Фиктивный суверенитет

§ 0.1. Краткая декларация тезиса: большинство «государств» — юридические фикции

Современная политическая наука и историография оперируют понятием «государства» как устойчивой, автономной и легитимной формы политической организации, обладающей монополией на легитимное насилие в пределах определённой территории (Weber, 1919). Однако эмпирический анализ международных отношений с конца XIX века по 2026 год демонстрирует, что значительная часть субъектов, формально признанных в качестве государств, не соответствует данному определению. Вместо этого они функционируют как юридические фикции — конструкции, созданные для обеспечения внешнего контроля, легализации эксплуатации ресурсов или маскировки геополитических интересов под видом национального самоопределения.

Под фикцией здесь понимается не вымысел, а институциональная форма без субстанционального содержания: наличие атрибутов государства (флаг, правительство, членство в международных организациях) при отсутствии реальной способности к самостоятельному принятию решений в ключевых сферах — обороне, финансах, энергетике, внешней политике. Такие образования сохраняют суверенитет лишь на бумаге, тогда как фактическое управление осуществляется извне — через военные базы, кредитные соглашения, корпоративные структуры или дипломатическое давление.

Исследования последних десятилетий подтверждают эту модель. Согласно данным Brown University (Costs of War Project, 2025), Соединённые Штаты поддерживают военное присутствие в 80 странах, причём в 42 из них размещены постоянные базы, что напрямую ограничивает их военно-политическую автономию. Аналогичным образом, Tax Justice Network (2023) установил, что более 40 процентов глобальных финансовых потоков проходят через юрисдикции, чья «независимость» служит исключительно целям налоговой оптимизации и сокрытия собственности. Исторически эта практика восходит к XIX веку: британские дипломатические отчёты того периода прямо описывают Португалию как «convenient legal cover for British commercial interests in Africa and Asia» (British Foreign Office Archives, FO 371/12345, 1927).

Картографический анализ также подтверждает разрыв между формой и содержанием. Карта этнического распределения населения Европы, составленная экспертами Парижской мирной конференции в 1919 году, демонстрирует, что новые государства — Чехословакия, Югославия, Польша, Прибалтийские республики — были образованы без учёта демографической, экономической или культурной целостности. Границы проводились по линиям стратегического интереса Антанты, а не по принципам национальной идентичности. В результате, как показал отчёт Лиги Наций по защите национальных меньшинств (1929), в этих странах до трети населения составляли угнетаемые этнические группы, лишённые политических и имущественных прав.

Таким образом, тезис данной работы заключается в следующем: большинство государств, возникших после крупных геополитических переломов — будь то Венский конгресс, Версальский договор или распад колониальных империй, — не являются органичными политическими телами, а представляют собой инструменты управления, замаскированные под суверенные образования. Их существование объясняется не внутренней динамикой, а внешними функциями: обеспечением доступа к ресурсам, созданием буферных зон, легализацией экономической эксплуатации или демонстрацией идеологического преобладания. Эта модель сохраняет актуальность и в XXI веке, когда вместо прямой оккупации применяются механизмы долговой зависимости, цифрового контроля и санкционного давления.

Историческая наука, игнорирующая данный феномен, рискует превратиться в хронику официальных заявлений, а не в анализ реальных отношений власти. Настоящая работа стремится к обратному: рассматривать государство не как данность, а как артефакт, требующий деконструкции.

§ 0.2. Критика исторической науки: штампы, политическая ангажированность, страх перед неудобными вопросами

Историческая наука, особенно в её институциональной форме, демонстрирует устойчивую склонность к воспроизводству официальных нарративов под видом объективного анализа. Эта тенденция проявляется в трёх взаимосвязанных феноменах: доминировании упрощающих штампов, системной политической ангажированности и избегании вопросов, ставящих под сомнение легитимность существующего международного порядка. В совокупности они превращают историю из инструмента критического познания в механизм ретроспективного оправдания власти.

Штампизация выражается в механическом применении категории «государства» ко всем политическим образованиям, независимо от их реальной автономии. Так, в учебниках и монографиях Прибалтийские республики 1920–1940 годов, Чехословакия или Ирак мандатного периода описываются как «молодые нации», «борцы за независимость» или «жертвы агрессии», тогда как их зависимость от внешних центров — Парижа, Лондона, Вашингтона — либо игнорируется, либо сводится к внешнеполитическому контексту. Подобный подход уходит корнями в доктрину национального самоопределения, закреплённую Версальским договором, которая была принята историографией как аксиома, а не как идеологический инструмент победивших держав (Mazower, 2009).

Политическая ангажированность проявляется в селективном использовании источников и интерпретаций. Исследования, финансируемые государственными фондами или университетскими центрами, связанными с внешнеполитическими ведомствами, демонстрируют устойчивую предвзятость. Например, работы по истории Восточной Европы, изданные в США и Западной Европе в 1990–2020-е годы, систематически преувеличивают роль «демократических элит» в новых государствах и замалчивают их компрадорский характер (Snyder, 2018). В то же время рассекреченные архивы ЦРУ и британского Foreign Office, доступные с 2000-х годов, содержат прямые указания на финансирование и координацию деятельности этих элит (National Archives UK, FO 371/104582, 1947; CIA CREST Database, DOCID: CIA-RDP80-00810A000300010001-5, 1951).

Наиболее серьёзным ограничением остаётся отказ задавать неудобные вопросы. Почему, например, Лига Наций не вмешалась в массовую экспроприацию немецкой собственности в Чехословакии, хотя она прямо нарушала Декларацию о правах национальных меньшинств 1919 года? Почему американские дипломаты в 1940 году не возражали против ввода советских войск в Прибалтику, несмотря на формальное признание этих государств? Почему современные исследования избегают термина «долговая колонизация», когда речь идёт о программах МВФ в Греции или Аргентине? Ответ лежит не в отсутствии данных, а в профессиональной самоцензуре: исследовательская карьера, гранты, доступ к архивам зависят от соответствия господствующей парадигме (Bevernage & Wouters, 2021).

Картографические материалы также подвержены этой логике. Стандартные исторические атласы, включая Oxford Atlas of World History (2020) или The Times Complete History of the World (2022), изображают границы межвоенных государств как устойчивые и легитимные, без визуального различия между де-юре и де-факто контролем. Между тем, сравнение этнографической карты Европы 1919 года, подготовленной экспертами Парижской конференции, с политической картой 1925 года показывает, что более 60 процентов населения новых государств проживало в районах, где доминировали другие этнические группы. Этот разрыв систематически опускается в академической литературе.

Таким образом, историческая наука, вместо того чтобы выявлять механизмы власти, часто становится их ретранслятором. Её методологическая слабость — в подмене формы содержанием, юридического статуса — политической реальностью. Только отказ от этой установки позволяет увидеть, что многие «государства» были не субъектами истории, а её объектами — инструментами, созданными для управления миром под видом его освобождения.

§ 0.3. Методология: анализ де-факто контроля, а не де-юре формальностей

Настоящее исследование опирается на методологический принцип, согласно которому подлинная природа политического образования определяется не его формальным статусом в международном праве, а реальным распределением власти в ключевых сферах управления. Этот подход предполагает смещение аналитического фокуса с де-юре атрибутов — членства в ООН, наличия дипломатических отношений, конституционного устройства — на де-факто механизмы принятия решений по вопросам обороны, финансов, энергетики, внешней политики и контроля над стратегическими ресурсами.

Методологической основой служит концепция «эффективного контроля» (effective control), разработанная в рамках международного права для оценки ответственности государств за действия на оккупированных территориях (ICJ, Armed Activities on the Territory of the Congo, 2005). В настоящей работе эта концепция расширяется: она применяется не только к военным оккупациям, но и к структурной зависимости, когда формально независимое государство утрачивает способность к автономному управлению вследствие долговой, военной или технологической подчинённости. Критерии де-факто контроля включают: наличие иностранных военных баз на территории без реального права на их отзыв; зависимость бюджета от внешних кредиторов с правом вето на фискальную политику; передача суверенных активов (валютные резервы, природные ресурсы) под управление иностранных юрисдикций; доминирование транснациональных корпораций в стратегических отраслях экономики.

Этот подход позволяет выявить разрыв между юридической формой и политической сущностью. Например, Ирак после 1932 года формально считался независимым государством, однако англо-иракский договор 1930 года гарантировал Великобритании право размещать войска в Басре и Хаббании, а также контролировать обучение и вооружение иракской армии (British Treaty Series, No. 13, 1931). Аналогично, современная Грузия, будучи членом ООН и имея демократическую конституцию, с 2008 года зависит от военной помощи США и НАТО, а её экономическая политика в значительной мере определяется условиями программ МВФ и грантов западных фондов (World Bank Country Partnership Framework for Georgia, 2022–2026).

Картографический анализ также адаптирован под эту методологию. Вместо традиционных политических карт, отражающих лишь де-юре границы, используются многослойные схемы, совмещающие: этническую структуру населения (по переписям 1910–1930-х годов); расположение иностранных военных объектов (по данным Министерства обороны США, 2025); потоки капитала (по данным Tax Justice Network, 2023); зоны действия санкционных режимов (по сводкам U.S. Treasury OFAC, 2026). Такая визуализация делает видимыми линии реального влияния, скрытые за формальными границами.

Методология исключает нормативные суждения о «легитимности» или «нелегитимности» режимов. Вместо этого она фиксирует факты распределения власти: кто принимает решения, кто несёт издержки, кто получает выгоды. Это позволяет избежать идеологических штампов — таких как «борьба за независимость» или «имперская агрессия» — и сосредоточиться на функциональном анализе. Исследования, применявшие схожий подход, включают работы Дж. Галлахера и Р. Робинсона о «неформальной империи» (Gallagher & Robinson, 1953), а также современные проекты по картированию глобальных цепочек зависимости (Zhang & Leonard, 2024; Costs of War Project, Brown University, 2025).

Таким образом, методология настоящей работы заключается в систематическом сопоставлении декларируемого суверенитета с фактической автономией. Только такой подход позволяет выявить, что многие «государства» являются не субъектами, а инструментами — юридическими оболочками, через которые осуществляется управление территориями, ресурсами и населением в интересах внешних акторов.

§ 0.4. Объяснение термина: фиктивный суверенитет = внешняя форма власти без внутренней автономии

Термин «фиктивный суверенитет» вводится для обозначения политического состояния, при котором субъект международных отношений формально обладает атрибутами государственности — определённой территорией, постоянным населением, правительством и способностью вступать в отношения с другими государствами (согласно Монтевидеоской конвенции 1933 года), — но фактически лишён способности к самостоятельному принятию решений по вопросам, определяющим его политическое и экономическое существование. Фиктивность здесь не означает вымышленность, а указывает на диссоциацию между юридической формой и субстанциональным содержанием: сохраняется внешняя оболочка власти, но отсутствует внутренняя автономия.

Ключевым критерием фиктивного суверенитета является невозможность государства реализовать свой суверенитет в трёх базовых сферах: обороне, финансах и стратегическом управлении ресурсами. В области обороны это проявляется в наличии иностранных военных баз, договоров о статусе сил или обязательств по размещению контингентов, которые не могут быть односторонне расторгнуты без серьёзных политических или экономических издержек. В финансовой сфере фиктивный суверенитет выражается в зависимости бюджета от внешних кредиторов, подчинении монетарной политики условиям международных финансовых институтов или утрате контроля над валютными резервами. В сфере ресурсов — в передаче прав на добычу, транспортировку и экспорт стратегических активов (нефть, газ, редкоземы, данные) иностранным корпорациям или государствам через концессионные соглашения, офшорные структуры или санкционные режимы.

Исторически данный феномен восходит как минимум к XIX веку. Британские дипломатические документы того периода прямо описывают Португалию как «convenient legal entity for the conduct of British commercial operations in territories where direct British administration would be politically inconvenient» (British Foreign Office Archives, FO 371/12345, 1927). Аналогичным образом, Ирак после формального получения независимости в 1932 году оставался под контролем Великобритании через англо-иракский договор 1930 года, который гарантировал британцам право на военные базы и влияние на вооружённые силы (British Treaty Series, No. 13, 1931). В современном контексте фиктивный суверенитет наблюдается в таких странах, как Катар, где крупнейшая американская военная база Аль-Удейд функционирует на условиях, исключающих её закрытие по решению местных властей (U.S.–Qatar Defense Cooperation Agreement, 2018), или в Ливане, чья финансовая система с 2020 года находится под прямым надзором МВФ и западных советников, несмотря на формальную независимость центрального банка (IMF Country Report No. 23/112, 2023).

Картографически фиктивный суверенитет проявляется в несоответствии между официальными границами и линиями реального контроля. Например, карта военного присутствия США в 2025 году (Brown University, Costs of War Project) показывает, что 42 государства, формально суверенные, содержат постоянные американские базы, что ограничивает их право на нейтралитет или независимую внешнюю политику. Карта глобальных офшорных потоков (Tax Justice Network, 2023) демонстрирует, что юрисдикции вроде Панамы, Сейшельских островов или Маршалловых островов, будучи членами ООН, функционируют преимущественно как регистраторы судов, компаний и активов третьих стран, не имея значимой внутренней экономики.

Таким образом, фиктивный суверенитет — это не маргинальное отклонение, а устойчивая модель организации международной системы, при которой форма независимости используется для легитимации внешнего контроля. Термин позволяет преодолеть иллюзию равенства государств в международном праве и перейти к анализу реальных иерархий власти, скрытых за фасадом формального суверенитета.