Философия жизни. От Карамзина до Высоцкого

Родиться дважды, или Почему я выбрал быть русским

В детстве, когда взрослые спрашивают: «Кем ты хочешь стать?», обычно слышишь в ответ: «космонавтом», «врачом» или «героем». Я же ответил иначе. Я сказал: «Я хочу стать русским».

Тогда это вызвало улыбки. Но спустя годы я понял, что это не было детской шалостью. Это был зов.

Быть русским для меня — это не только запись в документах и не только география. Это прежде всего состояние духа. Это способность откликаться на хриплый голос Высоцкого, это умение видеть в Карамзине современника, это потребность в той самой «всемирной отзывчивости», о которой говорил Достоевский.

Мой литературный псевдоним — Новрос Гилдеев. «Новрос» — это не просто сокращение. Это «Новый Россиянин» не в пошлом смысле девяностых, а в смысле человека, который сознательно пришел в это культурное пространство и полюбил его так, как любят обретенную Родину.

О чем этот блог? Здесь не будет политики или суеты. Здесь будут мои философские рассказы. Я пишу о том, что дорого каждому из нас:

Я приглашаю вас в этот путь. Возможно, мой взгляд человека, который шел к «русскости» всю жизнь, поможет и вам по-новому взглянуть на то сокровище, которым вы владеете по праву рождения.

Давайте говорить о вечном. По-русски.

Ваш Новрос Гилдеев.

Философия жизни. От Карамзина до Высоцкого

Вертикаль памяти: Метафизика на плечах отца

Истины редко живут в позолоченных корешках библиотечных фолиантов. Чаще они подкарауливают нас на углу обычной улицы, в случайном шуме толпы. Мы годами ищем ответы в логических построениях, но однажды наталкиваемся на живое откровение, которое не требует доказательств.

Я шел по тротуару, погруженный в гул собственных мыслей, когда пространство прошила фраза, брошенная случайным ребенком. Мальчуган, восседая на плечах отца, как на живом постаменте, восторженно провозгласил миру и идущей рядом матери: — Мама, я стал выше тебя!

Эти пять слов не просто достигли моего слуха — они произвели тектонический сдвиг в моем восприятии. Ребенок праздновал свою физическую победу над пространством, не подозревая, что коснулся самой болезненной и глубокой экзистенциальной струны: парадокса роста.

В ту секунду я сам ощутил себя тем мальчишкой. Быть на плечах у отца — это первая и, пожалуй, единственная честная попытка человека воспарить над землей. Это состояние «сказочного героя на спине Жар-птицы», где чужая сила становится твоими крыльями.

Тогда, в моем личном «Вчера», я тоже мерил мир этой высотой. Но мой вопрос был иным: «Пап, мы идем к маме?» Это был поиск не роста, а прибежища. Мы шли по лабиринту времени, и мне казалось, что за каждым поворотом, за каждым миражом вот-вот покажется Она. Но дорога не приближала меня к ней. Дорога меняла меня самого.

Пока я сидел на плечах прошлого, я незаметно перерос его. Это великая ирония жизни: мы сползаем на землю не потому, что устали, а потому, что стали слишком тяжелы для тех, кто нас несет. Когда мои ноги коснулись асфальта, я обнаружил, что моя голова уже вровень с плечом отца. Он благословил меня касанием руки и отправил в путь одного.

И здесь начинается самая тонкая философия. Мы называем это «ростом», но на самом деле это отдаление. Ребенок радуется, что стал выше матери, не понимая, что каждый сантиметр этой «высоты» — это шаг в сторону от того безусловного единства, которое было в начале. Мы растем вверх, чтобы со временем оказаться выше тех, кто дал нам корень, и в этом — величье и трагедия человеческой судьбы.

Граммофон сознание. Моя жизнь превратилась в поиск этой утраченной мелодии. Но правда в том, что любая попытка «досочинить» прошлое превращается в лоскутное одеяло, в набор нелепых заплаток. Логика бессильна там, где царит чистое чувство.

В глубине моего сознания, в том пыльном углу, который мы называем памятью, стоит старый патефон. Отец оставил его там вместе с зазубренной пластинкой. И когда игла попадает в борозду, я вынужден произносить слова, лишенные детской радости:

«Мама, я стал старше тебя. Не на сантиметры, а на годы, которые ты не прожила. Я нарушил естественный порядок вещей, перешагнув твой возрастной рубеж».

Это странное чувство вины — быть старше своих родителей. Древние мудрецы считали недостойным пережить своих пророков. В этом есть некая метафизическая неловкость: смотреть на образ матери не снизу вверх, как положено ребенку, а с высоты своего накопленного, усталого опыта.

Пластинка начинает заедать на одном и том же месте: «Посмотрите, что наделала судьба...» Но, возможно, в этом «заедании» и скрыт высший смысл? Возможно, нам не нужно превращать свою жизнь в надрывный романс. Может быть, стоит принять этот сбой как знак?

Философия жизни не в том, чтобы оплакивать разрыв «красной нити», а в том, чтобы уметь менять пластинки. И в тот момент, когда грусть становится невыносимой, нужно вернуться к той самой «Веселой песенке» маленького существа на плечах отца.

В конечном итоге, мы все — лишь временный «балласт» любви. И пока мы способны слышать этот детский крик — «Я выше тебя!» — связь времен не прерывается. Она просто меняет свою высоту.

Век на ладони

Этот складной деревянный метр не был похож на те современные рулетки, что с резким щелчком прячутся в пластик. Мой — старый, с потертыми краями, он пахнет сухим деревом и пылью времени. Он не из тех «досок-учеток» из прозы Шолохова или Распутина, где фиксировали долги за трудодни. И это не трость, отсчитывающая шаги в мелодраме. Это просто плотницкий инструмент, который я привык держать поблизости — на полке у окна.

Вы спросите: как может целая жизнь уместиться в сто сантиметров? Оказалось, легко. Каждые десять сантиметров — колено, которое можно сложить.

Я редко использую его по прямому назначению. Я не измеряю им мебель или высоту стен. Для меня он стал прибором для измерения пути. Глядя на него, я вижу не деления, а годы. Семьдесят сантиметров — средний человеческий счет. Я сразу складываю последние три отрезка. Там — тишина, неизвестность. Оставшуюся часть рассматриваю с прищуром: «Неужели это всё?»

Сегодня я взял его иначе. Последние звенья сложил не глядя, без дрожи. Но как только сжал первое — перед глазами вихрем пронеслось детство.

Первые пять сантиметров — туман, сон, который не вспомнить. А со второй половины отрезка — уже четко: игра в прятки с бабушкой; звук отцовских шагов на крыльце; то, как я, важничая, сидел на табурете, изображая взрослого. Вспоминаю, как братья несли меня на закорках, когда из-за болезни ног я не мог идти сам. Первые учителя, запах новых тетрадей, и брат, который вытирал платком парту, чтобы я не испачкал рукава новой рубашки... Всего пять сантиметров — и первое звено сложилось.

Вторая часть. Юность. Нестерпимое желание стать старше. Я помню, как набивал ватой носки огромных братских туфель «Скороход», чтобы казаться солиднее. «Тяжело тебе будет», — сказал тогда отец, заметив, как я ищу в работе пути полегче, выбирая доски потоньше. Здесь же — запах школьного аттестата и тот миг, когда сосед-старик впервые назвал меня «мастером». Моя первая стройка, летняя кухня, кирпичи, которые ложились неровно, но гордо. Армейская служба, первая работа в типографии... Я провёл пальцем по делениям и сложил вторую часть.

Третье звено. «Хочешь быть журналистом — читай это», — голос брата, протягивающего мне «Мартина Идена». Это звено кажется тугим, оно будто сопротивляется, не хочет сгибаться. Но время не остановить. И брата, который был моим маяком, тоже больше нет. Свадьба, рождение детей, университетский диплом, бесконечные разговоры о творчестве... Здесь же — прощание с отцом, который ушел тихим вечером, пережив мать на четверть века.

Я помню, как хлопал себя по плечу: «Тридцать лет парню!». Как читал Есенина, примеряя его судьбу на себя. Как забирал из роддома дочь, бормоча под нос стихи. Как вел её за крошечную ручку в сад, а потом — в школу... Вся эта суета, вся эта любовь — в одном десятисантиметровом отрезке.

Сейчас я на середине пятого звена. Сложно заглядывать вперед, когда кажется, что это колено будет длиться вечно. Но стоит оглянуться назад, и понимаешь: жизнь не течет, она складывается — сегмент за сегментом. Прав был поэт: «Жизнь коротка, торопитесь!»

Я сложил метр полностью. Теперь это просто брусок дерева, помещающийся в кулаке. Я убрал его в старый деревянный ящик и закрыл крышку. Глухой звук дерева о дерево напомнил мне о последнем пристанище человека — тихом, тесном, без окон и дверей. Но пока метр в моих руках, я всё еще чувствую тепло каждого его сантиметра.

Вне игры. Или в запасе вечности

Когда-то мир умещался на пыльном, слегка засоленном пустыре за дядиным домом. Это поле, покрытое бархатистой пылью, было нашей единственной реальностью. Тогда, тридцать три года назад, в нашей вселенной не существовало понятия «запасной игрок». Каждый, кто выходил на этот выжженный пятачок земли, был главным героем, центром мироздания.

Я помню свою «десятку» на спине. Она была не просто цифрой — она была манифестом. Мы вырезали шаблоны из тетрадных листов, втирая в ткань густую масляную краску, пахнущую надеждой и мексиканским триумфом Марадоны. Мои брюки были засучены строго по закону нашего двора — не выше колен, а на ногах красовались шипованные бутсы, дававшие почти божественное сцепление с реальностью. Мы играли до тех пор, пока мир не погружался в сумерки и мяч не превращался в едва уловимый фантом. И даже тогда, задыхаясь от усталости, мы оставались сопричастны жизни. Мы не знали, что такое ждать своей очереди жить.

Сегодня я смотрю футбол по телевизору. Экран — это прозрачная стена, отделяющая меня от действия. Игра вялая, команды — тени великих имен, но я не переключаю канал. Я слушаю голос своего друга, комментатора, который отчаянно пытается вдохнуть жизнь в это серое зрелище.

Мой взгляд замирает на крупном плане: игрок на скамейке запасных. Он проигрывает, не выходя на поле. Камера раз за разом выхватывает его лицо, его пальцы, изгрызенные до крови от невыносимого ожидания. В его глазах — трагедия коня, которого взнуздали и осадили перед самым финишем. Это не просто волнение спортсмена. Это экзистенциальный ужас человека, который наделен силой, но лишен права на действие.

Комментатор говорит: «Если бы его выпустили, судьба матча могла стать иной». Но тренер, этот верховный жрец момента, думает иначе.

Тренер мечется вдоль кромки, кричит, размахивает руками, пытаясь исправить ошибки тех, кто в игре. Но финальный свисток неумолим. Комментатор прощается, обещая реванш в ответном матче. У команд есть право на вторую попытку, на работу над ошибками, на переигровку.

И здесь я чувствую, как футбольное поле начинает сужаться до размеров человеческой судьбы.

В великой игре под названием «Жизнь» ответных матчей не бывает. Она не делится на лиги и сезоны. Она состоит из одного-единственного тайма, время которого истекает каждую секунду. Самая большая ошибка — верить, что ты сидишь на скамейке запасных и ждешь «подходящего момента», чтобы выйти и проявить себя.

Тот, кто проводит свой единственный тайм в ожидании, неизбежно обрастает коконом из слов-паразитов: «Ах», «Увы», «Если бы». Эти междометия — надгробные камни на могиле неиспользованных возможностей.

Я видел, как тренер после поражения стремительно уходил в подтрибунное помещение. В его голове уже роились планы на будущее, тактики и схемы. Он верил в завтрашний день. Но когда человек подходит к выходу с жизненного поля, никакое «если бы» уже не имеет веса. Попытка оправдаться перед вечностью выглядит нелепо. Состоятельность духа доказывается только здесь и сейчас, пока не стих гул трибун.

Вспоминается старая притча, которая бьет в самую суть:

Ученики спросили Мастера: — Есть ли жизнь после смерти? Мастер лишь улыбался в ответ. Когда они настояли на объяснении, он сказал: — Царством того света интересуются те, кто не сумел найти себя в этом. Им нужна еще одна жизнь, потому что они не знают, что делать с этой. — И все-таки, — не унимался ученик, — есть ли жизнь после смерти? — Есть ли жизнь до смерти — вот в чем вопрос, — ответил Мастер.

Может быть, кто-то скажет, что можно было ограничиться одной притчей и не морочить голову футбольными воспоминаниями. Но для меня этот рассказ — мой способ выйти на поле. Если я не возьму в руки карандаш, если не превращу свои мысли о том мальчике с «десяткой» на спине в эти строки, я сам стану тем самым запасным игроком, грызущим ногти у кромки чужого праздника.

Я пишу, а значит — я в игре. А вы?

Куда уходит русская душа?

Здравствуй, дорогой мой человек. Быть может, ты и не задумывался раньше, кто я такой, но если эти строки сейчас перед тобой — значит, мы с тобой одной крови. Мы оба заложники этой странной нашей привычки: сидеть и ждать, когда жизнь «начнется», пока она на самом деле вовсю кончается. Я пишу это не свысока, а от боли, потому что сам не раз оказывался в этом тупике — в той самой «обломовщине», которая так сладко и страшно убаюкивает русскую душу.

Скажи, почему ты сейчас в оцепенении? Не бойся, твой ответ не уйдет дальше твоей совести. Мы ведь часто путаем нашу созерцательность с простой ленью. Русская душа — она ведь широкая, ей просто «работать» мало, ей подавай Смысл, ей нужно понимать, ради чего всё это. И пока мы этот смысл ищем, жизнь просачивается сквозь пальцы, как вода.

Вспомни, как ты метался у остановки, пытаясь поймать «попутку», когда автобус подвел? Ругал погоду, дороги... А на самом деле — ругал себя за то, что накануне засиделся допоздна, предаваясь то ли раздумьям, то ли пустоте, и проспал. Мы часто виним судьбу в том, что является лишь плодом нашей несобранности.

Дорогой друг, остановись на миг. Посмотри, на что улетают годы. Это не просто цифры, это зеркало, в которое страшно глядеться:

27 лет — во власти Морфея (сон).

10,5 лет — впряжены в лямку труда.

8,5 лет — в вечных дорогах, по путям и бездорожью.

7,6 лет — перед экраном, проживая чужие, заморские страсти.

5,5 лет — за трапезой и долгими чаепитиями.

1,5 года — на то самое «ничегонеделание», когда мы, по-нашему, «бьем баклуши».

И всего 2,3 года — на Книгу. На то единственное, что дает пищу уму и свету души.

Почему наше тело отдыхает и нежится в десятки раз дольше, чем трудится наш дух? Мы часто говорим об «особом пути», о духовности, но посмотри на весы: на «харчи» и быт мы тратим годы, а на чтение и самопознание — крохи. Те полтора года, что мы просто «убиваем», могли бы сделать нас мудрецами. Но мы сидим и ждем чуда.

Как говорили наши предки: «В рогожу одеться — от людей отречься». Если нет сил на великие свершения, начни с малого — хотя бы со своего порога. Чистота снаружи часто ведет к чистоте внутри.

В нашей крови живет опасное упование на «авось». Мы верим, что Бог подаст или случай выручит. Помнишь притчу о человеке в лесу? Увидел он хромую лису, которой лев оставил кусок мяса, и решил: «Раз Господь и зверя немощного кормит, то и меня, раба Своего, не оставит». Сел под дерево и замер. Ждал, пока глаза не ввалились от голода. И только в полубреду услышал голос: «Что же ты выбрал долю калеки? Будь как лев! Будь тигром, который и сам твердо на лапах стоит, и другим опорой служит!»

На Руси говорили: «Кипящий котел мух не собирает». Это ведь о внутреннем горении. Пока в человеке есть этот огонь, пока душа трудится — никакая скверна, никакая унылая «хандра» к нему не прилипнет. Бездельник же — как стоячая заводь: к нему только такие же любители пустых разговоров и тянутся, чтобы вместе топить остатки жизни в суете.

Ты никогда не замечал, как похожи слова «Желай» и «Делай»? Разница — в одну букву, но в ней — вся пропасть между бесплотным мечтателем и созидателем. Для русской души это самый трудный переход: от красивой мечты к ежедневному, порой неблагодарному труду.

Я дописал это и сам замолчал. Внутри кольнуло: «А ты-то сам, мил человек, следуешь ли тому, что проповедуешь? Не заполнил ли ты просто свою пустоту этими словами?»

Слышишь, как тикают часы на стене? Это уходит твоя — и моя — единственная жизнь. Скажи, почему мы всё еще сидим?

Друг или «кореш по работе»: Поиск подлинности в мире теней

«Как много прелести утратило бы наше счастье, если бы никто не радовался ему вместе с нами!» — в этой фразе Цицерона заключена главная загадка нашего бытия: мы обретаем себя лишь через другого. Владимир Высоцкий, чье творчество стало для нас этическим абсолютом, всей своей жизнью доказывал: настоящий друг познается в беде.

За две тысячи лет о дружбе были сказано немерено. Хватило бы на целую библиотеку для самого взыскательного главреда. Но сейчас меня волнуют не красивые слова, а сама суть. Мог ли Цицерон, говоря о «единой душе», предвидеть такие отношения, как у Высоцкого с его близкими? Когда после смерти поэта Юрий Любимов в отчаянии произнес: «Как же теперь жить без него...» — это и было эхо той древней истины.

Был ли подобный случай в истории? Не буду долго размышлять: думаю, история об этом промолчит. Вслушиваюсь в себя. Внутренний голос тоже молчит. «У меня такой вот друг есть? Смогу ли я сам быть таким другом?». А у вас? Вы тоже притихли?

Мы часто пытаемся классифицировать чувства, чтобы сделать их понятными. Отсюда и это старое, как мир, высказывание:

Друзья, как хлеб, нужны тебе каждый день.

Друзья, как лекарство: ищешь их, когда совсем худо.

Друзья, как болезнь: приходят сами и не спрашивают.

Но есть друзья, которых не видно, как воздух, но они всегда рядом.

Я тоже когда-то выписал это в блокнот, даже крупными буквами на плакат, повесил на стену. Но когда один из этих «предполагаемых товарищей» исподтишка ударил «ножом» в спину, я едва не рухнул. Чтобы не упасть, я вцепился в стену, и первое, что попалось под руку — был этот плакат. Он порвался. На землю. Больше я его не вешал.

Тот удар заставил меня переосмыслить другую истину, которую я раньше игнорировал: «Лучше иметь пять настоящих, проверенных друзей, чем целую армию случайных корешей». Вместе с этим вспоминается и другая, часто повторяемая за корпоративным столом притча — про товарищество и «корешей по делу»:

«Охотничья собака, попавшая в окружение волчьей стаи, взмолилась о пощаде. Она пообещала привести их к отаре овец, разворотить её и служить волкам верой и правдой, лишь бы сохранить шкуру. Волки, ни в чём не нуждаясь, охотились с ней почти два года. Но однажды, когда стая проголодалась, собака всё равно стала их добычей. Начался спор: что писать на её могиле? «От друзей»? — Нет. «От врагов»? — Нечестно, всё-таки два года делились добычей. В итоге написали: «От корешей по работе»».

Что поделать, такова жизнь. Иногда приходится идти по дороге и с корешами, и с дружками. Высказываний и притч, как я уже говорил, предостаточно. Есть и те, что превозносят дружбу, и те, что её очерняют. Но что мы сами сделали такого, чтобы рассуждать о благородстве? Вот вам история:

Человек пришёл к другу просить денег в долг. Отдав нужную сумму, хозяин сидел один, и жена увидела, что он плачет. «Если тебе жалко денег, надо было сказать «нет»!» — посоветовала она. Он вытер слезы и ответил: «Мне не денег жалко. Мне стыдно, что я не знал, как он там живёт, пока он сам не пришёл ко мне просить о помощи».

Задумайтесь! Если бы мы были на его месте, всколыхнулось бы что-то в нашей душе? Вспоминаю знакомого, которого в итоге разорил «чёрный» кредитор. Разве он пошёл к этому ростовщику не потому, что ему было не у кого больше просить? Разве не потому, что у него не оказалось Друга?

Если бы этот человек читал сейчас, он бы точно ответил категорическим «Нет!» на мой риторический вопрос. А как бы ответил на этот свой вопрос я? «Спрашиваете, о каком вопросе речь?» Не будем повторяться, он был в самом начале! И всё-таки, такой друг по определению Цицерона, о котором говорил после выступления Высоцкий, у вас есть?! А…

Голос сердца: почему нельзя откладывать звонок маме

Почти в полночь тишину комнаты нарушил резкий вибросигнал — экран смартфона залил стол холодным светом. В мессенджере висело сообщение от незнакомого номера: «В двенадцать набери маме. У неё день рождения, она сидит на кухне, пьет чай и всё поглядывает на телефон — очень ждет твоего звонка!» Я мгновенно понял: кто-то просто ошибся одной цифрой в номере, и это полное надежды послание прилетело не по адресу. Но эти строчки отозвались во мне странным волнением, словно сама судьба решила устроить мне проверку. Ошибка ли это? Или какая-то невидимая воля специально выбрала мой номер, чтобы я передал этот добрый призыв остальным?

Если бы каждый человек в нашей стране получил такое напоминание, сколько матерей в эту минуту почувствовали бы себя нужными! Но пустые мечты о всеобщем счастье ничего не стоят. Я спросил себя: «Что я могу сделать, чтобы эта случайная весточка не пропала зря?» И внутренний голос подсказал: «Запиши это. Поделись с людьми. Может быть, именно твой текст станет тем самым импульсом для тех, кто закрутился в делах и давно не подавал о себе вести». Я не стал откладывать на утро, а сразу сел за ноутбук.

Маме позвоните. Если сегодня её праздник — не ограничивайтесь дежурной открыткой в соцсетях. Позвоните. А еще лучше — просто приедьте. Ведь если бы не она, вас бы просто не было на этом свете. Поблагодарите её за те долгие бессонные ночи, когда она, словно ангел-хранитель, сидела над вашей кроваткой. Стоит вам просто крепко обнять её, и она снова расцветет, почувствует себя той молодой мамой, а вас — своим маленьким, долгожданным счастьем. Впитайте её тепло, пока у вас есть такая возможность.

Маме позвоните. Вспомните всё хорошее: горячие завтраки перед школой, зашитые на коленках джинсы, то, как в непростые времена она старалась отдать вам самый вкусный кусочек. Вспомните, как она вела вас за руку на первую линейку, как заботливо поправляла шапку, чтобы не продуло на ветру. И даже если вы теперь взрослый, солидный человек, для неё вы навсегда — «сынок» или «доченька». Скажите ей об этом вслух, глядя прямо в глаза.

Маме позвоните. Представьте: может быть, прямо сейчас она сидит у окна, перелистывает старый фотоальбом или томик стихов Ларисы Рубальской и просто думает о вас. Может, она вспоминает добрые притчи о детской благодарности, которые когда-то слышала от своей матери.

Вспомните историю о том, как человек всю ночь простоял у постели больной матери с чашей воды, боясь потревожить её сон, и согревал эту чашу теплом своих ладоней. Его терпение и любовь всегда считались в народе высшим проявлением души.

Напомните ей, как она вам дорога. Улыбнитесь, вспоминая, как когда-то заставляли её волноваться на родительских собраниях. Пусть сегодня она вспоминает только ваш выпускной и те моменты, когда её сердце переполняла искренняя гордость за вас.

Маме позвоните. Я пишу это не для того, чтобы кого-то поучать, а просто чтобы мы чаще вспоминали о главном. Сделайте это сейчас, не дожидаясь особого повода. Я и сам, закончив этот текст, не стану смотреть на часы. Моя мама тоже ждет — и я знаю, что стоит мне набрать её номер, как её голос в трубке сразу станет радостным и светлым.

Я закрываю ноутбук. Сейчас я тоже наберу этот знакомый с детства номер.

Вы тоже… просто позвоните маме.

Когда мгновение длится век: Размышления о прошлом

Меня всегда занимал вопрос: почему самые ясные мысли приходят именно в сумерках? Почти каждый день, в том тихом промежутке между делами и сном, я невольно начинаю подводить итоги.

Этот внутренний диалог часто выходит за рамки одного дня. Сейчас, в начале года, мысли всё чаще улетают в прошлое, переплетая личный опыт с историей целых поколений.

Однажды я спросил восьмидесятилетнего старика: «Если бы вашу жизнь можно было переписать как роман, какие главы из детства вы бы оставили? Какие страницы вычеркнули бы навсегда? И какой была бы последняя фраза в этой книге?»

Прежде чем он ответил, я вспомнил историю своего коллеги, ветерана журналистики Павла Смирнова. Он редко возвращался к воспоминаниям о детстве — слишком тяжелы они были. Но один эпизод запечатлелся в моей памяти навсегда.

Будучи мальчишкой, Павел разрывал крысиную нору, надеясь найти там хоть горсть зерна. От голода он потерял сознание. Очнувшись, он увидел перед собой старца с длинной белой бородой. Тот спас мальчика, вложив ему в рот несколько зёрен пшеницы. Позже Павел всегда говорил нам: «Цените сытую жизнь, она — величайший дар».

Когда я пересказал эту историю моему собеседнику, старик долго молчал.

«Недавно я сидел во дворе с чашкой кофе, — начал он. — Подошел внук-пятиклассник. Он ткнул пальцем в слово в своей книге и спросил: "Дед, а что это?". Я надел очки и прочитал: "Лебеда". Рассказал ему, что в моем детстве из неё пекли лепешки. Мальчик искренне удивился: "Это же сорняк, им скотину кормят! Вы правда это ели?". В тот момент я подумал: слава Богу, что эти дети растут в эпоху изобилия и не знают вкуса этой травы».

Старик посмотрел на меня и добавил: «Если бы я был автором своей биографии, я бы безжалостно вычеркнул те годы, когда мы ели месиво из отрубей и варёную траву. Я не хочу, чтобы кто-то снова проживал эти страницы».

Вместо эпилога он рассказал притчу. Слепой и одинокий бедняк попросил пророка Моисея обратиться к Богу: «Попроси для меня детей, достатка и чтобы глаза мои снова видели». Пророк ответил, что просить можно только о чем-то одном. Тогда человек сказал: «Пусть я увижу, как мои дети пьют воду из золотых кубков». Одной фразой он описал всё счастье, о котором мечтал.

Иногда мой вечерний самоанализ так сильно расширяется, что стирает границы времени. Мысли улетают в будущее или возвращают в далекие века.

Глядя на свой сегодняшний день, я задаю себе тот же вопрос: какие события я бы стер из памяти, а какие — сохранил навсегда? Наверное, я бы удалил те пустые периоды, что ушли на усталость и тревогу. Но даже если бы у меня появилось это «чистое время», я бы потратил его не на работу, а на покой.

Единственное, что мне хотелось бы растянуть — это те мгновения за кофе с друзьями, когда за разговорами о поэзии время просто замирает.

Кстати, если бы прямо сейчас вы писали историю своей жизни, какое событие вы бы сделали главным?

Живая вода памяти

Говорят, что земля русская очищается утренней росой, а душа человеческая — тихой молитвой и любовью. Я долго размышлял об этом, глядя на то, как прозрачная вода лесного родника вымывает песок, оставляя на дне лишь чистые, светлые камни. В такие минуты понимаешь: нашему сердцу необходимо такое же омовение. Мы часто заботимся о чистоте своего дома, но забываем, что сердце, как заброшенный колодец, может затянуться тиной суеты, если не давать ему притока живой воды — той самой, что веками питала наш народ.

Это внутреннее очищение начинается незаметно. Оно передается от деда к внуку, от старой книги — к юному уму. Это те невидимые нити, которые связывают нас с родной почвой.

Вон мальчик помогает деду сажать молодую березку. Дед наставляет его, опираясь на вековую мудрость: «Если даже будешь знать, что завтра мир перевернется — сегодня всё равно посади дерево, оставь след на родной земле!» Эти слова, сказанные в тишине русского подворья, проникают глубже любых нравоучений. В этот миг в маленьком сердце пускает корни сама Россия.

А вот девочка-школьница показывает матери узорчатую тесьму, в которую вплела цвета наших полей и неба. Мать, погладив дочку по голове, подбадривает: «Век живи — век учись, доченька. В каждом стежке — душа твоя, в каждом узоре — память наших бабушек». И через это простое мастерство в душе ребенка рождается уважение к своим истокам.

Рядом мальчик старается усвоить уроки. Читая Есенина, он вдруг замирает, устремив взгляд в бескрайнюю синеву неба. Ему советуют прочитать Константина Паустовского — писателя, который как никто другой умел передать неброскую, но пронзительную красоту нашего края. Его книги учат любить Родину не громкими словами, а так, как любят мать — преданно, до щемления в груди. Ведь такое чувство — свидетельство того, что сердце промывают изнутри, а не снаружи.

Для меня самого «средством для омовения сердца» стали слова Паустовского: «Любовь к родной природе — один из вернейших признаков любви к своей стране». В этих словах — весь код русской души.

Эта мысль всегда напоминает мне притчу о жаворонке, который над нашими полями поет так, будто славит само мироздание. Он благодарит за каждый погожий день, за каждый глоток русского воздуха. Люди, глядя на него, удивляются: «Маленькая птичка, а голос какой высокий, до самого Бога долетает!». А жаворонок, глядя на нас, богатырей с широкой душой, печалится: «Такая сила дана этим людям, такая земля им вверена, а слова благодарности у них еле слышны…»

Эта притча — мой колокол, в который я бью, когда чувствую, что душа зачерствела. По утрам, слыша голос жаворонка, я замираю. Устремив взгляд в небо, я благодарю за то, что родился на этой земле. А когда ступаю на мягкую траву или на подмерзшую пашню, я вспоминаю, что через эту любовь к малому ростку, к холодному роднику, к белоствольной роще мы по-настоящему обретаем своё Отечество.

В такие минуты, когда купола церквей вдалеке золотятся на солнце, а небо сливается с горизонтом, я чувствую, как тишина и свет наполняют душу. И я шепотом прошу об одном: «Господи, промой и мое сердце. Смой с него всё случайное и чужое, чтобы оно стало таким же чистым, звонким и верным, как песня этой маленькой птицы над моей Россией».

Почему "Братьев Карамазовых" надо читать после сорока?

Почему-то вспомнил эту старую, но нестареющую строку. Эта строка напомнила мне книгу «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского, книгу, которую я включил 10–12 лет назад в список «Обязательных к прочтению», среди множества других книг, но которую до сих пор не прочитал. Подумав: «Ещё не поздно!», я тут же взял книгу в руки и, делая заметки, начал читать. Я очень быстро осилил её. Должен признаться, она меня, можно сказать, вымотала. Я прочитал её полностью, отгоняя сон, пока не погрузился в нее. Я сделал целый ряд заметок. Может быть, именно это стало причиной того, что я начал писать эти строки? И то и дело ругал сам себя: «Эй, охламон! Что же ты до сих пор её не прочитал?!» А другой голос, который прозвучал изнутри, сказал: «Раньше бы ты не понял её так, как сейчас. Эту книгу, наверное, надо читать после сорока. Сейчас самое время, читай! Даже если в счёт сорока прожитых лет прочитаешь её сорок раз, не будет лишним». Подумав: «Хорошая мысль», я согласился, дал себе слово, что, если смогу, так и сделаю. После прочтения, задумавшись, осознал, что это отзвук услышанной ранее информации о сорокакратном прочтении именно этой книги старым журналистом… Поэтому, провозгласив для себя девиз: «Великие произведения не должны ограничиваться однократным прочтением!», добавил эту книгу в свой список «Книг, которые обязательно нужно прочитать повторно»...

Одним из главных произведений, привлекших моё внимание в этом списке, стала книга «Тихий Дон» М. А. Шолохова. Я сразу же взял её с полки. Как только я открыл книгу, рядом со мной словно появился мой старый друг. Сам автор, когда подарил книгу, оставил мне там памятную надпись. Как он оставлял эту надпись, сразу ожила в моей памяти, словно это было совсем недавно: «Ну, брат, даже не думали, дойдем ли до 2000 года…» В то время этому пожилому писателю уже пошел восьмой десяток. В один из тех дней он сказал, что перечитывает Ивана Бунина многократно. Он утверждал тогда, что у писателя очень хороший язык. Он говорил, что даже в семьдесят лет невозможно писать, если не читаешь. Сейчас, когда вспоминаю те моменты, мне кажется, будто Николай Иванович стоит рядом и говорит: «Нет, ещё не поздно, читай…»

Когда я размышлял об этих писателях, перед глазами вдруг появился Лев Толстой, густая борода падала на грудь, брови словно нахмурились, седые волосы потрёпаны, спина сгорблена, и, звоня в велосипедный звонок и приводя в пример себя, сказал: «Нет, ещё не поздно...». Оказывается, он в возрасте 67 лет впервые сел на велосипед. Его звонок прозвучал для меня не только как «нет, еще не поздно...», но и как намек на то, что его произведения тоже очень достойно для прочтения.

Когда Питер Дж. Дэниел, автор книги «Миссис Филлипс, вы не правы!», учился в четвёртом классе, его учительница, миссис Филлипс, сказала: «Питер Дж. Дэниел, ты до такой степени глуп, что от тебя не будет толку и ты никогда ничего не добьёшься».

Питер был практически неграмотным до 26 лет. Однажды один из его друзей пришёл к нему и прочитал ему свою книгу «Думай и богатей». Позже Питер стал владельцем сети магазинов вдоль улицы, где раньше дрался с мальчишками. Тогда также была опубликована его книга «Миссис Филлипс, вы ошибались!». Название этой книги, мне показалось, тоже называлось «Нет, ещё не поздно...». Хотя мне не удалось найти и прочитать книгу, я много раз прочитал эту, подтолкнувшую автора к написанию своего произведения — то есть книгу, которая объяснила ему, что «Нет, ещё не поздно...» — «Думай и богатей» — и даже перевёл её...

«Нет, ещё не поздно...» Не знаю, почему я связываю это предложение только с книгами?! Ведь даже начать учить новый язык ещё не поздно. Почему же я так долго откладывал эту идею? Когда я говорю «так долго», не думайте о годе или двух - это шестнадцать лет. Я сделал пометку на первой странице своей толстой синей тетради, которую начал вести с намерением серьёзно изучать английский, то есть дополнить то, что изучал в школе, аж в августе 2002 года. Дети, которые были ещё совсем малышами, когда я делал эти пометки, уже стали студентами-отличниками и понимали английский как родной. А я до сих пор не могу отойти от «Алфавита» в этом отношении, и читаю слова только по слогам.

Толстой был не единственным, кто сумел научиться чему-то новому в 67 лет. Помню также разговор с другим 67-летним мужчиной, только что вышедшим на пенсию. Тогда его спросили, чем он хочет заниматься дальше. Он ответил коротко и уверенно: «Я собираюсь начать учить английский». Если перевести эти слова на язык этой статьи, то получится: «Нет, ещё не поздно…»

Предрождественская бессонница: время всматриваться в себя

Как только календарь перелистывает последнюю страницу, в воздухе начинает разливаться особое настроение. Декабрь в России — это время длинных, густых сумерек и короткого, как вспышка, дня. Город облачается в праздничную иллюминацию: гирлянды на витринах мигают в такт спешащим прохожим, а в подъездах начинает тонко пахнуть морозной хвоей и мандариновой коркой — неизменными спутниками нашего зимнего ожидания.

Раньше эти бесконечные ночи казались мне просто временем сна. Но теперь, то ли мерки жизни изменились, то ли мысли в седой голове стали длиннее: не успеешь «собрать их воедино», как за окном уже бледнеет синее зимнее небо и слышится первый далекий гул колокола, созывающего к ранней службе.

В ту ночь я решил лечь пораньше. Хотелось просто провалиться в сон, чтобы не слышать, как за окном завывает вьюга, швыряя в стекло пригоршни сухого, жесткого снега. Я включил телевизор — просто для фона, чтобы заглушить тишину квартиры, — и стал смотреть какой-то старый фильм. Я лежал, вдыхая едва уловимый аромат еловых веток, которые мы уже принесли с мороза и поставили в вазу, и лениво наблюдал за героями.

И вдруг фраза, брошенная кем-то на экране, пронзила меня, как ледяная искра: «Послушай, тебе же сорок четыре года…»

Я замер. Актер в кадре выглядел моим ровесником, а может, и старше — с усталыми глазами и горькой складкой у рта. А ведь мне самому столько же... Неужели я со стороны выгляжу так же — как человек, чье «лето» уже давно сменилось глубокой осенью? Сон исчез, оставив лишь обостренное чувство реальности.

Я тихо, стараясь не скрипеть половицами, встал и подошел к окну. Там, внизу, на пустынной улице, фонари выхватывали из темноты летящие снежинки. Было слышно, как изредка поскрипывает под сапогами редкого прохожего снег — тот самый чистый, «вкусный» звук настоящего русского мороза. Потом я подошел к зеркалу.

В скудном свете ночника на меня смотрело лицо. Если внимательно присмотреться, оно было в точности таким, как у того человека в телевизоре. Как же редко мы на самом деле заглядываем себе в душу! Всё бежим за подарками, суетимся в очередях, радуемся запаху мандаринов, а остановиться и спросить: «Кто я сегодня?» — не успеваем.

В памяти всплыла притча, которую я слышал когда-то в маленьком заснеженном храме на окраине:

«Пришел ученик к старцу: — Отче, почему бедняки часто последним поделятся, а те, кто нажил палат каменных, часто смотрят сквозь человека, как сквозь пустое место? Старец подвел его к окну: — Что ты видишь сквозь это чистое стекло? — Вижу, как сосед колет дрова на морозе, вижу птиц на ветках рябины… — А теперь посмотри в зеркало. Что видишь там? — Только себя, отче. — Вот и ответ, — вздохнул старец. — И окно, и зеркало сделаны из одного стекла. Но стоит добавить к стеклу немного серебра — и ты перестаешь видеть мир, а видишь только самого себя».

Стоя перед зеркалом, я почувствовал странную смесь грусти и надежды. Может, и мои глаза за этот год «засеребрились»? Может, за праздничной суетой и предновогодним блеском я перестал замечать то самое «окно», в которое нужно смотреть на мир?

Один старый журналист, мой наставник, любил повторять: «Если однажды ты посмотришь в зеркало и тебе захочется отвернуться от собственного отражения — значит, год прожит впустую». Я не отвернулся, но понял: это не точка в моей жизни. Это длинное, тягучее многоточие, как след от саней на глубоком снегу.

Я выключил телевизор. В комнате воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в преддверии Рождества — когда кажется, что даже время замедляет свой бег. Самая длинная ночь в году всё равно пройдет, она растает, как узоры на стекле от теплого дыхания.

В детстве бабушка, поправляя на мне одеяло, шептала, что на рассвете петухи поют не просто так — они приветствуют ангелов, которые спускаются на заснеженную землю перед Рождеством. И вот, в морозной тишине спящего города, мне почудился этот первый, далекий и чистый звук, возвещающий, что свет всё равно победит тьму.

Продолжения не будет!

Если статья в газете слишком большая для одного номера, в конце страницы ставят пометку: «Продолжение следует». Вот и сейчас передо мной лежит такая статья. «Какая же мысль там так развернута, что её нельзя было уместить сразу?» — подумал я, проглядывая текст. Ничего, вполне достойный рассказ, можно и подождать следующей части.

Иногда и сам, когда начинаешь писать, вдруг осознаёшь, что накатал гораздо больше, чем собирался. Тут же возникает мысль взять «ножницы» и укоротить произведение, вернуть его к первоначальному замыслу. Но стоит начать вырезать – чуть тут, чуть там – и понимаешь, как же тяжело сокращать! Кажется, что каждое слово на своём месте.

Я недавно смотрел фильм. Если не ошибаюсь, там главную роль играл Эдди Мерфи. Суть в том, что за каждое произнесённое им слово с его "древа жизни" падал один лист.

Иногда, вспоминая об этом, я думаю: «Если бы и на нас действовало такое ограничение, что бы я делал? Как бы изменились мои действия?» (Признаём мы это или нет, но ведь это правда: за каждое сказанное нами слово падает листок с нашего личного древа).

Разве стал бы я сегодня произносить эти мелкие, неправедные слова? Например, в сегодняшней беседе со Степаном, были ли необходимы все эти мои «вводные конструкции»? Разве не подходит всё сказанное мной к понятию: «Дай-ка, я тоже не отстану, не упущу свой шанс блеснуть!»?

Вместо того, чтобы постоянно слушать его – человека, который проехал всю глубинку, общался со старожилами далёких деревень, с этими «живыми энциклопедиями» русской жизни – я думал о том, что же я сам скажу в свою очередь.

Он бы рассказал столько интересного, из увиденного и услышанного! А я вместо этого ставил в его рассказе ту самую пометку: «продолжение следует» — то есть давал себе право продолжить, когда он замолчит.

Усвоив этот момент как урок для себя, и решив, что в следующий раз нужно слушать его куда внимательнее, я поставлю здесь не «продолжение следует», а просто три звёздочки.

Что бы я написал, если бы мне пришлось вести дневник, записывая в него каждый день только десять предложений? Не знаю, но уверен, что не писал бы ради пустой писанины. Возможно, слова не были бы такими же извилистыми и нескладными, как мираж в степи (а вот это сравнение получилось нескладным, или нет?).

Оказывается, первый после звёздочек абзац я уже вписал в свой дневник месяц назад. Там и десяти предложений нет. Зато сегодня я, пожалуй, написал все тридцать. В школе, когда мы писали диктанты под руководством нашей учительницы русского языка Елены Петровны, 20-30 предложений казались неимоверно длинным текстом. Возможно, и эти мои записи кому-то покажутся затянутыми. Может быть. Но одно бесспорно: у этих строк «продолжения не следует».

По правде говоря, чтобы перенести на бумагу мысли, приходящие в голову в течение дня, и десяти предложений не нужно. Чтобы проверить эту идею, я открыл страницу, заполненную ровно месяц назад. Вот что там было (возможно, я где-то это переписал):

«Человек — это сырой кирпич, который крепнет по мере обжига. Но если держать его в огне дольше нормы, кирпич сплавится, потеряв естественную форму. Если же обжигать, не останавливаясь, он, как камень, не выдержавший жара, лопнет и превратится в пепел, в известь…»

И вот ещё одна запись, точнее, её перевод:

«Ученики задавали много вопросов о Боге. И сказал Мастер: — Бога не знает никто, постичь Его умом невозможно. Любое утверждение о Нём, любой ответ на ваши вопросы будет лишь искажением Истины. Ученики были озадачены. — Тогда зачем ты говоришь о Нём? — А зачем поёт птица?»

Ведь даже из всего этого не набралось десяти фраз. Удлинять — лишнее.

После этой притчи, кажется, мои «философские жилки» активизировались. Из обычных рассуждений о фразе «продолжение следует», мои записи постепенно превратились в толкование жизни (наверное, повлияло пение соловья на рассвете).

Как сказал Стив Джобс: «Если вы каждый день живёте так, как будто он последний, то когда-нибудь вы окажетесь правы».

Действительно, жизнь только кажется длинной. На самом деле нельзя, как ни в чём не бывало, ставить на свой жизненный путь пометку «продолжение следует». Даже если всё, что я сказал, спорно, на сегодня — хватит. Что касается моих этих записей, то я могу сказать определённо: выделенный для меня лимит на сегодня исчерпан. Продолжения не следует!

Свет невидимого града

Я уже привык нет-нет да и заглянуть в телефон, чтобы проверить прогноз погоды. Наверное, вы замечали, что сейчас там пишут не только температуру, но и массу других подробностей: время рассвета и заката, влажность, скорость ветра... Но меня зацепила строка о дальности видимости. В тумане это расстояние сжимается до нескольких метров, а в ясный день оно ограничено горизонтом — примерно 10–12 километров.

Это навело меня на мысли. Земля круглая, и как бы ни было ясно небо, увидеть то, что находится за изгибом планеты, невозможно.

Хотя поводом для этих раздумий стал смартфон, причина была в другом. Как-то раз я зашел в гости к одному мудрому человеку, моему Наставнику. У него в тот момент сидел молодой предприниматель. Судя по обрывкам разговора, дела у юноши шли неважно, и он жаловался на «глухую стену» и невезение в бизнесе. Наставник ответил ему так, что я невольно заслушался:

— Ты когда-нибудь ездил в паломничество, скажем, на Валаам или по Золотому Кольцу? Вот ты выезжаешь на трассу, перед тобой бескрайние русские просторы. Ты едешь, и взгляд упирается в горизонт. Но разве ты разворачиваешь машину только потому, что не видишь купола храма в десяти километрах от себя? Ты ведь знаешь, что дорога продолжается и за чертой горизонта. Ты просто жмешь на газ и ешь дальше.

Наставник взял со стола песочные часы: — Посмотри. Если бы весь песок рухнул вниз разом, это была бы просто куча пыли. Ценность этих часов в том, что крупинки падают последовательно, одна за другой. Так и в жизни. У тебя есть цель? Действуй! Иди вперед. Изобилие — это не случайный дар, это результат непрерывного движения.

Образ далекой колокольни, которая обязательно покажется над лесом, если не останавливаться, произвел на меня огромное впечатление. Теперь даже в самые «туманные» дни жизни я повторяю себе: «Путь выбран верно, нужно просто продолжать движение, чтобы увидеть свою Колокольню».

Потерпите еще немного, я хочу закончить этот разговор одной притчей. Не помню точно, где я её прочел, но когда-то я выписал её в блокнот:

— Мы так привыкаем к красивым картинкам из кино, что забываем, как всё было на самом деле, — сказал однажды один старец путешественнику, глядя на волны Финского залива. — Вы помните, как в старых фильмах показывают исход из Египта?

— Конечно, — ответил тот. — Пророк поднимает посох, и воды моря тут же замирают и расступаются, открывая путь.

— В том-то и дело. В Писании сказано иначе. Господь повелел: «Скажи сынам Израилевым, чтоб они шли». И только когда они сделали шаг в неизвестность, когда пошли вперед — только тогда Моисей поднял посох, и воды не Чёрного, а Красного моря открылись перед ними.

Это не требует лишних слов. Раньше я думал, что чудеса случаются сами по себе, расчищая нам дорогу. А теперь я уверен: море расступается только перед теми, кто идет за своим лидером или своей мечтой. Если даже толща воды может расступиться перед идущим, то горизонт — это и вовсе пустяк. Он будет послушно отодвигаться с каждым вашим шагом, превращаясь в бесконечную дорогу.

Перед тем, кто идет к великой цели, обязательно поднимется во весь рост его Колокольня. Потому что движение вперед — это не только путь к достатку, это и есть само чудо.

Тень на дороге

Путь начался ещё до того, как проснулось солнце. Дорогу преградила не тень плохой приметы, а живое, иссиня-черное полотно — целое сонмище крылатых стражей, заполнивших собой асфальт. Стараясь не потревожить их покой, я едва касался колесами самой кромки пути, надеясь остаться незамеченным. Но они, словно почувствовав моё присутствие и решив не искушать судьбу, лишь на миг замерли, а затем торжественно поднялись всей стаей, медленно растворяясь в утренней тишине.

Моя машина — не черная и не белая, а нейтрально-серебристая. Значит, цвет металла для них не важен. Может быть, у этих созданий есть дар видеть «внутреннюю краску» человека? Я верю, что природа наделяет их чувствами, которые нам недоступны. Увидели ли они мой мир? Мог бы сказать, что им нечего было бояться, но в тот момент я сам был похож на тень: темная одежда, маска, скрывающая лицо... лишь седина выдавала во мне живого человека. А может, их зрение вообще устроено иначе, и наши цвета для них ничего не значат?

Так и с животными. Вчера пропал мой любимец — угольно-черный, тихий. Может, он тоже стал для кого-то «знаком» или «преградой»? Обычно он ждал меня у порога, ходил по пятам, словно верная тень. Младшие в семье когда-то приручили его, и я, сам того не замечая, привязался всем сердцем.

Позавчера я услышал во дворе крик. Под виноградником мелькнул чей-то силуэт, и прочь бросилась пятнистая собака. В сумерках я видел, как в заросли метнулись коты, но рассмотреть их не успел. Весь следующий день я провел в тревоге. Дети заметили на дорожке капли крови, ведущие к кустам. Сердце сжалось: неужели это всё? Неужели я его больше не увижу?

Тогда я подумал: не стоит опасаться темного окраса или мрачных птиц. Бояться нужно «пестроты» — тех, кто снаружи кажется светлым, а внутри хранит тьму, как та собака. У каждого существа на дороге свои заботы, своя правда.

Ровно в полдень раздался звонок: — Он нашелся! Наш беглец дома!

Я увидел его — уставшего, притихшего. Бедняга... У него нет крыльев, чтобы улететь от опасности, как у тех птиц на дороге. Таких крыльев, впрочем, нет и у меня.

Я вспомнил про вчерашнего мотылька. Он сидел на стене часами. Не спит ли? Может, медитирует. А кто знает, может, места, которые мы считаем обыденными, для него — место молитвы. Я набрал воздуха и тихонько подул. Не шевелится. Но знаю точно, он не отдал душу. Если трону, всё испорчу. Вообще, если человек вмешивается в чужие дела, всё идёт прахом.

Это как история с бабочкой, которая из последних сил пыталась вырваться из кокона. Она должна разорвать его сама. Если ей помочь и вытащить её, её крылья окажутся обессиленными, и она никогда не сможет летать. Не зря сказано: «Мы в ответе за тех, кого приручили». И причина страданий вчерашнего кота тоже в приручении его до неузнаваемости. А потом — иногда есть время, а иногда его совсем нет, чтобы присмотреть за ним.

Пришёл к выводу, что надо записать и те мысли, которые появились только что. А что, если мысли о бабочках — это сон? Может, я на самом деле сплю? Может, наш мир — место очищения иных миров, иных рас? А может, ветры — это чей-то выдох, и, дуя так, он хочет разбудить нас?

Может быть, я и сам — мотылёк, которого слишком рано вытащили из кокона, оставив без сил? Или существо, прирученное Создателем, а потом оставленное без присмотра?

P.S. Верните меня обратно в кокон. Я хочу обернуться! Даже если придётся ждать тысячи лет, лишь бы обрести силу летать, когда я наконец вырвусь на волю, в белый свет!

Теплая рука странника

Я вспомнил историю о Николе Угоднике, которую старый сосед, дядя Фёдор, рассказал мне ещё в детстве. Эта история до сих пор кажется мне главным уроком человечности. В народе верят, что святитель Николай до сих пор ходит по земле в облике простого путника или случайного прохожего.

Как гласит старое предание, Николай может явиться в толпе под видом самого обычного человека. Но есть один секрет: если, здороваясь, ты почувствуешь, что ладонь незнакомца необычайно теплая, почти горячая, словно она согрета невидимым огнем даже в лютый мороз — знай, перед тобой не просто смертный. В этот миг, пока ваши руки соединены, нужно успеть загадать самое чистое желание, и оно обязательно дойдет до самого Неба.

С детства, здороваясь с людьми, я инстинктивно прислушивался к их ладоням. Я искал то самое «неземное тепло», надеясь на встречу с чудом. Хотя я пожимал сотни рук — и мозолистых, и тонких, и ледяных, — мне ни разу не попадалась та, что согрела бы сердце этим особенным огнем. Однако я слышал о людях, которых называли «теплыми душами». Вероятно, именно это и скрывалось за легендой: настоящее чудо — это тепло, которое один человек отдает другому без остатка.

Иногда, возвращаясь мыслями в прошлое, я вспоминаю лица тех, с кем пересекался лишь на мгновение. Думаю о них: «Может, и не святой, но какой теплый был человек». Именно в такие минуты передо мной, как живой, встает мой собственный силуэт — я сам, восемнадцатилетний, на службе в армии.

Тот день навсегда врезался в память. Мы были на учениях, и каждое утро начиналось с марш-броска. Ранним утром наше подразделение переправилось через реку, что петляла в предгорьях, и ушло далеко в поля.

Местные называли её речкой-переплюйкой: в обычное время её можно было перейти вброд, не замочив сапог. Но в тот день погода резко сменилась — небо затянуло свинцовыми тучами, и хлынул ледяной ливень. Когда мы вернулись к берегу, реку было не узнать. Мирный ручей превратился в ревущий поток, несущий с гор грязь и обломки деревьев. Нам нужно было вернуться в часть вовремя, приказ есть приказ. Ребята по одному начали заходить в воду, но течение сбивало с ног, а вода была такой холодной, что сводило мышцы. Стоило оступиться — и поток тут же утянул бы тебя под коряги.

Пока я колебался на берегу, замерзший и растерянный, я увидел человека. Он стоял у самой кромки воды — неприметный старик в выцветшей штормовке. Он не кричал, но его голос был слышен сквозь рев воды. Он спокойно указывал мне на места, где дно было тверже, направляя каждый мой шаг, пока я не выбрался на другой берег.

Позже я назвал его про себя «Дед Спас». Я не думаю, что это был сам чудотворец из легенд — ведь я даже не успел поблагодарить его, не то что пожать руку. Едва я оказался в безопасности, старик исчез, словно растворился в дождевой дымке. Но образ этого «Спаса» теперь всегда со мной: обветренное лицо, седая борода и тот спокойный, пронзительный взгляд. Я верю, что когда-нибудь встречу его снова.

Недавно мне попалась одна старая притча:

Мужчина, рискуя собой, вытащил из ледяной воды тонущего мальчишку. Когда ребенок пришел в себя, он прошептал: — Спасибо, что спасли мою жизнь. Спаситель посмотрел ему прямо в глаза и ответил: — Это должно было случиться, малыш. Главное — чтобы твоя жизнь была достойна того, что её спасли.

В этой притче мальчик тоже не искал «чудесную руку» и не ждал исполнения желаний. Но слова спасителя бьют сильнее любого удара. Читая это, я словно снова вижу того старика на берегу. Он смотрит на меня сквозь годы и спрашивает: «Стоило ли спасать твою жизнь? Оправдал ли ты тот случайный дар?»

Иногда мне становится не по себе от этого вопроса. И всё же я продолжаю ждать свою «Ночь Рождества» или просто случайную встречу на дороге. Возможно, однажды я снова пожму руку незнакомцу, и она окажется той самой — согретой небесным теплом. И тогда я не стану просить богатства. Я просто дам ему отчет за свою спасенную душу, и туман сомнений наконец рассеется.

Тополиный пух и Внутренний свет

Слегка туман. Время 8:15. Подъезжаю к работе. Из-за тумана пришлось включить противотуманки.

Однажды человек, случайно столкнувшись со слепцом, спросил его: «Слепец, а керосиновый фонарь носишь, почему?». «А для зрячих слепцов, вроде тебя», — ответил тот. Думаю, что даже если нет надобности, наверное, лучше включить свет. Когда идешь пешком, даже по мутной жизни, лучше иметь фонарик в руках.

Правда, туда соберется мошкара, начнут крутиться-вертеться над головой, но и бегущих от света насекомых тоже предостаточно.

Или, может, мое это вот понятие — заблуждение?! Во тьме безмолвия лучше? Или, если свет для освещения округи направить в свой внутренний мир, будет полезней?! Чувствую, что свет накапливается внутри меня. Разве я притягиваю его, чтобы он растворился внутри меня, оставляя после себя копоть? Если так, то какой смысл? Даже если мало, не рассеять ли туман его цель? Если я не вспыхну, ты не вспыхнешь, мир запакуется во мрак. Будет холодно. Замерзнет он, содрогнется, задрожит. А его дрожь приведет к шуму. Земля лопнет. Нет, сгорит. Или соскочит со своей оси. И может, это когда-нибудь и осветит кому-нибудь дорогу…

На самом деле, наверное, молния иногда напоминает человеку, что важно вспыхнуть изнутри. Если бы Прометей не создал тот первый огонь, без огня, от затухания, человечество, наверное, давно бы уже исчезло.

Гори. Пиши. Будь молнией. Свети. Хоть один, но чтобы от твоей искры, что-нибудь да воспламенится. Пусть рассеется туман безмолвия. Бродячие псы да лисы, промышляющие чем бы поживиться, увидев огонь, не смеют приблизиться. Зрячие слепцы тоже, наверное, не столкнутся… Хотя бы, испугаются огня. Они тоже, как ночные бабочки, наверное, боятся света. Особенно от внутреннего сияния, душевного света, любви.

Пиши и гори, развей туман. В туманной жизни не сыскать смысл?!

Ведь есть же какое-то особое наслаждение в прохождении сквозь туман! К тому же это и азартно. Когда ехал днем, включив свет, попал в плен в марево таких вот размышлений. Написал — и рассеялся туман.

Держа, как барабанные палочки, в каждой руке по одной авторучке, я начал тарахтеть ими по тетради. Вспомнилась пионерская мелодия: “Взвейтесь кострами, синие ночи!” И она унесла меня далеко-о-о... В детство. В самую гущу...

Сегодня опять туман. Утром в темноте он кажется особенно плотным…

Зачем же я пишу эти заметки, стихи?! Для разрядки внутренней напряженности?! Чтобы высвободить место, внутри себя, для чего-то большего?! Очень много «чего» вокруг. Особенно «для» спереди. Для чего?

Вот сейчас, в данный момент, обратил внимание на тополиный пух, который движется по рукаву руки, которая держит авторучку. Казалось, он кивал, одобрял мои размышления. Потому что он осознает теорию размножения, продолжения потомства. В книге моего друга Сергея — Яна (сочетание русского имени и отсылки к имени Бога, как хорошо…) он считается символом возрождения.

Пушинка опять кивнула. Говорю: «Ведь ты символ распространения семян, символ выживания. Ведь понятно, что не пустишь корни в мой рукав, да и не сможешь. Неужели другого места не нашлось, кроме моего рукава? Ведь ты умеешь летать. Говорят, можешь преодолеть не одну тысячу километров. Сейчас здесь зима. Наверное, есть теплые места. Не замерзнешь, пустишь корни, улетай…».

Он кивнул. Потом подошел к окну и выдул его…

Словно радуясь тому, что хоть одним «для чего» стало меньше, ручкой на правой руке, пальцами левой руки начал бить по тетради, где только что написал свои мысли, мелодию “Взвейтесь кострами…”…. Как будто нашел ответ на вопрос – почему я пишу эти заметки: Звук левого поля листа, с записями, разнится от правой, пустой. Еще раз проверил, стукнул каждую половину по отдельности. Действительно так. Было заметно, что через левые страницы, где были записи, все-таки прошелся свежий воздух. Хотя бы из-за этого стоило писать, подумав я, успокоил себя… Потом опять подошел к окну и подумал: «А пушинка улетела?» На горизонте стоял густой туман, и казалось, летели тысячи и миллионы тополинок, не желающих исчезнуть и похожих на ту, которая хотела пустить корни на моем рукаве…

Узор на страницах времени

«Говорят, жил некогда старый мастер, который так самозабвенно ткал ковер своей жизни, что перестал замечать ход солнца. Пока он подбирал нити нужных цветов, над его избой проносились метели, а долгие зимы сменялись весенними паводками. Для него существовал лишь узор, рождающийся под пальцами. Только когда последняя нить была закреплена, он вышел на крыльцо и обнаружил, что лес за околицей вырос, а старые реки сменили русла. Но мастер не жалел об этом — он не пропустил жизнь, он соткал её из мгновений своего труда».

...Погрузившись в книгу, я и сам не заметил, как за окном сменились времена года, а затем и сам год.

— Папа, а сколько у тебя было в этом году? — неожиданно спросил сын.

Я оторвался от страницы и удивленно посмотрел на него. Он стоял в дверях с тем самым озадаченным видом, с каким дети иногда задают самые важные вопросы. «Что он имеет в виду? — пронеслось в голове. — Разве не правильнее спросить: „Который час?“ или „Какое сегодня число?“».

Заметив моё замешательство, сын уточнил: — У меня вот количество прочитанных книг за этот год дошло до сорока...

— Молодец! — искренне сказал я и поднял вверх большой палец.

Но вопрос сына уже запустил во мне лавину мыслей. А сколько же «было» у меня? Нет, правильнее сказать: сколько мне исполнилось в прошлом году? Ведь к «этому году» уже прибавилась первая январская неделя. Я заглянул в свой дневник и невольно улыбнулся: в прошлом году мне исполнилось ровно полвека.

И вдруг я понял, что сам того не ведая, последовал совету одного мудреца: «Читай хотя бы одну книгу в неделю, и за год их наберется пятьдесят две». Если к числу прочитанных мной книг прибавить те, что я перевел, получится именно это число. Пятьдесят две — по одной на каждую неделю жизни.

Почему-то в памяти всплыл строгий голос школьного учителя: «Тебе хоть сто раз повтори — всё равно в одно ухо влетает, в другое вылетает!». Неужели эти упреки догнали меня только сейчас, спустя столько лет? А может, я слышу их не из прошлого, а со страниц той рукописи, над которой работаю сейчас?

Это еще одно доказательство того, что за книгами я перестал замечать бег времени. Посмотрите: на календаре разгар зимы, сугробы по колено, а мне слышны голоса детей, спорящих о майской радуге. Нет, это не наваждение — это оживают мои записи в дневнике от шестнадцатого мая. Я почти физически слышу в морозном воздухе крик журавлей, улетающих за горизонт...

Когда читаешь или переводишь, погружаясь в текст с головой, границы времен стираются. Метели и суеты остаются там, за порогом мастерской, а здесь создается нечто вечное. И если глаза меня не обманывают, то мастер из притчи вовсе не ковер ткал всё это время. Он сидел, склонившись над книгой, и каждая строка становилась драгоценной нитью в узоре его собственной судьбы.

Если не верите — возьмите в руки книгу и убедитесь сами.

Ускользающие дни

В 1582 году Папа Римский Григорий XIII ввёл в католических странах григорианский календарь, заменив им прежний юлианский. В результате этой реформы после четверга, 4 октября, сразу наступила пятница, 15 октября.

Узнав об этом историческом факте, я невольно задумался о днях, словно исчезнувших из летописи времени. Эти мысли навели меня на размышления не только о масштабном историческом событии, связанном с «пропажей» нескольких дней в календаре, но и о тех бесценных моментах, которые каждый из нас может потерять в своей жизни. Эта мысль глубоко запала мне в душу.

Известный российский писатель Виктор Олегович Пелевин придерживался строгого творческого режима: он стремился ежедневно создавать как минимум одну страницу текста. По его убеждению, день без творческой работы был прожитым впустую.

В конце своего жизненного пути автор собрал воедино все свои рассказы, написанные за долгие годы творчества. Если не изменяет мне память, его творческое наследие составило двенадцать томов, которые мы имели возможность прочесть целиком. Эти моменты знакомства с его творчеством — самое, наверное, дорогое, что есть в моей жизни.

Как говорил другой мудрец, дни, проведённые без чтения книг, можно считать потерянными. Задумайтесь: сколько подобных дней было в вашей жизни? Каков будет итог этого подсчёта?

Не помню кто, но кто-то рассказывал мне, что поздравил свою маму с тысячным месяцем её жизни. Действительно, к 84 годам человек проживает ровно 1000 месяцев. Умножил это число на 30. Получилось 30 тысяч дней. Задумался. Ну, не так много, вроде. Да и то, значительную часть этого времени — примерно треть, а порой и больше — мы проводим во сне.

В настоящий момент мне 44 года. Если судьба подарит мне ещё 40 лет жизни, то впереди остаётся всего 14 400 дней.

Проснувшись сегодня на рассвете, я размышлял об этом. После, как говорил мой друг, подумал: «И это тоже один из (оставшихся) прекрасных дней».

В мои юношеские годы, когда говорили о поэтах, ушедших из жизни до сорока лет, часто использовали выражения «рано ушёл из жизни», «ушёл молодым». Однако я не разделял такого мнения. Ведь эти люди прожили насыщенную творческую жизнь, и нельзя сказать, что они умерли молодыми. Со временем моё представление кардинально изменилось. Сейчас, размышляя о собственной жизни, я понимаю, что всё ещё впереди.

Что же сделать, чтобы оставшиеся дни не потерялись и были полны смысла? Надо читать. Иногда я проверяю это на себе. И в этих проверках я сделал для себя открытие: интересную книгу можно прочитать и за один день. Однако отыскать действительно интересную книгу — задача непростая. Чтобы найти её, надо обратиться к начитанным наставникам, спросить, какую книгу лучше почитать. Но если и на это нет возможности, лучше прочитать что угодно, чем не читать совсем. Это я говорю, основываясь на словах известного писателя Сомерсета Моэма: «Я предпочитаю прочитать хотя бы какой-нибудь список или каталог, нежели не читать ничего совсем».

Прочитал как-то я рассказ о пользе чтения, связанный с Львом Толстым. Даже не помню, из какой книги я это прочел, но всё-таки постараюсь пересказать.

«Когда Лев Николаевич слёг и находился при смерти, он обратился к одному из своих учеников: «Возьми с полки такую-то книгу, открой такую-то страницу и почитай мне». И когда ученик поинтересовался у наставника, зачем же ему книга, когда он в тяжёлом состоянии, мастер ответил: «Как бы то ни было, лучше умереть, узнав что-нибудь, чем умереть, не зная чего-то»».

Раз уж начал, пойдем дальше. Хочу поделиться ещё одной историей, связанной с последними мгновениями человеческой жизни и книгой. В одной американской больнице находился известный писатель Сергей Довлатов. Его готовили к серьёзной операции, и в эти тяжёлые минуты один из друзей принёс ему книгу Ф. М. Достоевского, о которой писатель просил заранее. Когда его начали везти на каталке в операционную, он бережно положил книгу на грудь, не желая расставаться с ней даже в такой момент. Один из врачей, наблюдавший за этой сценой и осведомлённый о сложности предстоящей операции, не смог сдержать удивления. С лёгкой иронией в голосе он спросил: «Что это у вас, вместо Библии на грудь тяжелобольному кладут произведения Достоевского?».

Даже в эти тяжёлые минуты писатель, любивший пошутить, невозмутимо ответил: «Да, у нас, писателей, такова традиция».

Этот случай невольно заставляет задуматься о том, что книга действительно лучший советчик в минуты сомнений, верный утешитель в часы печали и преданный друг — как на протяжении всего жизненного пути, так и в последние мгновения жизни.

У меня есть привычка раз в 2–3 недели заходить в книжный магазин неподалёку от дома. Эту привычку укрепили слова одного мудрого человека: «Заходи в книжный магазин и постарайся подружиться с каждым, кого там встретишь, хотя бы 2–3 раза».

Посещая этот книжный магазин, я часто беседовал с двумя пожилыми продавщицами о пользе чтения. Они всегда с энтузиазмом показывали мне новинки и давали рекомендации. Их глубокие познания в литературе помогали мне расширять кругозор. Однако во время последнего визита я не застал своих знакомых. Вместо них работали две молодые девушки. От них я узнал, что прежние сотрудницы вышли на пенсию.

В тот день у меня возникло срочное дело, и я ушёл из магазина, так и не купив ни одной книги. Выходя из магазина, я почувствовал, что трачу этот сегодняшний день зря. Я думал об оставшихся 14 399 днях и о том, сколько из них, вероятно, будет потеряно. Те десять дней, которые выпали из истории, тоже не выходили из моей памяти...

Чапаев, лось и секрет Толстого

Сижу, думаю, и вдруг в вихре грез, гомоня, появился Василий Иванович Чапаев: «Эй, добрый люд, радуйся, что нет крыльев у лося! А то он спустился бы на крышу нашего дома, и развалил бы его к чертовой матери». Громкий окрик Василия Ивановича привел в движение мои, похожие на огромные толпы людей, движущихся, словно стадо коров (или стая ворон), на свадебное торжество, грезы и мысли, вероятные и невероятные…

Когда прочитал эту байку в первый раз, представил себе нашего лося, вместо сидящих на крыше нашего дома диких голубей. Тогда мне показалось, что взлететь и запорхать, садясь на крышу, ему как будто мешает только накрепко привязанный к пню трос. А теперь думаю, оторваться от земли ему мешают совсем-совсем другие вещи.

Около года тому назад перевел тоненькую книжку про динозавров. Проникшие не только на бумагу, но и в сознание, на русском языке, похожие на крылья, страницы этой книги, переворачиваясь, оживились в моих мыслях, как существо, похожее на лося с крыльями. Может, он один из предков современных лосей?! Если так, тогда что же подрезало его крылья или превратило его в горб?

Когда сидел дома перед компьютером, пришла в голову мысль: «А давай-ка задам этот, интересующий меня, вопрос компьютеру». Поискал ответ на вопрос «Почему нет крыльев у лося?» Вышел один маленький рассказ. Раньше, будто, были крылья у лося, но из-за гордыни, после жалобы ангелов, якобы Создатель лишил его крыльев… О нет, эта сказка не утихомирила мои полыхающие грезы. Где лось, а где гордыня?! Вообще, может, мысли, мои грезы, и не о лосе вовсе?!

Собственно, чем было обусловлено, с самого начала, появление этих мыслей? Если пойду обратно от этой точки (или знака вопроса), все прояснится. О чем я думал, пока в голове не появился Василий Иванович? Я же мечтал. О том, если бы вместо горба, были крылья… А причиной тому были сизари, которые каждое утро летают и садятся, хлопнув крыльями, на крыше нашего дома. Даже если нет крыльев, как у них, вот бы написать книгу, страницы которой точно напоминали бы те крылья. Мечтать не вредно, как говорится. Почему, хотя не требует никаких затрат, не ноша тяжелая, я в этом вопросе загоняю себя в тупик?! Может вы и удивитесь, а какая ассоциация между книгой и птицей? Может связано это с фото, которое я видел в интернете, но для меня есть крепкая связь между ними. Это фото: книга, у которой страницы превращаются в стаю птиц и улетают (Говорят ведь, что с приближением конца света страницы Священной Книги должны тоже улететь). Да к тому же, если свяжешь, ассоциации получатся само собой.

В начале нашего разговора Василий Иванович был рад, что у лося нет крыльев. Вот о чем я подумал, относительно разговоров об ассоциациях, сейчас. Приходит на ум еще один человек, как Василий Иванович, смиренный: Где-то около полувека тому назад студент вуза после сдачи тяжелейшего экзамена написал письмо отцу: «Слава богу, получил пятерку по марксизму-ленинизму!». Наши мысли, иногда, сочетаются и таким порядком.

Опять вернусь к Чапаевским мыслям. Да, тогда я мечтал. Мечтал написать хорошую книгу. Ведь любой уровень, которого достиг, любая реализованная идея, изначально была мечтой. Например, профессиональный писатель, почтенный друг Фёдор Михайлович Достоевский, изъяснил мечту другого профессионального писателя, одной строкой: «Лев Николаевич Толстой сказал: желаю, чтобы «Войну и мир» читали и не выпускали из рук, даже молодые мамы, кормящие грудных детей…» Отчасти, это так и было. В нашем селе Покровском, говорят, даже жил человек с кличкой «Толстой», оттого что всегда приводил примеры, используя цитаты из романа… Но для того чтобы осуществить мечту и стать обладателем своего «успеха» (своей «судьбы»), надо вынести, вытерпеть многое. Вот именно в этом мы и, по-моему, бессильны. Иногда успокаивал себя словами «Человек не может жить без мечты – а птица без крыльев». А теперь понимаю, что если нет движения, то и эта пословица теряет силу. Без какого-либо движения, она звучит как «Нет лося без горба».

Не реализованная, оставленная на потом мечта, стареет, и как в той старинной притче, наверное, становится совсем дряхлой.

Молодая, ядреная, лучистая Мечта пришла к человеку, и обратилась с просьбой:

— Претвори меня в жизнь, вымотай меня!

Человек ответил:

— Еще не время. Я слишком молод для такой Мечты.

Через изрядное количество времени Мечта опять обратилась к нему:

— Теперь ты взрослый человек, претвори меня в жизнь, прошу тебя!

Человек закачал головой и ответил:

— Пока рано, сначала надо подняться, встать на ноги.

Через время, когда человек стал уже полностью самостоятельным, Мечта опять начала его терзать:

— Ну что, пришло время?

Человек опять отложил:

— Нет, сейчас точно не время, сначала детей надо поднять, потом посмотрим.

— Может теперь пришло время? — спросила Мечта, на свадьбе ее младшей дочери.

— Нет, нет, нет, пока рано, у меня дел по горло, дети, внуки… давай потом, — опять возразил человек.

— Ну ладно, потом, так потом, — Мечта глубоко вздохнула.

И вот однажды этот человек вышел на пенсию, и тогда он вспомнил ту самую Мечту.

— Эй, Мечта, где ты? Вот теперь самое время тебя претворить в жизнь, а ну-ка иди сюда!

Бледная, хилая, дряхлая, престарелая Мечта, еле-еле вымолвила:

— Теперь поздно, теперь поздно!

Может быть, мои, вот эти вот, записи, тоже последний крик старой, дряхлой мечты. Наверное, он крылья, превращенные в неподвижный горб. Прочитав эти строки, может быть, кто-нибудь и скажет: «Хорошо, что у него нет крыльев». Но вы-то хоть попробуйте, горб, чем черт не шутит, может и крылья!

Измерительные приборы

Жизнь дерева измеряется его плодами. Хотя я написал эти слова, в действительности, моим намерением не было заводить разговор о деревьях и садах. Однако, позвольте мне всё же сказать пару слов о случае, связанной с деревьями, особенно с бесплодными, которая давно меня трогает. Как-то, в ходе обычного разговора, я обмолвился одному мяснику, что у меня во дворе растёт дерево, ровесник мне, – бесплодное, но тенистое. Он ответил:

– Если надумаешь срубить его, скажи мне. Из него выйдет отличная рукоятка для топора.

Я сказал ему, что мы говорим совершенно о разных вещах. Он же, уверенный в своей правоте, пытался убедить в этом и меня. Дойдя до этой точки в разговоре, я отступил, пока тема не исчезла бесследно. Дело было в разнице наших «измерительных приборов». Его весы были не безменом для взвешивания слов, а огромными весами для мяса. Когда он упоминал дерево, первое, что приходило ему на ум, был топор с деревянной рукоятью и колода.

Сколько бы я ни передавал информации, почерпнутой в Google, о том, сколько кислорода производит дерево или сколько птиц вьёт на нём гнёзда, это было всё равно что метать бисер перед свиньями. Я не смог сказать ему и некоторые из тех вещей, которые должен был, словно мой язык был связан чёрной магией.

Затем я утешил себя за своё молчание, вспомнив мудрую мысль: «Время, которое мы тратим на мелочи, — это тоже часть нашей жизни».

Конечно, для того чтобы диалог продолжал развиваться — то есть не «остыл», как в предыдущем случае, — в нём должно быть нечто общее. Возможно, то, что я сейчас хочу сказать, нет ничего общего с первой частью нашего разговора. Но, в конце концов, в обоих диалогах присутствует слово «дерево». Впрочем, при желании читатель сам найдёт и другие общие черты.

Один пожилой человек упал с дерева. Соседи приходили навестить его и расспросить о случившемся, но вместо того, чтобы искренне посочувствовать лежавшему, каждый говорил: «Надо было быть осторожным, зачем же полез на дерево...». Это ещё больше огорчало пострадавшего. В конце концов, он сказал своим родным: «Если придут спрашивать о моём здоровье, не пускайте их ко мне, если только они сами не упали с дерева!» Поэтому, когда приходили расспросить о здоровье больного, семья сначала спрашивала: «Вы упали с дерева?» И однажды пришел человек, который действительно упал с дерева. Его сразу пустили в дом. Он подошёл к больному, и пострадавший старик спросил его: «Ты упал с дерева?» «Да, конечно, упал с того дерева, что на окраине деревни», — ответил гость. Оказалось, что они упали с одного и того же дерева.

Тогда пришедший навестить больного гость начал расспрашивать: «Там, где ты перешёл первую ветку, должна быть вымоина — ты её переступил? Если обойдёшь её, там будет ещё одна ветка с крепким, качающимся стволом — ты на неё залез?» Человек, лежавший без сил и превозмогая боль, оживился и, лёжа, доверительно говорил своему, уже близкому человеку: «Да, конечно!» «Но, чтобы добраться до следующей ветки, нужно встать на неё и медленно прыгнуть, а эта ветка гнилая…» Старик, обрадованный встречей с тем, кто понимал его боль, словно исцелился. Он улыбнулся и сказал гостю: «Эх, давай-ка наливай чай!» — и они разговорились.

Деревья и в этих историях оказались совершенно бесплодными.

Также я вспомнил историю о другом необычном, приносящем любые плоды дереве. Пусть оно тоже не обижается...

Путник проделал долгий путь, устал, проголодался, его мучила жажда. Издалека он увидел тенистое дерево, еле добрался к его подножию и уснул там. Проснувшись и почувствовав голод, он про себя сказал: «Умираю от голода, хочу что-нибудь поесть». Внезапно из ниоткуда появились чудесные яства. Оказалось, что место, где он остановился, было под тем тенистым деревом, где исполнялись любые желания – где можно получить любое блюдо, какое захочешь. Путник с огромным удовольствием поел.

Насытившись, он вдруг подумал: «Холодненького винца бы сейчас». В тот же миг появилось холодное вино. Лёжа в прохладной тени дерева, исполняющего желания, потягивая вино, он начал думать: «Что здесь происходит?! Мне снится?! Может быть, это игры призраков и демонов, и они пытаются играть со мной?»

Прежде чем он успел закончить мысль, появились призраки и демоны. Они были ужасающими. Человек в страхе подумал: «Они убьют меня». И так оно и случилось.

Я писать-то писал всё это, но подумал, что время, которое я потратил на писание, это ведь тоже часть моей жизни. «Не хотелось бы эту пушинку своей жизни выбросить на ветер, как пыль, слетающую с ковра при выбивании». Да, вот, я погрузился в подобные мысли после того, как закончил писать всё это. Читатель, который прочтёт эту писанину, запомни: минуты, которые ты потратишь на чтение этого, тоже часть твоей жизни, знай…

Месть старого ворона, или Где живет разум

Однажды к мудрецу пришел странник, который всю жизнь провел в поисках «Великого Знания». Он посетил далекие страны, изучил движение звезд и прочитал тысячи книг.

— Учитель, — сказал он, — я обошел весь мир, заглядывал в самые глубокие пещеры и ждал знамений с небес, но так и не встретил никого, кто был бы равен человеку в мудрости. Неужели мы — единственные разумные существа в этом безмолвном мире?

Мудрец ничего не ответил. Он подошел к окну, на подоконнике которого сидел старый воробей. Птица склонила голову и внимательно наблюдала за ними. Мудрец положил на ладонь зернышко. Воробей посмотрел на зерно, потом — прямо в глаза страннику, и лишь после этого аккуратно взял угощение и улетел.

— Ты видел это? — спросил мудрец.

— Обычная птица, ведомая голодом, — пожал плечами странник. — В чем здесь мудрость?

Мудрец улыбнулся:

— Ты искал разум в небесах, но не заметил главного. Этот воробей только что изучил тебя. Он оценил твою гордыню и твое нетерпение. Он прочитал твою душу быстрее, чем ты успел заметить цвет его перьев. Разум — это не умение громко заявлять о себе. Разум — это умение видеть мир, не считая себя его центром. Мы ищем собеседников в космосе только потому, что разучились слушать тех, кто живет у нас на пороге.

Одиноки ли мы в бездонном океане Вселенной? Этот вопрос — незаживающая рана человеческого любопытства. Мы строим исполинские зеркала телескопов, вслушиваемся в ледяное молчание космоса, ищем искру жизни на красных песках Марса. Мы одержимы поиском «Высшего Разума», представляя его чем-то далеким и величественным. Но что, если в этом поиске кроется наша главная ошибка — ослепляющая гордыня?

Мы привыкли считать себя венцом творения. Но оглянитесь вокруг. Вон замерла кошка: в глубине её янтарных глаз мерцает мысль, недоступная нашему пониманию. Вон птицы ведут свои сложные, полные страсти споры. Мы называем это инстинктами, пряча за удобными терминами свое нежелание признать: мы здесь не одни. Возможно, разум — это сама ткань жизни, пронизывающая всё сущее.

Эта мысль поселилась во мне после одного случая. Когда-то я работал администратором в водно-спортивном комплексе. У входа располагался небольшой водоем — живое зеркало среди бетона. Там кипела своя жизнь: воробьи и горлицы суетились в поисках крошек, а над ними, словно мрачная тень, парил старый ворон.

Этот ворон был воплощением сурового единоличия. Он прогонял малых птиц, утверждая свое право на территорию с почти человеческой властностью. Мне, в моем стремлении к справедливости, стало жаль слабых. Я решил, что имею право судить. Раз за разом я выходил и прогонял черного вестника, считая его лишь бездушной частью пейзажа. Я был уверен: птица забудет меня через минуту.

Прошел год. Я стал фотокорреспондентом, и однажды редакционное задание вновь привело меня к тому самому комплексу. Удар в затылок был молниеносным и точным — так падает кара за забытый долг. Едва не упав, я обернулся. Это был он. Ворон не улетал в панике — он удалялся с достоинством победителя. На мгновение он замер в потоке ветра и посмотрел назад. В этом тяжелом, осознанном взгляде было торжество справедливости и память, пережившая зиму. «Ты думал, я — ничто? Ты думал, твои поступки канули в вечность?» — беззвучно говорил он.

В тот миг я понял: мы зря ищем сигналы из иных миров. Разум уже давно изучает нас, наблюдая из-за ближайшего куста или с ветки старого дерева. Он смотрит на нас глазами ворона или кошки, удивляясь нашей слепоте. Мы ищем «чужих» в космосе, оставаясь чужими для тех, кто дышит с нами одним воздухом.

Мы не одиноки во Вселенной. Мы просто еще не научились здороваться с теми, кто живет рядом.

Нечего пялиться

(юмореска)

— Как увидел её, всё, крышу сорвало. Любовь с первого взгляда, клянусь! — Пашка с аппетитом уплетал обед в подсобке нашего «Магнита».

— Стою, рот раскрыл, киваю как болванчик. Она что ни попросит — я сразу «да». Даже пакеты ей до такси допёр бесплатно.

— Адрес-то хоть узнал, Ромео? — спрашиваю я.

— А то! Она сама сказала: «Завтра днюха, заходи, если смелый». Слушай, Макс, сходи со мной за компанию? Место незнакомое, окраина, мало ли что… — канючит друг.

— Так она тебя звала, при чём тут я?

— А я тебя зову! Там стопудово подруги будут, посидим по-человечески, — уговаривает он. В общем, я сдался.

— И что ей дарить? — засуетился Пашка. — Может, духи французские или часы «под золото»? Девчонки же любят блестящее.

Тут он вдруг замер, опасливо оглянулся на дверь подсобки и зашептал: — Только тихо! Не дай бог жена узнает — она мне из этих часов галстук сделает.

— Если жены боишься, нечего по чужим бабам шастать.

— Молодо-зелено… Ты лучше скажи, что дарить-то?

— Цветы! — авторитетно заявляю я. — На веник они всегда клюют. А подарок купишь потом… если «проставится».

Пашке идея понравилась. Купили букет из трёх роз в богатой упаковке и в назначенный час пошли на дело. Нашли нужный «хрущ», поднялись на третий этаж. Пашка ткнул в оббитую дерматином дверь, я нажал на звонок. Тишина. Ещё раз… Наконец за дверью послышалось тяжелое шлёпанье босых ног. Я на всякий случай на полпролёта вниз спустился. Пашка выставил букет перед собой и приготовился к торжественному спичу. Дверь со скрипом открылась.

— Влюблён в тебя я с первого взгляда… — начал Пашка, зажмурившись от волнения.

Но дар речи пропал мгновенно. Из квартиры на него вывалился мужик в семейных трусах и майке-алкоголичке, с лицом, которое явно не раз встречалось с асфальтом. В руке он держал пульт от телевизора и вонючую воблу.

— Ну чё, влюблённый? — просипел амбал, обдав Пашку перегаром такой мощи, что розы в букете начали вянуть. — Люське, значит, веник припёр? А мужу её, который сейчас тебе этот веник в одно место вставит, чё принёс? Пузырь хоть есть?

Поняв, что сейчас будет «торжественная часть» с рукоприкладством, я на инстинктах рванул вниз. В такие моменты лестничные пролёты пролетаешь быстрее, чем мастер спорта по паркуру. Сверху донёсся Пашкин крик, полный отчаяния:

— Мужик, да я по объявлению! Холодильник смотрю!

Что там было дальше — разбираться не хотелось. Секунда — и Пашка, работая локтями, обходит меня на финишной прямой у выхода из подъезда.

У самой лавочки мы чуть не перевернули местную бабу Шуру с её неизменным пакетом из «Пятёрочки». Она отскочила, перекрестилась и, провожая нас взглядом, запричитала на весь двор:

— Ох, бесстыжая! Опять этих задохликов в ловушку заманила! Сама накрасится, в интернете хвостом покрутит, а муж потом у этих дурачков телефоны отжимает на похмелку... И вам, кобели, поделом! На завод бы шли, жёнам бы хоть по шоколадке купили! У своих-то жён поди и борщ горячий, и ноги не казённые, а всё вам приключений на пятую точку надо!

Я на бегу почему-то притормозил и посмотрел на неё — то ли от обиды за «кобеля», то ли просто в шоке от её проницательности.

— Нечего пялиться на чужих женщин! — рявкнул Пашка, хватая меня за шкирку. — Ходу, Макс! Пока он кроссовки не снял!

Новрос Гилдеев