Фигляр 3

ЗАВТРАК В СЕМЬЕ ПАК.

Общий завтрак в семье Пак, как и в других корейских семьях, придерживающихся традиционных устоев, проходил очень рано. Учитывая, что все, включая школьников, покидают дом в семь утра, за стол садились в шесть.

Стол был накрыт по всем правилам: миски с рисом, кимчи, различные чанчи (намёк на вчерашний ужин всё ещё витал в воздухе), горячий суп куксу, чашки с зелёным чаем. Корейцы едят утром полноценную еду, в отличие от традиции европейцев с их «кофе и круассаном».

Основные страсти отбушевали вчера, и сегодня осталось только яркое послевкусие от случившегося в Galleria — восторг, недоумение, гордость и лёгкая растерянность.

Гён-хо не принял участие в семейном ужине и потому остался в неведении от того, что так активно обсуждали его домочадцы вечером.

Он вышел на завтрак как всегда за прошедшие десятилетия — бодрый и собранный, готовый встретить любые события предстоящего дня. Сел во главе стола, аккуратно разложил салфетку на коленях, взял палочки.

Когда приличия начала завтрака были соблюдены — тарелки опустели настолько, что стало допустимым переговариваться, Со-юн задала вопрос, который волновал всех собравшихся за столом.

— Харабоджи, не знаешь где Ин-хо? Вчера он ушёл из Galleria и мы не знаем куда он делся.

Гён-хо отложил в сторону палочку и потянулся к чашке с чаем.

— Не знаю. — выдержал паузу, сделав два маленьких глотка, — Написал сообщение что устроился на работу и сегодня у него первый рабочий день.

Новость вызвала разную реакцию у тех кто её услышал: Со-юн явно хотела услышать уточнения, Сун-ми с непониманием, Ми-ран с явным недовольством. Прибывший поздно вечером Чон-хо, который получил информацию в кратком изложении своей жены, как и Со-юн ждал возможных пояснений.

И только Хё-джин не сдержался, по прежнему не испытывая симпатии к Ин-хо позволил себе высказаться:

— На работу? Зачем? Что он умеет? Могу себе представить уровень востребованности. — и не смотря что высказался он вполголоса, но его услышали все.

— Устроился в какую-то контору помощником архивариуса. — дал уточнение патриарх. — Сказал что поскольку не рождён с золотой ложкой во рту, то вынужден зарабатывать себе на рамён.

Последние слова Гён-хо сказал с раздражением и излишне эмоционально, после чего встал, и вышел из столовой, оставив всех в полном недоумении от такой негативной реакции.

Тишина повисшая над столом подчёркивала общую растерянность и недоумение. Никто не решался первым её нарушить.

Со-юн осторожно отложила палочки.

— Харабоджи… никогда так не нервничал за завтраком.

Ми-ран посмотрела на мужа. Чон-хо промолчал, но взглядом дал понять, что ему нечего ей сказать.

Сун-ми опустила взгляд в миску.

— Он… правда пошёл работать?

Никто не ответил.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги Гён-хо — ровные, тяжёлые, как будто он нёс на плечах что-то тяжёлое.

Ми-ран медленно сложила салфетку.

— Помощник архивариуса… — повторила она, будто пробуя на вкус. — Чинча?

Со-юн смотрела на пустое место во главе стола, где только что сидел дед.

В груди росло странное чувство — смесь раздражения, непонимания и тревоги.

Мичинном…

Вчера он целовал руку генеральному директору Starline Entertainment.

Сегодня — идёт работать за рамён?

И почему-то именно это казалось самым опасным.

ЗВЕЗДА СОНГДЭКИ.

Утро в школе было обычным — шумный двор, звонкий смех, запах свежей выпечки из школьного кафе и гул разговоров о вчерашнем шоу в Galleria. Но сегодня всё изменилось.

Сун-ми вышла из чёрного Genesis GV80, который обычно привозил её и Со-юн. Водитель привычно открыл ей дверь, а она вышла — в школьной форме, но с какой-то новой, неуловимой грацией. Что‑то неуловимо изменилось: в том, как она держала голову, как чуть приподняла подбородок, в этой новой, спокойной уверенности, что вдруг стала частью её облика. Волосы собраны в высокий хвост, на губах — лёгкий тинт, который она вчера позаимствовала у Со-юн. В глазах мягкий свет от чего‑то яркого и необычного, что неожиданно проснулось и теперь поселилось у неё внутри.

И двор замер.

Сначала одна девочка шепнула другой. Потом ещё одна. Через десять секунд весь двор смотрел только на неё.

Вчерашнее видео гуляло по закрытым чатам школы.

Ким Мин-джун, наследник сети отелей «Lotte», чей отец входил в совет директоров, остановился у входа и снял наушники AirPods Max, провожая Сун-ми взглядом. Его младшая сестра дёрнула его за рукав, но он не отреагировал.

— Это та самая Пак? — тихо спросил кто-то из учеников международной программы.

— Та самая, — ответил другой. — С подиума. С тем парнем.

— Кто он?

— Никто. Из ниоткуда. Но ты слышал, как он поёт?

— Слышал. У меня мурашки до сих пор.

Кто-то достал телефон. Кто-то крикнул:

— Сун-ми! Это правда была ты вчера?!

Кто-то просто открыл рот и забыл закрыть.

Она шла через двор в ареоле всеобщего внимания и даже восхищения. Её вступление на подиуме жирной чертой отчеркнуло всё, что было до него, и перенесло в другую лигу — кардинально отличающуюся от всех других девочек школы, занимающихся танцами. Теперь она не просто «хорошо танцует». Теперь она — та, кто стояла рядом с Eclipse и Канг Ин-хо. Та, кого вывела на сцену сама Ким Джи-вон. Та, кому весь зал аплодировал стоя.

Сун-ми чувствовала взгляды на коже, как лёгкий электрический ток. Но шла спокойно, с лёгкой улыбкой — немножко горделивой и очень счастливой. Вчерашний вечер был не только её триумфом, а подарком от судьбы, который она приняла с благодарностью.

Из другого автомобиля — серебристого Lexus — вышла Ли Ми-ран. Она увидела Сун-ми сразу. На секунду замерла. Потом решительно двинулась к ней наперерез — через толпу, которая расступалась перед ней, как перед королевой.

Сун-ми заметила одноклассницу. Остановилась. Подождала.

Ми-ран подошла ближе. Остановилась в шаге. Посмотрела на Сун-ми — долго, внимательно. Потом улыбнулась — не той привычной холодной улыбкой, а мягкой, почти виноватой.

— Аннён, Сун-ми-я, — сказала она тихо.

Сун-ми посмотрела ей в глаза. Увидела там что-то новое — не вызов, не превосходство, а искренность. Вчера после выступления Ми-ран сама подошла к Сун-ми и вполне искренне поздравила её с успехом.

— Аннён, Ми-ран-а, — ответила она радостно, с лёгкой улыбкой.

Толпа вокруг затаила дыхание. Все ждали — взрыва, колкости, очередной войны. Но ничего не произошло.

Ми-ран сделала маленький шаг вперёд.

— Ты вчера… была невероятной, — сказала она. Голос чуть дрогнул. — Я горжусь тобой.

Сун-ми моргнула. Потом улыбнулась — шире, теплее.

— Спасибо.

Они стояли посреди двора — две бывшие соперницы, две бывшие подруги. И впервые за долгое время между ними не было войны и глупого соперничества.

Только память о прежней дружбе и возможность начать всё заново.

И вот они идут рядом, под любопытными взглядами всей школы — впервые за годы.

Ми-ран тихо:

— Слушай… а можно я спрошу?

Сун-ми:

— Конечно.

Ми-ран:

— Каково это… когда он на тебя смотрит?

Сун-ми останавливается. Улыбается загадочно.

— Как в замедленной съёмке: всё вокруг расплывается, звуки гаснут… А потом — БАМ! — сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышат все вокруг.

Ми-ран задумывается и долго на неё смотрит.

Потом шепчет:

— Я хочу это почувствовать.

Хоть раз.

КОЗЫРИ В КОЛОДЕ.

Серое утреннее небо висело низко, но внутри Пак Со-юн всё сияло так, будто кто-то включил прожекторы и заиграли фанфары. Она только что высадила Сун-ми у школы. Младшая сестра выскочила из машины, как фейерверк: сразу обратила на себя всеобщее внимание. Со-юн смотрела, как Сун-ми исчезает за турникетом, оставляя за собой шлейф из собственной граци и чужого восхищения.

Дверь захлопнулась. Тишина. Со-юн выдохнула — медленно, с наслаждением. Теперь — её сцена.

Genesis GV80 мягко скользила по Каннаму — пробки ещё не сгустились, но уже чувствовались. Кондиционер тихо гудел, в салоне пахло кожей, новым парфюмом (Tom Ford Soleil Blanc, который она вчера захватила специально) и лёгким ароматом кофе из стакана в подстаканнике. Радио играло что-то ненавязчивое — кажется, новую песню NewJeans, но Со-юн даже не слушала. У неё в голове звучала музыка собственного саундтрека.

Она мысленно раскладывала карты своего будущего рассказа. В колоде было всё, что нужно, чтобы вызвать у сокурсниц одновременно зависть, восторг и тихую истерику:

«Антигона» от La Perla. Не просто бельё. То самое, которое он выбрал для неё. Тот самый комплект, который она вчера примерила под его бархатный баритон и насмешливый взгляд. «Кх-х-х… если, нет... когда! я скажу, что он мне его выбрал… они просто умрут».

Танец младшей сестры на подиуме DenimVibe. Сорок пять секунд чистого огня. Видео уже набрало больше миллиона просмотров. Все её сокурсницы уже пересылали друг другу ссылки с подписями: «Это твоя сестра?!» «Оммая, она реально звезда!» Это был бесплатный бонус к её истории — идеальная иллюстрация талантливости семьи Пак.

Парень из Galleria. Полдня прогулок, смех, взгляды, музыка, его поцелуй руки Ким Джи-вон, его исчезновение после звонка… Он оставил после себя шлейф загадки и лёгкого безумия. Идеальный любовный интерес для дорамы.

Со-юн знала: ей даже не нужно врать. Всего лишь немножко недосказанности. Пара умолчаний, пара акцентов, пара многозначительных пауз — и её вчерашний день превратится в сюжет топовой дорамы, от которой все будут «обзавидоваться и обрыдаться».

Она уже видела, как войдёт в аудиторию: спокойная, уверенная, будто ничего особенного не произошло. Сядет на своё место, достанет ноутбук, сделает глоток айс-латте. А потом — ненавязчиво, между делом — бросит фразу, от которой у всех отвиснут челюсти. Но только в тот момент, когда они будут делиться роликами и обсуждать вчерашнее событие с дефиле и выступлением Eclipse.

«Ой, да, моя мелкая вчера танцевала… а я как раз была там… с одним парнем… ну и зашли в La Perla… он помог выбрать комплект… да, тот самый… а потом он поцеловал руку Джи-вон-унни… нет, я не шучу… он потом песню пел соло... да-да эту...»

Со-юн улыбнулась своему отражению в зеркале заднего вида. «Да, девочки. Сегодня вы все будете рыдать. А я буду просто сидеть и пить свой айс-латте».

Машина свернула к университетской парковке. Со-юн заглушила мотор, взяла сумку Celine и пакет La Perla (тот самый, с «Антигоной» внутри).

Она вышла. Ветер подхватил её волосы и юбку миди. Солнце ударило в глаза.

Она поправила очки Celine, проверила в зеркале взгляд — тот самый, чуть загадочный, чуть усталый, будто ночь была длиннее, чем она готова обсуждать.

Сегодня она будет блистать. И никто не сможет сказать, что она этого не заслужила.

Со-юн пошла к главному входу — королевской походкой, с высоко поднятой головой, с лёгкой улыбкой тайны на губах, и с ощущением, что сегодня она — главная героиня, а все остальные — второстепенные персонажи, которые будут завидовать, рыдать и тихо умирать от любопытства.

Вот только тревожную тень отбрасывала на всю эту историю новость о трудоустройстве её "героя" помощником архивариуса.

ПОДРУГИ.

Пак Ми-ран прибыв с утра в свою художественную галерею Galerie Miran в районе Сондонгу (Seongdong-gu), квартал Сондэмуна (Seoul Forest), никак не ожидала встретить Джи-вон караулящую её в припаркованном у входа Genesis G90 Long Wheelbase (LWB), цвета «Barossa Brown».

На весь Сеул таких машин было меньше дюжины, которые словно белая ворона выделялись в привычном потоке цветов Black Pearl, Makalu Gray, реже — Hallasan Green.

Увидев Ми-ран, Джи-вон закончила беседу со своим невидимым собеседником по телефону и стремительно вышла из авто.

Ми-ран остановилась, дожидаясь Джи-вон, уже догадываясь о причинах её столь раннего появления.

Джи-вон подошла быстрым шагом, каблуки отчётливо стучали по брусчатке. На ней был строгий чёрный костюм от Yohji Yamamoto, волосы собраны в низкий пучок, взгляд — как у человека, который не спал, но и не собирается это показывать.

— Аннён, Ми-ран-а, — произнесла она, чуть наклонив голову, с той интонацией, которая у близких подруг заменяет формальное «доброе утро».

— Аннён, Джи-вон-а, — ответила Ми-ран с лёгкой улыбкой, но без обычного тепла. — Рано ты сегодня.

Джи-вон коротко кивнула — жест, который говорил: «мы обе знаем, зачем я здесь».

— Пройдём ко мне в офис? — предложила Ми-ран, понимая, что разговор получится долгим.

Джи-вон только кивнула и пошла рядом, изо всех сил сдерживая бурю одолевающих её эмоций.

Они миновали стеклянные двери галереи, прошли через пустой холл (ещё не открыто для посетителей), поднялись на второй этаж. В кабинете Ми-ран было тихо — только тиканье настенных часов да далёкий гул кофе машины в приёмной.

Ми-ран закрыла дверь. Не заперла — но жест был недвусмысленным.

Джи-вон остановилась посреди комнаты, не садясь. Скрестила руки.

— Он пропал, — сказала она без предисловий. — После вчерашнего. Просто… исчез.

Ми-ран медленно прошла к своему креслу, но не села — осталась стоять напротив.

— Ин-хо? — уточнила она, хотя и так всё поняла.

Джи-вон кивнула — коротко, резко.

— Он устроился на работу. Первый день. Сама только сегодня узнала. — сообщила подруге Ми-ран.

Та сделала шаг вперёд.

— Ми-ран-а… он твой. Приёмный сын.. Ты знаешь, где он?

Ми-ран посмотрела ей в глаза — долго, без улыбки.

— Нет, — ответила она честно. — Он не сообщил. Но… он говорил с Гён-хо-нимом.

Джи-вон сжала кулаки.

— Он отказался от всего. От меня. От сцены. От того, что я могла ему дать.

Ми-ран чуть наклонила голову.

— Может, он просто не хочет того, что ты можешь дать.

Джи-вон резко выдохнула — почти как рык тигрицы.

— Это невозможно. Любой кореец душу продаст за то, что я могу дать!

Ми-ран подошла к окну, посмотрела на утренний Сеул.

— Вчера он спел для меня. Не для зала. Не для камер. Для меня. — продолжала говорить Джи-вон.

Ми-ран повернулась.

— И ушёл. — Джи-вон опустила взгляд.

— Я думала… он станет моим звёздным часом. Ты же меня знаешь, а тут такая фактура. Это феномен, золотая акция.

Ми-ран улыбнулась — мягко, почти по матерински.

— Он сын гангстера, Джи-вон-а. Он — Канг Ин-хо. Что ты о нём знаешь?

Тишина повисла между ними — тягостная, но не враждебная.

Джи-вон наконец села в кресло для гостей.

— И что теперь?

Ми-ран вернулась за стол.

— Теперь мы ждём. Он сам придёт. Когда захочет. — Ми-ран смутилась. — Так сказал мне муж.

Джи-вон посмотрела на неё — долго, пристально.

— А если не придёт?

Ми-ран пожала плечами.

— Тогда значит… так и должно быть.

Ми-ран налила кофе в две чашки — не из сервиза, а из старой фарфоровой пары, что досталась ей от бабушки. Тёмный, крепкий, без сахара — как они пили его ещё в университете, когда обсуждали, как устроить революцию в мире моды, не выходя из студенческого кафе.

— Пей, — сказала она, протягивая одну чашку. — И расскажи… как вчера звучал его голос. Когда он пел только для тебя.

Джи-вон взяла чашку. Не отхлебнула. Просто посмотрела в тёмную поверхность — как в зеркало, где отражался не её образ, а то, что осталось внутри после вчерашнего вечера.

— Как дыхание дракона, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Как будто весь Сеул затаил дыхание вместе с ним. Да ты же и сама всё слышала.

Ми-ран улыбнулась. Не насмешливо. А с той лёгкой, почти материнской грустью, что рождается, когда видишь, как кто-то впервые зацепился за мечту.

— Значит… он всё-таки сделал тебе подарок.

Джи-вон подняла взгляд. В её глазах — не триумф, а растерянность. Та самая, что бывает у богини, впервые почувствовавшей, что не она управляет судьбой — а судьба — ею.

— Да. И я не знаю… как с этим жить дальше. Ин-хо нужен мне, моему агентству, Корее в конце концов.

Она сделала паузу. Голос дрогнул — не от слабости, а от эмоциональной перегрузки.

— У меня со вчерашнего вечера телефон разрывается. Отзвонились уже все. Ты понимаешь меня, Ми-ран-а? Все, кто только мог.

Ми-ран покачала головой. Её улыбка стала мягче, почти снисходительной.

— Не понимаю, Джи-вон-а. Я сама его только вторые сутки знаю. И поверь — первое знакомство привело меня в ужас. Я даже мужа просила препятствовать усыновлению этого… фигляра.

— Как ты сказала? — Джи-вон резко подняла голову. Её тело напряглось, как у сеттера, учуявшего дичь. — Фигляра?

— Да, — Ми-ран махнула рукой, но в голосе — уже не раздражение, а странная, новая нежность. — Ты не видела его фиглярства, когда он кланяется. А в каком виде он пришёл в первый раз в наш дом…
Она замолчала. Сама не зная почему, продолжила:

— Он стоял в прихожей с мокрым пакетом из E-Mart, как будто пришёл не в особняк чеболя, а в ночлежку. И при этом смотрел на нас так, будто мы — экспонаты в музее с дешёвой инсталляцией.

Джи-вон медленно опустила чашку. На её лице — не смех, не удивление.

Осознание.

— Мне нужно с ним поговорить, Ми-ран-а, — сказала она теперь твёрдо, почти как приказ. — Скажи, куда он устроился? Это какой-то корейский лейбл?

— Лейбл? — Ми-ран рассмеялась — не злобно, а от изумления, как будто услышала, что принц работает уборщиком в метро. — Он помощник архивариуса в какой-то конторе здесь, в Сеуле.

— Ты… шутишь? — Джи-вон посмотрела на неё, как на человека, который говорит, что Луна сделана из сыра.
И вдруг — замерла.

«Никогда не говори, что тебя уже ничем не удивить», — вспомнила она правило, выученное ещё в SM Entertainment.

— Нет, — ответила Ми-ран. — Сегодня за завтраком узнала от харабоджи. Сказал, что Ин-хо написал: «Поскольку не рождён с золотой ложкой во рту, то вынужден зарабатывать себе на рамён».

Она повторила это с лёгкой горечью.

Джи-вон медленно кивнула обдумывая полученную информацию. Её глаза сузились.

— Тогда я тем более должна с ним поговорить. — это сказала уже прежняя Джи-вон, акула шоу бизнеса Кореи, прозванная за глаза тигрицей.

Она потянулась к своему смартфону — тому самому, что всё время их разговора бешено вибрировал на беззвучном режиме, как сердце перед инфарктом.

Экран вспыхнул, высветив имя: Кан Джун-хо.

Джи-вон побледнела.

Руки опустились. Чашка чуть не упала.

— Что? — спросила Ми-ран, чувствуя, как в комнате резко похолодало.

— Это Кан Джун-хо… — прошептала Джи-вон.

И в этих словах — не имя.

Приговор.

Кан Джун-хо это легенда.

Пятьдесят два года. Лицо всех музыкальных шоу Кореи.

Работает и на KBS, и на SBS — не как сотрудник, а как совесть индустрии К-поп.

Его обожают зрители. Его боятся продюсеры.

Потому, что он не торгует своим мнением.

Он говорит только правду.

И его правда почти всегда разрушает.

Он звонит только в двух случаях:

— когда хочет предупредить;

— или когда предупреждать уже поздно.

А сейчас — он звонит сейчас, после того, как в Galleria появился мальчик с разными глазами, который целовал руку Джи-вон, танцевал с дочерью Паков, и исчез, как дым.

— Что мне делать, Ми-ран-а? — Джи-вон подняла на подругу глаза, полные отчаяния. — Что мне делать…

Ми-ран молчала.

Она не знала ответа.