Филологиня

Главной достопримечательностью уголка, в котором начинается наше повествование, является зеленое пятиэтажное здание, созданное по замыслу неизвестного архитектора семидесятых и по форме напоминающее букву «L». Два подъезда без дверей, крохотные балкончики, заменяющие жильцам холодильники, в подъездах узкие лестничные пролеты, загаженные не столько из неряшливости живущих, сколько из стремления к тому, чтобы все соответствовало.

Кругом здесь царит восхитительная гармония. Математик назвал бы это симметрией. Физик – свойством сообщающихся сосудов. Когда в первом подъезде пьяная компания сносит ненужную по ее разумению дверь, этой же ночью почину следует второй подъезд. Если хозяйки левого крыла вывешивают на свои мини-балкончики белье с легким серым оттенком, не менее серое белье демонстрируют хозяйки правого. Когда же в правом крыле здания случается пьяный скандал, такое же поведение наблюдается в левом крыле. И не бывало еще такого, чтобы один подъезд в чем-то перещеголял другой. Вполне возможно, что так в зеленой малосемейке трактуют идею всеобщего равенства.

Правда, мы совсем упустили из виду, что у обитателей левого подъезда есть солидное преимущество. Это сообщество может похвастать наличием в своих рядах настоящего поэта, а вот в правом подъезде нет не то что поэта, но даже завалящего интеллигента с высшим образованием днем с огнем не сыщешь. Правда и то, что факт, обнародованный ныне на этих страницах, до сих пор широкой общественности не известен и в местной прессе не освещался.

К зеленой малосемейке примыкают еще три дома, замыкая пространство обособленного городского двора, и в одном из соседних домов есть даже продовольственный магазин. Перед магазином существует полуофициальный базарчик, на котором трудоустроены многие местные жители.

Как говорится, стены описаны, бегло опишем остальное.

Возможно, это прозвучит сенсационно, но в данном дворе никогда не было асфальта. Именно поэтому любой асфальтированный пятачок земли за пределами двора местные называют дорогой. А вот уж чего в изобилии, так это всевозможных штырей и обрезков арматуры, торчащих из-под земли, о которые прохожие нередко рвут обувь и брюки, но, поговаривают, будто это остатки детской спортивной площадки, что дороги многим местным, как память. Действительно, кто в детстве не катался на ржавых качелях и не висел часами на странной металлической конструкции, напоминающей скелет доисторического животного? В конце концов, детство не виновато, что его земляничные поляны не щадит ржавчина и вытаптывает бессердечный грузовик.

Картина, на которую так любит смотреть наш герой Леонид Миров, была бы незавершенной без четырех чугунных контейнеров, являющих собой подобие сплоченной скульптурной группы в духе американского модерна семидесятых. Эти бачки по ночам заменяют местным колумбам искусственное освещение. Маяк этот существенно обоняем и служит залившим глаза местным мореплавателям для счастливого прибытия в порт. Легко представить, как сердце заблудшего при приближении к нему говорит: «Вот ты и дома!». И ноги устремляются к родимому подъезду, чтобы скорее пнуть обшарпанную дверь квартиры и упасть на кухне в объятья заждавшихся было красных тараканов.

Тут читатель может в сердцах плюнуть и сказать: «Какая антиэстетика! И автор, похоже, упивается, этой картиной!» Возможно, он будет прав. Но мы с вами не можем рассуждать о красоте или недостатках чужого заоконного пейзажа. Тот, кто смотрит, тому и судить.

Иногда картина, вдохновляющая Мирова, оживает. Это связано с появлением местных обитателей, суетливей и хозяйственней которых, казалось бы, нет ни в одном другом районе города. Может тогда, наконец, в сердце наблюдателя проникнет умильная симпатия, когда на сцену вдруг выплывет бабушка с утюгом за пазухой и засеменит к базарчику, чтобы посвежевшей вернуться обратно, но уже не с утюгом, а с поллитровкой, семафоря губастым товаркам, свисающим с балконов: «Девочки, живем!».

Как не сжаться в комочек от захлестнувшей вдруг нежности, когда на каменистую плантацию перед окнами первого этажа, занимающую четыре метра бесполезной площади, выбежит вдруг юркая старушоночка с детской лопаткой и, невзирая на насмешки соседей, начнет мотыжить бесплодный мусор, дабы воткнуть туда две обмякшие луковицы?

Силой нальются мышцы, и надежда проветрит ум, когда, казалось бы, на забытую грядку низвергнется с неба ведро отборных помоев, а через неделю появятся первые всходы!

Что в сравнении с безумной радостью престарелой агрономши сабантуи государственного масштаба? Для старушки два этих зеленых побега дороги, как дети, и как детей, она оплачет их три дня спустя, когда один из заморышей сгрызет голодная кошка, а вторым собьет перегар подгулявший Захарка из сорок шестой квартиры.

Примерно о таких прелестях здешней жизни и рассказывал в один из сумрачных осенних деньков местный гений Леонид Миров своей новой знакомой, студентке второго курса филфака, красивой девушке с поэтичным именем Виолетта.

И именно на этот заоконный пейзаж с грустью смотрела Виолетта, сидя на Лениной кухне и вдыхая против собственной воли запах недорогих сигарет.

– Ты так хорошо все это рассказал, – протянула она, нежно глядя на хозяина квартиры. – В какой-то миг мне даже захотелось тут пожить. Подольше посидеть у этого окна, чтобы увидеть всех твоих милых соседей, ведь они милые, правда?

– Милые, дальше некуда, – охотно согласился Леонид и взял со стола общую тетрадь со стихами. Виолетта оживилась, заерзала, отвернулась от окна и, положив руки на колени, как первоклассница, всем своим видом показала готовность слушать.

Хотя со дня знакомства не прошло еще и месяца, читать последние вещи вслух стало для молодых людей чем-то вроде традиции. На Виолетту стихи Леонида производили неизгладимое впечатление. Она, конечно, не все в них понимала, но сама музыка стихов ей нравилась. Иногда в голову западали целые фразы. Однажды дома, стирая, она вдруг вспомнила обрывок одной из фраз и, выскочив на кухню, где стряпала мать, закричала: «Мама! Мама! Послушай, как здорово звучит!» Но по дороге из ванной в кухню слова выветрились, и Виолетта тихо сползла по стенке, шепча: «Как же? Как же это?..» На что добрая мать ничего не ответила, а только взяла на заметку, что дочка раскопала очередную творческую личность и теперь, как минимум полгода, будет ходить, словно во сне.

Сегодня девушка неожиданно поймала себя на мысли, что уже глубже вникает в кажущийся абстрактным строй Лёниных образов и решилась попросить взять тетрадку с собой. Эта идея ее развеселила так, что она улыбнулась в неподходящем месте, и Леня нахмурился, заподозрив, что Виолетта где-то витает и не слушает.

Он отложил тетрадь, тут же потянулся за сигаретами, лежащими на подоконнике, и потряс спичечным коробком. Виолетта неожиданно захлопала в ладоши:

– Прекрасно! Прекрасно! Ничего подобного я прежде не слышала!

– Правда? – улыбнулся Леонид. Его давно уже не смущали подобные взрывы восторга, хотя он порой не ощущал их неподлинности. Тем более, девушка была не первой, кто готов был воздвигнуть памятник Мирову тотчас же после первого прочтения.

– Это… – тем временем задыхалась Виолетта, – как цветы после дождя. Это как…

– Мороженое после мяса? – подсказал Леонид.

– Да, то есть, нет, – и девушка вдруг обиделась, даже отвернулась в сторону, – ну, Лень, мне и правда нравится. До Пушкина, конечно, далеко…

– Причем здесь Пушкин? – даже закашлялся Леонид, от возмущения сделав слишком глубокую затяжку. – Но, впрочем, я понял твою мысль. Давай оставим восторги на потом. Давай о деле. Ты что-то говорила…

Девушка с готовностью закивала, приподняла табурет, сдвинула его на миллиметр ближе к Леониду, села, поерзала, открыла и закрыла сумочку, хлопнула в слегка влажные от волнения ладошки и произнесла:

– Так!

Это означало, что сейчас прозвучит что-то архиважное. Леонид даже погасил сигарету.

– Одна моя хорошая знакомая, журналистка Марта Терещенко… Не слышал о такой? Жаль, а она очень известная. Сотрудничает с обеими газетами, за исключением желтого «Бродвея», конечно. Она где-то читала твои стихи и непременно желает опубликовать подборку твоих лучших вещей. Это будет твой дебют! Ты рад?

Леонид вместо ответа встал, подошел к окну и долго смотрел во двор.

К мусорным бачкам, переваливаясь, шагала старушка с пластмассовым ведром. Она обходила мелкие лужи, топала на кошек, грозила кому-то пальцем и, поворачиваясь к окнам, беззвучно шлепала губами. Леонид смотрел, как старушка подошла к ящику, опрокинула ведро, при этом высыпав часть мусора на себя, встряхнулась и побрела обратно. На обратном пути она повторила все свои действия, только в обратном порядке: погрозила пальцем, топнула на перебежавшую дорогу кошку и совершила обход никогда не высыхающей лужи.

– Особенно, особенно эта вещь! – вдруг донеслась, будто из другого мира, восторженная фраза. Это Виолетта вела беседу с отсутствующим собеседником.

– Ты согласен, Леня?

– Когда это будет? – устало проговорил Леонид.

– Что? – не поняла девушка. – Ты говоришь о публикации?

– Да. Она это делает бескорыстно? И как это будет выглядеть?

– Вся полоса будет посвящена тебе. То есть вся последняя страница. Лучший поэт в городе, долгое время находившийся во мраке неизвестности, выходит в свет, чтобы воссиять…

– Как консервная банка в лучах заходящего солнца!

– Это ты пока иронизируешь, – вставая и щелкая замком сумочки, сказала девушка, – но это только первый шаг. Я беру твою раскрутку на себя. Ты еще будешь мне благодарен.

Леонид провел девушку к двери, чмокнул в щеку и провел ладонью по ткани ее фиолетового плаща. Не закрывая дверь, он проводил взглядом ее тонкую фигуру до конца коридора и услышал, как девичьи каблучки застучали вниз по гамме каменной лестницы: си-ля-соль-фа-ми-ре…Бах! – громыхнула дверь в подъезде, и Леонид вернулся к окну на кухне.

По привычке глядя во двор, он понаблюдал, как удаляется прочь фигурка его литературного агента. Когда фиолетовое пятнышко исчезло за широкой синей спиной коммерческого киоска, Леонид сел на стул и подтянул к себе общую тетрадь. Так как собственные труды были читаны-перечитаны сотни раз, он отложил рукопись и устало прислонился к стене.

Люди, близкие к миру творчества, запросто могут проследить весь ход дальнейших мировских иллюзий. Молодой человек для начала перебрал в уме вехи своего короткого творческого пути и не вспомнил ни одного случая, ни одной попытки со своей стороны когда-нибудь опубликоваться в газете или заявить о себе как-то иначе.

В школьные годы творчество Леонида не переходило за границы колких эпиграмм в адрес всяких знакомых и незнакомых личностей, что нередко заканчивалось дуэлями на кулаках. Воспоминания о первой любви уже давно померкли, и о том, когда в нем состоялось обязательное, согласно мнению некоторых литературоведов, перерождение сатирика в чистого лирика, Миров так же не помнил. С небольшой погрешностью это произошло лет в двадцать. На это перерождение ничего не повлияло, все произошло само по себе. Был сатирик, стал лирик. А так как лирический период, опять же согласно науке, у всякого поэта очень краткосрочен, то уже в 22-23 года Миров стал упражняться в плане экспериментально-формальном. Чуть позже в библиотеке были обнаружены книги французских авангардистов, и начало новой эпохе в мироведении было положено.

До определенного момента Леонид был уверен, что экспериментальная поэзия непечатна в широком смысле, и лишь однажды в эту уверенность вкралось приятное сомнение. Здесь-то и появляется новый персонаж, а именно плакатный поэт, трибун-отщепенец и сверхнигилист Семен Богатый.

Этот самый трибун-отщепенец, пишущий не менее сумасбродные вирши, чем Леонид, однажды по воле небес столкнулся со своим духовным собратом на какой-то абсолютно бездуховной вечеринке, и с тех пор два поэта стали почти неразлучны.

Примерно в это же время Леонид впервые стал сопоставлять два нерифмующихся слова «поэзия» и «печать». До появления Семена, а позже Виолетты, стихи Миров писал исключительно для себя и рассматривал их в качестве личного дневника.

Встреча с двумя неравнодушными к поэзии людьми произвела настоящий переворот в его сознании. Оказывается, стихи можно и нужно публиковать.