Филин с железным крылом

Избранная

Что было, кроме тьмы? Антия не знала.

Это был сон – но она не могла сказать наверняка.

Когда во мраке что-то пришло в движение, то Антия даже обрадовалась. Она с детства боялась темноты – с того позднего вечера, как Бриннен, один из офицеров королевской охраны, уводил ее через беспросветный подземный ход из дворца, захваченного мятежниками. Тогда Антия цеплялась за его сухую твердую руку, и ей казалось, что откуда-то сверху летят голоса отца, матери и брата, которых убивали в их спальнях.

Тьма спасла ее. Но Антия до сих пор не могла справиться со страхом. Он всегда был рядом с ней.

Затеплились едва заметные зеленоватые огоньки, как над старыми могилами. Антия увидела каменную плиту и лежащего на ней человека. Бледная кожа была усеяна причудливыми татуировками, длинноносое некрасивое лицо казалось торжественным и строгим, и в его чертах было что-то, напоминавшее хищную птицу. Человек шевельнулся, просыпаясь, и Антия испугалась, что сейчас он увидит ее. Почему-то она была уверена, что тогда ее не ждет ничего хорошего.

Человек сел, медленно провел ладонью по черным волосам. Тотчас же зеленоватый сумрак пришел в движение: к плите выбежали люди в зеленых халатах, которые могли быть только слугами – слишком уж угодливо они склонялись в поклоне, слишком уж торопливо помогали человеку на плите подняться. На острые плечи лег темный плащ, и Антия готова была поклясться, что через мгновение он превратился в крылья. Она увидела, как дрогнули сверкающие перья, и по ним побежали искры.

- Пора, владыка! – зашелестели голоса со всех сторон. – Пора!

- Я слышу, - глухо откликнулся человек. В его голосе Антии послышался шорох сухих ветвей и опавших листьев, шаги призраков на кладбище. – Я уже здесь.

Он открыл глаза, и прямо в лицо Антии заглянула черная пустота. Нахлынул ужас, такой густой, что она перестала дышать.

«Проснуться», - приказала себе Антия и не смогла. Человек смотрел ей в лицо, и его взгляд был прикосновением холодных пальцев к коже.

Так могла бы смотреть смерть.

- Владыка Ардион, пора! – услышала Антия еще один голос. В нем за решимостью звучал страх. – Все пришло в движение.

- Я знаю, - отозвался Ардион и наконец-то перевел взгляд в сторону. Антия вздохнула. – Я готов. Когда Солнечный кормчий сбросит демонов с неба, мы сможем их встретить.

И Антия наконец-то смогла проснуться.

За окнами шумел сад. Пахло свежей землей и водой – недавно прошел дождь, и последние капли еще стучали по подоконнику. Антия выскользнула из-под тонкого домотканого одеяла и выглянула в окно. Над городом вставал свежий рассвет, но все еще спали. Не звали на завод гудки, не ворчали по дорогам мобили, не шелестели ставни, открывая витрины магазинов и банков. Только лениво плыли рыбины спасательных дирижаблей, да над ступенчатой пирамидой Ауйле курился легкий дымок.

Жрецы всегда бодрствуют. Их молитвы держат Великого кита на плаву, и он не ныряет в Мировой океан, чтобы уничтожить людей.

Вот только иногда этого недостаточно. Иногда кит приходит в движение, трясутся города и страны на его спине, и надо выбирать жертв, чтобы все стало по-прежнему.

Антии казалось, что она все еще чувствует на своем лице чужой взгляд. Она вздохнула, похлопала себя по щекам и пошла умываться.

Спится и снится. Дядя Бриннен всегда это говорил.

Приведя себя в порядок, Антия спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж, в тесную кухоньку, пропахшую специями, и принялась варить кофе в старой джезве. Всходило солнце, несло новый день и новые заботы. Глядя на язычки огня, Антия думала о том, что сегодня надо было сделать. Перво-наперво забрать лекарства для дяди Бриннена в алхимическом квартале. Врач сказал, что проблемы с почками могут плохо кончиться, поэтому нельзя жалеть деньги. Потом сбегать на рынок и решить, что можно купить на семь серебряных львов. Потом…

Антия выключила горелку, сняла с крючка свою чашку и, плеснув кофе, подумала, что все могло быть по-другому, если бы ее отец-король внимательнее выбирал себе друзей. Мать-королева была бы жива. Брат-принц был бы жив. А она не работала бы помощницей в следственном агентстве, а, допустим, училась в университете. Принцессы из новой династии учатся.

Но какие могут быть университеты, когда семь серебряных львов надо растянуть на неделю.

Антия давно забыла о своем прошлом, но раз в год весной на нее вдруг накатывала тоска. Антия выделяла на нее ровно четыре минуты, а затем брала себя в руки и шла работать.

Почему-то кофе сегодня горчил. И ощущение чужого взгляда не пропадало.

Владыка Ардион. Солнечный кормчий и демоны с неба.

Антия так и не могла понять, почему ей до сих пор настолько страшно.

***

Данк Джаккен, хозяин детективного агентства, был похож на тюленя, который разжирел настолько, что не может подняться с кресла. На последней войне он получил две пули в грудь, медаль за отвагу и привычку говорить исключительно матерно. Антия давно привыкла, что в речи начальника цензурными были только артикли, предлоги и союзы.

- Так вот, сейчас поезжай в Мелатон, - мысленно перевела она распоряжение Джаккена на обычный язык. – Найдешь там кабачок «Свинья и сковорода», в кабачке будет сидеть Папаша Хенрик. Он уже два дня там обедает, значит, и на третий явится. Здоровила такой, бородища рыжая. Поинтересуйся у него, когда он, скотина такая, перестанет прятаться от жены и детей. Если начнет кипишить, бросай метку. Он долго умудрялся скрываться от заказчиков, а я его наконец-то вычислил.

Антия кивнула. Она уже успела забрать лекарства и купить на семь серебряных львов два больших пакета с крупой, овощами и тощими курами, и теперь была готова к подвигам.

- Поинтересуюсь, - ответила она. – Брошу. Деньги?

Джаккен недовольно закряхтел и швырнул ей монетку. Антия ловко поймала ее на лету. Надо же, золотой лев. Вряд ли Папаша Хенрик просто прячется от своей законной мегеры, ой вряд ли.

- Экая ты меркантильная, Антия, - буркнул Джаккен. – Вся в родителя своего, тот тоже с народа шерсть срезал вместе с мясом.

Антия подбросила монету на ладони и холодно сказала:

- Сейчас сам туда поедешь, понял?

Джаккен только махнул жирной рукой.

- Иди давай уже. Вот народ, шаг по монете, нет бы из уважения…

Антия выскользнула на улицу и, показав кукиш грязной двери с покосившейся вывеской, двинулась в сторону Мелатона. Можно было бы нанять маршрутный мобиль, но Антия решила сэкономить. Да и вряд ли кто-то захочет ехать почти из центра в криминальный район, где могут прирезать просто за косой взгляд.

Конечно, ей очень повезло. Новый государь знал, что принцесса сбежала, знал, где и с кем она живет, и просто разрешил им с Бринненом жить дальше. Девчонка из прежней династии ему не конкурент, она никогда не займет трон и не станет играть никакого веса ни в каких раскладах. Все бывшие друзья ее отца охотно лобызали седалище нового короля, чтобы сохранить головы на плечах и деньги на счетах. А Бриннен давно уже старый калека с наполовину механическим телом, а с калеками не воюют.

Они живы. Это хорошо. Антия не забывала напоминать себе об этом.

По меркам Мелатона «Свинья и сковорода» была вполне пристойным заведением. Антия скользнула в двери, нырнула в облако запахов старого масла, сивухи и жареной картошки и увидела угрюмого типа с рыжей бородой веником, который со знанием дела расправлялся со стейком. Одного взгляда хватало, чтобы понять: тут обязательно будут проблемы, и недаром Джаккен расщедрился на орла.

Антия подошла, не дожидаясь приглашения, села за стол и спросила:

- Ну что, папаша? Детки плачут, жена домой ждет, а ты?

Нож, которым Папаша Хенрик пластал стейк, вонзился в столешницу с такой скоростью, что Антия даже не успела испугаться: просто подумала, что он отсек ей палец. Лезвие вошло аккурат между указательным и средним пальцами; Антия убрала руку и поинтересовалась:

- Ты со всеми такой резкий, папаша?

- Передай тем, кто тебя послал, - Папаша Хенрик с усилием вытянул нож и снова принялся резать мясо, - чтобы больше не посылали. Я ушел от всех дел. Зелья больше не варю. Всем остальным буду совать этот нож в правый глаз.

Вот, значит, как. Антия подумала, что ее визави промышлял изготовлением наркотиков. Детки это потребители, а жена – главный заказчик. Джаккен никогда не говорил прямо.

- Извини, - развела руками Антия. – Это моя работа. Ничего личного.

Она бросила метку быстрее, чем Папаша Хенрик вонзил нож в столешницу. Зеленое пятнышко расцвело над головой Хенрика – магический знак, который всегда будет показывать, где находится человек. Его не смыть и не уничтожить. Теперь Хенрику не спрятаться: те, кто его ищет, уже заметили его и встали на след.

В следующий миг Антия уже выбегала из кабака – Папаша Хенрик, грохоча сапожищами, несся за ней. Метку не удалить. Ему просто хотелось выместить злобу на Антии, пока его не взяли. Антия помчалась по улице, перепрыгнула через клумбу, вбежала в арку покосившегося трехэтажного дома, вырвалась в проулок.

- Стоять, тварина! – проревели за ее спиной, и брошенный нож, захваченный из «Свиньи и сковороды», царапнул Антию по плечу.

- Ага, сейчас, - выдохнула она и лишь прибавила шага. Дядя Бриннен научил ее бегать вот так, как желтая антилопа: не теряя скорости, не уставая, контролируя дыхание и биение сердца. А вот Папашу Хенрика никто бегать не учил, и постепенно он стал выдыхаться. Антия обежала старуху с металлическим ящиком, которая продавала горячие пирожки, и услышала грохот и брань: Папаша Хенрик врезался в продавщицу и ее товар.

Вот и замечательно. Упал – отстал.

Антия еще попетляла по городу, убедилась, что за ней больше не гонятся, и дальше пошла уже спокойно. Задание выполнено. Можно не торопиться.

Она остановилась возле пузатой тумбы, на которую мальчишки приклеивали огромный плакат. «День спасительниц» - красные буквы так и прыгали в глаза.

Кажется, сердце пропустило удар. «Как я могла об этом забыть», - устало подумала Антия.

Мир людей лежит на спине Великого кита, который замер на поверхности мирового океана. Но иногда он все-таки приходит в движение. Антия помнила, как десять лет назад, незадолго до убийства родителей, кит проснулся и вздрогнул – тогда половину столицы разметало по камешку, и от левого крыла дворца с его прекрасными статуями, высокими окнами и башенками остались только развалины.

Каждый год жрецы отбирали двенадцать девушек, чтобы отправить их в подземелье. Когда двенадцать жертв сойдут по ступеням вглубь пирамиды, Великий кит примет их, и его сон сделается глубже. Он не погрузится в океан, не поплывет, не дрогнет. Двенадцать дев спустятся в подземелье и погибнут, чтобы все остальные могли жить.

Святые. Мученицы. Спасительницы мира.

Антии было шестнадцать. Ее еще могли отобрать для церемонии.

Она медленно побрела дальше, стараясь отвлечься и не думать. Да, близок очередной день искупления. Да, жрецы снова выберут двенадцать дев – и их родители потом будут жить в богатстве и славе. Как же, семья святой, которую отправили во мрак. Да…

«Нет, - подумала Антия, словно кто-то мог ее услышать. – Нет, я не могу. У меня дядя Бриннен, он же останется один. И там совсем темно».

Правой руке вдруг сделалось горячо. Антия опустила глаза, уже зная, что увидит, и не веря в это. На запястье расцветал перечеркнутый золотой круг – метка жрецов. Такая же сейчас проступала сквозь кожу у еще одиннадцати девушек по всей Таллерии.

- Нет… - бессильно выдохнула Антия. – Нет, пожалуйста, нет. За что?

Мальчишки, которые наклеивали плакаты, обернулись на нее.

- Джен, ты глянь, - оторопело пробормотал один. – Выбрали уже! Святая!

Сердце Антии рухнуло куда-то во тьму. Глазам было больно смотреть. Она принялась отчаянно тереть по метке – понимала, что ее не счистить, но не могла остановиться.

Неужели это все? За что?

Антия хотела заплакать, но слез не было.

- Святая, - повторил второй мальчишка и проворно опустился на колени.

***

Антия добралась до дома через час. Запястье жгло, она все терла и терла метку, и люди, которых она встречала на пути, благодарно кланялись ей. Кто-то дотронулся до края одежды. Кто-то вставал на колени. Кто-то подвел круглощекого малыша для благословения, и Антия отшатнулась от него, как от чумы.

- Святая! – услышала она, и это было, как пощечина. На мгновение Антию накрыла злость. Они-то все будут живы. Эта женщина так и будет продавать яблоки, эти дети в дорогих костюмчиках так и будут гулять со своей нянюшкой, этот молодой клерк так и будет полировать свой мобиль в свободное от службы время.

А ее бросят во мрак, чтобы мир устоял. О ней забудут, как только закончится церемония.

Метка не стиралась.

Возле дома Антия увидела несколько мобилей с королевскими гербами на дверях – черные, сверкающие, они были похожи на притаившихся хищников. Уже пришли. Быстро же. На негнущихся ногах Антия поднялась по лестнице, толкнула дверь и услышала:

- …мы обеспечим вас всем, что понадобится. Новые протезы, я полагаю? Дом получше? Мобиль? Министерская пенсия?

В доме было не протолкнуться. Какое-то время Антия видела только черные с золотом мундиры чиновников. Вот за спинами мелькнул алый язык жреческого одеяния – и эти тоже здесь. Пришли забирать жертву.

- Да, это не помешало бы, - Антия даже удивилась тем ноткам, которые прозвучали в голосе дяди Бриннена. Это говорил офицер, прошедший войну, а не жалкий калека, который пересчитывал монетки, чтобы дотянуть до очередного скудного пенсиона. – Когда Антию заберут?

Алая мантия шевельнулась, и все, набившиеся в комнату, обернулись и, увидев Антию, опустились на колени и склонили головы. Антия видела почести, которые оказывали святым девам, но никогда не думала, что окажется на месте одной из них.

Дядя Бриннен остался стоять. Антия не поняла того взгляда, которым он смотрел на нее.

- Здравствуйте, Антия, - жрец был молодым, но, судя по количеству браслетов на руках, уже успел подняться очень высоко. Возможно, именно он толкнет Антию в спину, отправляя в подземелье. Антия почти чувствовала его холеную тонкую руку у себя между лопаток. – Мы рады восславить одну из избранных дев, которая спасет наш мир. Наша благодарность вам невыразима. Ваш великий подвиг навсегда останется в наших сердцах.

В носу защипало. С каким удовольствием Антия сейчас сгребла бы эту алую ткань, тряхнула бы этого служителя Неба и прошипела бы в его светлокожее равнодушное лицо: «Я жить хочу, сволочь ты такая! Жить, а не подыхать во тьме!»

Дядя Бриннен мазнул пальцем по кончику носа. Это был их давний знак: делай вид, что все в порядке, я знаю, как нам быть.

«Ничего ты не знаешь, дядя Бриннен», - с горечью подумала Антия и сказала с тем королевским достоинством, которое все-таки умудрилась сберечь за годы жизни в трущобах:

- Это неожиданно.

Жрец прикрыл глаза. Кивнул.

- Я понимаю, Антия. Я во многом разделяю ваши чувства. Эвион, владыка Таллерии, не оставит вашу семью. Ваш воспитатель до конца своих дней будет обеспечен всем необходимым. Он разделит все почести, которые принадлежат вам.

- Они не вернут ему ноги, - сдержанно ответила Антия. – Я сейчас хочу побыть со своим дядей, если вы не против. Когда все начнется?

Она вдруг подумала, что столько людей приходит потому, что избранная дева может сопротивляться, и ее понадобится вразумить чем-нибудь тяжелым поперек спины. Вряд ли есть те, кто с песнями отправится по ступеням во мрак – значит, придется применить силу.

- Через три дня, - произнес жрец. Антии показалось, что он вздохнул с облегчением. – Завтра утром за вами приедут, чтобы забрать в пирамиду Ауйле и подготовить ко дню Искупления.

Дядя Бриннен кашлянул, привлекая к себе внимание, и поинтересовался:

- Что будет, если Антия пройдет подземелье до конца и вернется?

Улыбка разрезала лицо жреца. «Пусть надеется, - словно бы говорила она. – Никогда нельзя отнимать надежду, хотя все мы понимаем, что жертва не вернется. Жертвы никогда не возвращаются».

- Если дева проходит подземелье и выходит из ворот на Белых скалах, - ответил он, - то она становится выразительницей воли Неба. Она получит все, что пожелает, и никто не посмеет ей отказать, чего бы она ни попросила.

Дядя Бриннен снова почесал кончик носа.

- Я понимаю, - кивнула Антия. Конечно, она пройдет подземелья! Кто ж может в этом сомневаться! Ей хотелось выть от страха. – Оставьте нас, пожалуйста.

Гости отнеслись к просьбе с пониманием и ушли.

Когда мобили отъехали от дома, Антия наконец-то смогла дышать глубже. Цепи, обхватившие ее, на какое-то время разжали хватку. Дядя Бриннен со вздохом обнял ее, она уткнулась лицом в его грудь и отчетливо, до сердечной боли поняла, что это конец.

Три дня.

Все.

- Ну будет, маленькая, будет, - мягко проговорил дядя Бриннен, гладя Антию по голове. От его рубашки пахло табаком и дешевым мылом. – Ты хорошо услышала, что он сказал? Дева, которая пройдет подземелье до конца, получит все, что пожелает. Ты вернешь себе корону своего отца, слышишь?

Антия отстранилась, удивленно посмотрела ему в лицо. Бредит? Вроде, не похоже.

Какая корона ее отца? Ей осталось три дня жизни!

- Подземелье, дядя Бриннен, - прошептала она. – Никто оттуда не возвращался. Никто. И я тоже не вернусь.

Дядя Бриннен лукаво улыбнулся – так, как улыбался, когда показывал маленькой Антии теневые силуэты на стене их прежней квартирки.

- А я знаю человека, который их прошел, - произнес он. – И этот человек нам поможет.

***

Яблоневый сад шелестел листвой, кружевная тень лежала на траве, в ветвях беспечно щебетали птицы. Между деревьями был натянут гамак, и с дорожки было видно, что лежащий в нем человек занят делом. Золотое перо так и порхало в его руке, покрывая ровными строчками желтый лист блокнота. Шагая следом за дядей Бринненом, Антия слышала, как негромкий спокойный голос диктует:

- Здесь зима, над окнами моей камеры навис гребень сосулек, и это все, что я могу видеть сквозь маленький квадрат окна. Знаешь, в этом месте я невольно задумался о том, как редко раньше смотрел по сторонам и видел настоящее: зиму, капли, что срываются с сосулек, твои глаза…

Антия услышала усмешку. Кажется, незнакомец был собой доволен. Писатель, кажется. Если так, то он прошел подземелья только в своих фантазиях.

Они подошли к гамаку, и Антия наконец-то увидела того, кто, по словам дяди Бриннена, прошел подземелья и вернулся. Очень бледная кожа, словно не знакомая с солнцем, каштановые растрепанные волосы давно забыли, что такое ножницы парикмахера, правый глаз закрывала черная бляха на тонком шнурке, одежда была тем самым рваньем, которое в последнее время вошло в моду среди молодых и обеспеченных. Лицо, вопреки общему разгильдяйскому виду, было вполне располагающим и интеллигентным.

Марку сейчас было бы двадцать четыре. Хозяин сада и гамака выглядел ровесником брата Антии.

- Привет, Верн, - сказал дядя Бриннен. – Как поживаешь?

Верн отложил блокнот и перо в траву. Антия готова была поклясться: он не спускался в подземелья. Такие, как он, там не выживут – она успела повидать людей, чтобы делать выводы. Люди, похожие на этого Верна, обычно проводят время в кабаках и опиумных курильнях, а не ищут приключений на изношенный организм.

- Привет, Бриннен, - улыбнулся Верн. – Пальцы ноют на погоду, хотя их уже давно нет.

Только сейчас Антия поняла, что вместо правой руки у Верна протез – намного лучше тех, что были у дяди Бриннена, он почти не отличался от настоящей руки. Неужели Верн тоже был на войне?

Дядя Бриннен понимающе кивнул.

- Слышал о нашем несчастье?

Верн усмехнулся. Взглянул на Антию, и она вдруг почувствовала, что падает. Темно-серый глаз смотрел, кажется, смотрел в самую глубину ее души и видел то, что Антия скрывала от самой себя, все ее страхи и надежды, все ее мечты и боль.

Она машинально оперлась о теплый яблоневый ствол.

- Разве это несчастье? – спросил Верн. – Вон, хоть на моих соседей посмотри. Выбрали девчонку. Она старшая, а кроме нее там еще десять ртов. Так она рада, поет и пляшет, говорит, что наконец-то все они в люди выйдут и есть станут досыта. Ради такого и умереть не жалко.

Антия вдруг ощутила себя бесполезной и никому не нужной.

- Помоги ей, - попросил дядя Бриннен. – Ты ведь можешь.

Антия подумала, что им нечего предложить этому Верну. И сейчас он откажется, и они с дядей Бринненом пойдут домой, и вечером, когда Антия уйдет в свою комнату, он напьется на кухне до стеклянного состояния и будет негромко петь о солдатах в плену, а Антия, наверно, все-таки сможет заплакать.

День выдался жаркий, но Антию стало знобить.

- Могу, - кивнул Верн, и Антия увидела, насколько легче стало дяде Бриннену. Он, кажется, стал выше ростом. – Но я не обещаю, что мы все-таки вернемся.

- Спасибо, - выдохнула Антия, и Верн улыбнулся.

- Надо же, она умеет говорить! Я еще не сказал, что помогу, ваше высочество.

Антия почувствовала себя бабочкой, приколотой к картонке. Холод, пронзивший ее живот, был таким жгучим, что она едва не вскрикнула.

- Я уже давно не «ваше высочество», - сказала она. – Вы правда спускались в подземелья?

Улыбка Верна стала еще шире. Антии казалось, что к ее лицу снова прикасаются невидимые пальцы, но сейчас это не было неприятным.

- Я туда не только спускался, - кивнул Верн. – Там не так темно, как кажется. Там много воздуха и зелени, и Солнечный кормчий плывет по небесной лазури, и свет его лица заливает дворцы и лачуги…

Солнечный кормчий? Антия нахмурилась.

- Вы знаете владыку Ардиона? – выпалила она. Неужели это был не просто сон?

В ту же минуту Верн вскочил из гамака и, сжав левой рукой лицо Антии, заглянул ей в глаза. Взгляд был обжигающим и таким яростным, что у Антии зашевелились волосы на голове. Так страшно ей не было даже тогда, когда она бежала с дядей Бринненом через подземный туннель.

Все в ней заледенело от ужаса. Антии казалось, что с ее губ срываются облачка пара.

- Верн! – Антия поняла, что дядя Бриннен схватил Верна за плечо и готов в любую минуту вывернуть ему руку. – Верн, что с тобой?

Какое-то время Верн еще сжимал щеки Антии, а затем оттолкнул ее от себя и выплюнул:

- Нет. Я с ней не пойду, Бриннен.

Дядя Бриннен оторопело посмотрел на него, словно не мог поверить в то, что услышал. Яблоневый взгляд растекся мягкими акварельными мазками, и Антия поняла, что все-таки смогла заплакать.

Вот теперь все кончилось. У нее больше нет надежды.

- Но… почему? – воскликнул дядя Бриннен, и его лицо исказило судорогой. Верн смотрел на него с горечью и отчаянием.

- Нет, - произнес он. – Если Небо на ее стороне, она пройдет. А меня в это не втягивайте. Хватит с меня подземелий и черных птиц.

Он тряхнул головой, сунул руки в карманы и быстрым шагом двинулся в сторону дома – холодный, упрямый, какой-то неживой.

Антия села в траву, уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

***

Ему казалось, что над садом лежит тень. Темно-синяя тень летящей сипухи с золотым лицом. Вот она спускается ниже, и яблони уходят во мрак. 

Когда незваные гости покинули сад, Верн снова лег в гамак, взял блокнот, но те пошлые слова, которые он обычно писал, не задумываясь, куда-то ушли. Некоторое время он лежал, глядя, как по яблоневым ветвям скачет птичка, и вслушиваясь в пустоту в себе, а затем услышал: 

«Хочешь подняться к солнцу? Крыльев-то хватит?» 

Ардион говорил спокойно и уверенно, да он и всегда был таким. Старший брат, наследник, король. Кто бы посмел протянуть руку и отобрать то, что принадлежало ему по праву? Верн не собирался этого делать. Его вполне устраивала тихая и спокойная жизнь. 

Правая рука снова стала ныть. Сколько ее нет? Пять с половиной лет прошло, а все ноет, и несуществующие пальцы зудят и пытаются сжаться в кулак. 

Рассказать бы Ардиону о том, как он, калека, валялся в грязи столичных трущоб, как пытался украсть ломоть хлеба и загремел за решетку, как вышел оттуда, понимая, что идти некуда. Пожалуй, старшему брату понравилась бы эта история. Верн, бывало, слушал его с разинутым от удивления ртом. 

Потому-то до сих пор и больно.  

Прошло пять с половиной лет, а Верн все никак не мог отделить любимого брата от владыки, который лишил его руки. 

- Верн!  

Он обернулся: из-за забора выглядывал сосед, и был он уже на таких развезях, что стыдно смотреть. Неудивительно – в этой семье такое было в порядке вещей, а тем более и повод есть. Не каждый день старшая дочь становится избранной девой. 

- Чего тебе? 

- А ты это… - сосед икнул, наполнив яблоневый сад сивушным духом. – А ты это, иди, выпей с нами? – он вдруг всхлипнул и мазнул грязной ладонью по лицу. – Доченьку же мою выбрали, в пирамиду пойдет. 

«Тварь ты пьяная, - с неожиданным гневом подумал Верн. – Ты даже не помнишь, как ее зовут». 

Он вдруг вспомнил, как познакомился с Бринненом: тот упал на улице, Верн помог ему подняться, и они выяснили, что безрукий калека поставил на ноги безногого. Рассмеялись, разговорились, подружились – и вот Бриннен привел к нему Антию. Верн чувствовал, что этим все и кончится. 

Кто она была Бриннену, эта Антия? Никто, просто девочка, которую он спас – потому что не мог не спасти. И вот она стоит – не юная леди, какой была бы, если бы головы ее родителей и брата не выставили на пиках у ворот дворца, а растрепанный сорванец, смотрит с надеждой, и за ее спиной вдруг раскрываются темно-синие совиные крылья. 

- Верн, ты че? Что с тобой, брат? – сосед удивился и, кажется, даже испугался. Похоже, Верн изменился в лице. 

- Ничего, - буркнул он. – Ничего. Глазница болит. 

Сосед понимающе кивнул. Протянул бутыль с тем, что гордо именовал домашним вином. Верн мог бы красить этой жидкостью забор или отчищать ржавчину, но ни в коем случае не пить. Но сосед в этом смысле труса не праздновал. 

- На, бедолага, поправься, - предложил он. – Полегчает. 

Верн лишь махнул рукой и закрыл левый глаз. Не хватало от этого пойла потерять то, что у него еще осталось. Сосед потоптался на месте, всхлипнул и решил не переводить добро на тех, кто его не ценит. 

Верн до сих пор считал, что отец тогда просто пошутил - он был мастером на злые шутки, и Верн вроде бы привык к этому. И когда отец положил на его голову корону, и золотой венец признал нового владыку, Верн понимал, что это шутка: дурная, очень глупая, но все-таки шутка. А вот Ардион так не думал. 

И он не выдержал. Он просто сорвался, и синяя сипуха нанесла первый удар по филину. Ну а кто удержался бы на его месте? Минуту назад ты был наследником по праву, ты никогда не сделал ничего, что могло бы как-то тебя унизить или заставило бы усомниться в тебе, но у тебя все-таки отняли то, что ты всегда считал своим. 

Просто потому, что могли. 

Верн поймал себя на мысли, что до сих пор оправдывает брата. Что, потеряв руку, по-прежнему старается найти те слова, которые помогли бы им примириться. 

Что еще ему нужно потерять? Голову? 

За забором заорали, послышался грохот: кажется, отец семейства сверзился с крыльца. Заохала мать, захныкали дети – все это было настолько привычно, что Верну захотелось заорать. Такие концерты он наблюдал каждый вечер уже три года. 

Что он вообще делает здесь? Пишет письма дурам, которые ждут любовников из заключения, потому что они сами и двух слов связать не могут, получает за это достаточно, чтобы не беспокоиться о протезах… 

«Как ты низко пал, брат», - рассмеялся Ардион. Верну казалось, что он видит его в кружевной тени яблонь: темно-синяя мантия текла по траве, как туман, в вечернюю свежесть вплелась прохладная сухая нотка болотной травы. Ардион любил болота и уходил туда всегда, когда ему хотелось побыть одному. Отец, помнится, сердился. Солнечный кормчий не любил болота, словно в них таилось нечто, способное ему повредить. Словно там была могила его врага. 

«Солнечный кормчий не любит ни одного из своих детей, - подумал Верн, словно Ардион мог его услышать. – Ты, я, Микелла просто осколки его света в материальном мире. Плоть, которая в каком-то смысле оскверняет его сияние». 

Он никогда всерьез не думал о том, чтобы вернуться. Слишком громко звучал в ушах хруст крыла, которое Ардион выламывал, задыхаясь от ярости, слишком ныли по ночам и в дождь шрамы на боку. Да и к кому возвращаться? К отцу, который стравил сыновей, чтобы посмотреть, что из этого выйдет? К сестре? Он даже не знает, где ее искать. 

Птичка пискнула, прыгая над его головой. В траве возилась полевка: ее упитанное семейство жило здесь еще до того, как Верн поселился в доме, и он не стал их прогонять. Пусть себе живут, грызут клубни его нарциссов. Даже странно, что полевки не боялись филина, своего естественного врага, но Верн почему-то этому радовался. 

Он никогда не хотел, чтобы его боялись. Он не нуждался ни в страхе, ни в преклонении колен. 

Что сейчас делает Бриннен? Чем занята его воспитанница? Должно быть, плачут – что еще тут может быть? Верн неожиданно подумал, что Антию выбрали не просто так. Отец надел на него корону потому, что не любил младшего сына и хотел избавиться от него чужими руками. На руке Антии появилась печать потому, что она сделалась опасной. 

Ничего не случается просто так, это истинно для всех миров – Верн успел узнать это на собственной шкуре. 

Он вздохнул и поднялся с гамака. Надо было лететь. 

***

Вечером пошел дождь.

Спасательные дирижабли, которые висели над городом, казались рыбинами, плывущими через влажный сумрак. Если Великий кит двинется по океану, то люди бросятся к ним, станут карабкаться по веревочным лесенкам в рыбье брюхо. Когда-нибудь кит прекратит движение, и дирижабли выпустят уцелевших на развалины.

Дядя Бриннен все-таки напился. Сейчас Антия слышала, как он сидит на кухне и негромко поет о солдатах, которые шли домой из плена. В дом пару раз пытались зайти любопытные соседи, но дядя Бриннен их прогонял с такой бранью, что Джаккену стоило бы у него поучиться.

- Дурак! – крикнула Мавга, булочница, которая продавала свой лакомый товар в пекарне на углу. – Счастье же, гордись! Вылезешь из нищеты этой окаянной, жить будешь, как человек! Да и она жизнь за людей отдаст, не то, что папаша ейный!

Дядя Бриннен взял свою старую палку и вместо ответа швырнул в булочницу. Попал.

Антии стало легче после того, как она смогла прорыдаться. Она успокоилась и не то что бы приняла все, что должно с ней случиться, но стала думать о будущем уже без боли.

В конце концов, она должна была умереть восемь лет назад. Если бы не офицер-инвалид, которого держали при дворе из жалости и благодарности, Антия уже давно стала бы землей и травой рядом с родителями и братом.

Сможет ли ее душа вырваться из подземелий, когда все кончится?

Дождь шел все сильнее. Сидя у окна, Антия видела, как над пирамидой поднимается дым – жрецы охапками бросали в огонь травы и цветы, благодарили Небо за избранных дев. Антия знала, что много веков назад на вершине пирамиды вырезали человеческие сердца и швыряли на жертвенники. Когда она проходила мимо, по спине всегда пробегал холодок. Антии казалось, что в трещинах камней до сих пор сохранилась кровь.

Через три дня избранные девушки войдут в парадные врата, минуют просторный зал Неба и увидят широкую лестницу, которая уводит во тьму. Дальше Антии было страшно думать. Дальше будет подземелье и черные ходы, которые ведут вниз, к Великому киту.

Никто не знал, что будет потом.

Ни одна девушка еще не поднялась на поверхность. Антия представила белые дуги костей, лежащие во тьме, и ее снова стало знобить.

Над улицей мелькнула птица. Антия всмотрелась – да это же филин! Но что у него с крылом? Она готова была поклясться, что правое крыло птицы металлическое – вон как сверкает. Филин сделал круг над их домом, опустился на крыльцо, и Антия услышала стук в дверь.

Ей представилось, как филин постучал клювом, и Антия чуть не рассмеялась.

Она открыла створку, высунулась из окна: на ступенях стоял человек. Филина не было.

- Кого там тьма принесла? – услышала Антия голос дяди Бриннена. Кажется, он искал еще одну палку, которой можно вытянуть по спине назойливого посетителя. Дверь открылась, и дядя Бриннен ахнул:

- Ты!

- Я, - ответил Верн. – Будем считать, что я передумал.

И Антия увидела, как в сумерках сверкнуло стекло бутылки вина.

Она бегом бросилась вниз, чуть не упала на неровных ступеньках и влетела в гостиную как раз тогда, когда Верн вешал плащ на крючок, а дядя Бриннен нес с кухни стаканы. Не говоря ни слова, Антия взяла бутылку со стола и решительно сказала:

- Хватит.

Она была готова к тому, что дядя Бриннен будет спорить, но он лишь кивнул и поставил стаканы на каминную полку. Верн усмехнулся.

- Решительная девочка, ничего не скажешь.

- Вы мне поможете? – спросила Антия. Надежда прорастала сквозь ее душу, и Антия чувствовала, что почти готова взлететь. Верн кивнул, сел в кресло и осведомился:

- Откуда ты знаешь о владыке Ардионе?

Антия опустилась на продавленный диванчик рядом с дядей Бринненом. Ей все еще было не по себе от того, что ее сон оказался чем угодно, только не сном.

- Он приснился мне, - призналась Антия. – Он сказал, что когда Солнечный кормчий сбросит демонов с неба, ему будет, чем их встретить. А где филин?

Верн рассмеялся, плавно провел правой рукой по воздуху, и Антия увидела, как ее окутывает серебряная дымка, сгущаясь в сверкающие металлические перья.

Оборотень!

Верн снисходительно улыбнулся, снова провел рукой, и перья исчезли. Вместо железного крыла вновь появился протез. Антии захотелось дотронуться до его руки – она сама не знала, почему.

- Я филин, - ответил Верн. – И это нам с тобой поможет. Завтра ты отправляешься в пирамиду, так?

Антия кивнула. Сейчас пирамида Ауйле почти не пугала ее. Страх отступил и улегся.

- Да. Утром.

Улыбка Верна сделалась еще шире.

- Хорошо. Что я получу, когда ты выйдешь из ворот на Белых скалах?

Антия пожала плечами. Мысль о том, что она может выжить и вернуть себе корону, казалась ей какой-то странной. Непривычной.

- А что вы хотите? – ответила она вопросом на вопрос. Верн нахмурился, задумался, но было видно, что его все это веселит.

Что могла ему дать девчонка из бывшей династии? Что могла бы ему дать королева? Если он способен пройти подземелья и вернуться живым, то он сам возьмет все, что захочет.

- Мышь, - произнес Верн, и дядя Бриннен уставился на него так, словно Верн издевался над ними. – Маленькую белую мышь.

Антия вопросительно подняла бровь – и вдруг вспомнила, что мама тоже так делала, когда была удивлена по-настоящему.

- Почему?

- Ну а что еще нужно филину? Маленькую белую мышь. Я не шучу.

- Вы их что, едите? – озадаченно спросила Антия. Верн прикрыл глаза.

- Да, бывает. Я же филин, что мне еще есть? Ну так что? Будет мне мышь?

- Хорошо! – улыбнулась Антия. – Договорились.

- Впрочем, нам надо думать не о мышах, - сообщил Верн, смахивая со своего протеза невидимую пылинку. – Что будем делать, если тебя встретят у выхода вооруженные люди его величества?

А вот этого Антия не ожидала. И предположение Верна ей не понравилось.

- Думаешь, Эвион приложил руку к тому, что Антию выбрали? – нахмурился Бриннен. Верн пожал плечами.

- Почему бы и нет? До этого она была сопливой девчонкой, которая жила с калекой. Никому не нужная. Всеми забытая, - Антии показалось, что левый глаз Верна сверкнул расплавленным золотом. – Девчонок не сажают на трон. Но вот она растет, становится девушкой, и на ней, допустим, может жениться какой-нибудь данвигонский принц как на деве равной крови. И тут получается уже совсем другое дело.

Антия поежилась. За годы жизни в трущобах с дядей Бринненом и подсчитыванием, как лучше потратить семь серебряных львов, она почти перестала вспоминать о том, кем была. Все об этом забыли, и Антию это устраивало.

Но Эвион никогда и ничего не забывал. Он просто позволил ей жить до поры, до времени, и люди считали его милосердным владыкой, который пощадил дитя и не стал преследовать сироту.

- Метки ставят жрецы по воле Неба, - произнес дядя Бриннен, но его голос звучал неуверенно. Верн махнул рукой.

- Я тебя умоляю. Почему в прошлый раз избрали дочь министра финансов? Сам поймешь или подсказать?

- Потому что ее отец настаивал на реформе, - сказала Антия. Верн кивнул.

- Я же говорю, умная девочка. И такую умную выбрали не просто так. Сгинет в подземельях – замечательно. Мертвая святая мученица гораздо лучше подрастающей живой проблемы. И я вновь возвращаюсь к своему вопросу: что будем делать, если у выхода нас будут ждать не с хлебом-солью, а с оружием?

У Антии даже в животе заныло от волнения.

- С чего ты взял, что данвигонский принц… - начал было дядя Бриннен. Верн улыбнулся.

- Так, летал, кое-что услышал. Данвигону давно нужны земли на юге. Принц Эдвиг женится на наследнице прежней династии, и в перспективе это объединит Таллерию и Данвигон.

- С ума сойти, - дядя Бриннен рассеянно почесал бровь. – Но ведь никто не возвращался из подземелий. С чего Эвион будет караулить у выхода?

Верн выразительно завел глаза к потолку.

- С того, что наш государь далеко не дурак, вот с чего. Так что будем делать?

Дядя Бриннен откинулся на спинку дивана и ответил:

- У меня остались надежные друзья. Мы будем ждать вас у Белых ворот. Если что – отобьем.

- Вот и замечательно, - сказал Верн и поднялся. – Что ж, до завтра, ваше высочество. Увидимся у пирамиды!