вниз, а палуба под палящим солнцем казалась бесконечной. Он то и дело спотыкался о снасти, а его очки постоянно запотевали. Матросы специально проходили мимо, швыряя под ноги огрызки и плевая в только что вымытое место.
— Эй, Фици-пуци, тут пятнышко осталось! — орали они, и по палубе снова катился хохот.

Но самое ужасное было не это. Самое ужасное — это унижение. Потомок древнего рода, наследник знаний и титулов, ползал на коленях с щёткой в руках, а над ним смеялись грубые невежды. Каждая насмешка жгла его сильнее солнца.

В трюме Годзи, обливаясь потом, таскал ядра. Он видел, как мимо него пробегали матросы, пересказывая самые свежие шутки про Фица. Его собственные мышцы горели огнём, но ярость за товарища, за себя, за всю эту несправедливость жгла сильнее. Он молча копил злость, как копил силы, сжимая ядра так, будто ему хватало сил оставить в них вмятины.

Когда солнце начало клониться к закату, на палубе появился боцман.
— Всё, смылись. На сегодня хватит. — Он бросил взгляд на сияющую, хоть и исцарапанную щёткой палубу, а затем и на самого Фица, который сидел, прислонившись к борту, совершенно разбитый. — Завтра продолжишь. А ты, — он кивнул в сторону только что поднявшегося из трюма Годзи, — тоже свободен.

Они не говорили ни слова, пока их не загнали обратно в трюм и не захлопнули люк. В темноте, среди запахов соли и ржавчины, они рухнули на груду старых парусов.

— Никогда... никогда больше... — прошептал Фиц, и его голос дрожал от усталости и унижения. — Я не переживу этого, Годзи. Это пытка для моей тонкой натуры! И эти проклятые шутники…

Из темноты раздалось тяжёлое сопение.
— Ничего не сломают, — отозвался Годзи, и его бас звучал устало, но твёрдо. — Ты же не сломался, когда нам нужно было сбежать из поместья твоего дяди. Ты не сломался, когда сложил этот чёртов пазл и нашёл карту. Это ты во всём виноват, — в голосе Годзи прозвучала не злоба, а странная гордость. — Это ты меня, дурака, уговорил на это плавание. Так что теперь не сдавайся. Завтра ты пойдёшь к капитану. Ты всё им докажешь. А если нет… — Он сжал кулаки, и костяшки хрустнули в темноте. — …тогда мы им устроим такое абордажное дело, что они своё «Фици-пуци» будут вспоминать с такой болью, что аж…

— Это из-за тебя мне дали это прозвище! — с обидой выдохнул Фиц. — Если бы ты не начал нести эту чушь про матушку.
— А ты не зазнавайся и неси чушь про какие-то меркаторские проекции капитану пиратского судна! Таких болтунов терпеть не могут! — огрызнулся Годзи, зло хмыкнув. — Я тебя спасал, болван.

Воцарилось короткое молчание, нарушаемое лишь скрипом корабельных досок.
— Спасибо, — тихо, почти неслышно, сказал Фиц.

Годзи что-то проворчал вроде «да ладно» и зашуршал в темноте. Через мгновение в слабом луче света, пробивавшемся из щели люка, блеснуло стекло. Он достал из-за пазухи небольшую, тщательно запечатанную воском бутылку. Внутри на туго скрученном пергаменте угадывались линии.
— Наш билет отсюда, — хрипло произнёс он.

Фиц, не говоря ни слова, полез в свой собственный, промокший до нитки, жилет и извлёк оттуда точную такую же бутылочку. Две части одной карты. Завет, оставленный их предками-врагами, который теперь был их единственной надеждой.

Они сидели в темноте, сжимая в руках свои половинки будущего богатства, не подозревая, что третья и последняя часть уже много лет томится в сундуке под койкой человека, который завтра будет решать их судьбу. Капитана «Морской Ведьмы».