Философия зомби

Марк Холлоуэй не спал уже третьи сутки. Кофе больше не помогал, энергетики превратились в сладкую воду без эффекта. Его глаза приобрели тот стеклянный блеск, который появляется у людей, балансирующих на грани между реальностью и галлюцинацией. Тусклый свет настольной лампы вырезал из темноты кабинета жёлтый круг, в центре которого лежала папка с надписью: «Дело пациента номер 14».

Он нервно достал пачку сигарет, ударил по дну — одна выскочила фильтром вверх. Марк поймал её губами, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Дым заполнил лёгкие, принося короткое облегчение. Выдыхая, он машинально разогнал серую пелену рукой и подумал: какой же это бессмысленный ритуал.

Третий раз за сутки он раскрыл папку. Фотографии с места происшествия веером легли на стол: тело профессора Рузвельта Китенмана, найденное в его собственном доме. Официальная версия — самоубийство. Баночка земляничного варенья рядом с чашкой чая. Записка, написанная дрожащей рукой: «Они не готовы. Никто не готов. Правда убьёт их всех».

Но Марк не верил в самоубийства. Особенно в такие, которые выглядели слишком идеально.

Он долистал отчёт до конца. Токсикология — чисто. Следов насилия — нет. Мотив — очевиден, если верить той белиберде о «бесшовном копировании», которую профессор нёс последние годы. Только вот один факт не давал Марку покоя: за неделю до смерти Китенман подал заявку на патент. За день до смерти — снял со счёта все свои сбережения. Люди, готовящиеся к самоубийству, не планируют будущее.

Больше вопросов, чем ответов.

Марк затушил окурок о край стола, оставив на дереве очередной тёмный след рядом с десятком таких же. Встал, потянулся — позвоночник хрустнул в трёх местах — и натянул плащ. За окном Лондон тонул в своей вечной мороси. Город менялся, люди в нём менялись, но эта мерзкая погода оставалась неизменной константой.

На улице дождь бил по лицу мелкой дробью. Марк поднял воротник, сгорбился и пошлёпал по лужам, оставляя за собой круги с кривой рябью. Туфли пока держали воду, но он знал: пара часов такой прогулки — и ноги превратятся в ледяные мочалки.

Провёл ладонью по лицу, сбивая капли, стекавшие по усам и бороде. Впереди показалась знакомая вывеска паба — «Старый якорь». Островок относительной сухости. Марк отряхнулся, как собака, и толкнул тяжёлую дверь.

Внутри было темно, сухо и пахло полированным деревом, воском и чем-то затхлым — той особой ветхостью, которую впитывают только по-настоящему старые заведения. Глаза привыкали к полумраку секунд пять, после чего взгляд зацепился за бармена. Тот с безупречной механической точностью натирал стойку, даже не повернув головы в сторону посетителя.

— Чем могу быть полезен? Мы ещё закрыты.

Марк растерялся. Обернулся — действительно, он не обратил внимания на табличку на двери. В голове всё смешалось от недосыпа.

— Я… — он запнулся.

Бармен остановился, прекратив свои механические движения. Посмотрел на Марка долгим оценивающим взглядом и выдохнул.

— Виски, бренди, коньяк?

— Да… пожалуй, бренди.

Бармен развернулся к витрине. Зашелестела ткань пиджака, звякнуло стекло. Через минуту Марк услышал звук наливаемой жидкости. Он снял плащ, повесил на крючок у входа и засеменил короткими шагами к стойке.

Сел на табурет, приподнял локти, вцепился в стакан и почти залпом опрокинул содержимое. Бренди обожгло горло, прокатилось огненным шаром до желудка.

Бармен пришёлкнул языком.

— Тяжёлая ночь?

— Очень, — выдавил Марк, корчась и выдыхая остатки алкогольных паров.

— В нашем городе это частый гость.

Бармен снова взялся за тряпку, методично полируя и без того безупречную поверхность. Марк смотрел на эти движения — точные, выверенные, бессмысленные в своём совершенстве. Зачем тереть то, что уже идеально? Но в глазах бармена он увидел нечто странное: блеск энтузиазма, удовлетворение от процесса.

Сколько таких обрядов и бессмысленных действий заполняют нашу жизнь? — подумал Марк и жестом показал повторить.

Второй стакан лёг в руку приятной тяжестью. На этот раз он пил медленнее, позволяя алкоголю работать.

— Вы когда-нибудь задумывались, — начал Марк, сам не понимая, зачем говорит это вслух, — почему мы делаем вещи, в которых нет никакого смысла?

Бармен не остановился, продолжая полировать.

— Смысл — штука переоценённая. Большинство вещей, которые мы делаем, имеют смысл только потому, что мы решили, что он там есть.

Марк хмыкнул. Философствующий бармен в три часа ночи — именно то, чего не хватало этому безумному расследованию.

— А если смысла изначально не было? Если всё, что мы считаем осмысленным, — просто… программа? Набор инструкций, которые кто-то когда-то заложил в нашу голову?

Бармен наконец остановился. Положил тряпку, оперся ладонями о стойку и посмотрел Марку в глаза.

— Вы из тех, кто расследует дело того профессора? Китенмана?

Марк напрягся.

— С чего вы взяли?

— В этом городе новости расходятся быстрее дождя. Профессор был нашим постоянным клиентом. Всегда заказывал чай с земляничным вареньем. Странный старик. Постоянно бормотал что-то о копиях и подменах.

— И что вы об этом думаете?

Бармен пожал плечами.

— Я думаю, что некоторые вещи лучше не знать. Знание — это не всегда сила. Иногда это просто лишний груз.

Он снова взялся за тряпку, и Марк понял, что разговор окончен. Допил бренди, оставил купюру на стойке и вышел обратно в дождь.

На душе стало ещё тяжелее. Слова бармена эхом отдавались в голове: «Некоторые вещи лучше не знать». Но Марк был следователем. Его работа — знать. Даже то, что знать не следовало.

Через два дня на его столе появилась новая папка. Дело о странном судебном процессе, который потряс всю страну. ИИ-судья — гордость британской системы правосудия, безупречный алгоритм, анализирующий миллионы прецедентов, — вынес приговор, который никто не мог объяснить.

Подсудимый — Александр Вейн, сорока двух лет, обвинялся в убийстве своего делового партнёра. Улики были железными: отпечатки пальцев на орудии убийства, ДНК под ногтями жертвы, запись с камеры наблюдения. Миллионы людей следили за процессом в прямом эфире.

И ИИ вынес вердикт: невиновен.

Зал суда взорвался. Адвокаты обвинения потребовали перезагрузки системы. Технические специалисты проверили каждую строчку кода. Перенастроили, откалибровали, запустили повторный анализ.

Вердикт остался неизменным: невиновен.

СМИ кричали о сбое системы. Эксперты разводили руками. Александр Вейн вышел на свободу под прицелом сотен камер, с лёгкой улыбкой на губах — улыбкой человека, который знает что-то, чего не знают другие.

Марк изучал материалы дела до рези в глазах. Что-то здесь было не так. Что-то настолько очевидное, что все пропустили.

Вечером, просматривая документацию нового закона о применении ИИ в судопроизводстве, он случайно открыл исходный код документа. И замер.

В метаданных файла была пометка. Крохотная строчка, которую обычный пользователь никогда бы не заметил: «Сгенерировано с использованием нейросетевого модуля версии 7.4.2».

Геометки, подумал Марк. Интересно, кто придумал такую систему маркировки? И были ли раньше подобные инструменты, позволяющие отличить творение машины от творения человека?

Он потянулся к телефону и набрал номер своего старого знакомого — Джеймса Торнтона, лингвиста, специализирующегося на компьютерной семантике.

— Джеймс? Это Марк. Мне нужна твоя помощь.

На другом конце провода раздался хриплый смех.

— Марк Холлоуэй. Ты звонишь только тогда, когда вляпался во что-то странное. Что на этот раз?

— Мемы.

Пауза.

— Мемы? Ты про смешные картинки из интернета?

— Нет. Я про другие мемы. Те, о которых писал Докинз. Информационные вирусы. И мне кажется, они как-то связаны с делом, которое я расследую.

Ещё одна пауза, длиннее предыдущей.

— Приезжай. У меня есть кое-что, что тебе нужно увидеть.