Финальная глава

Илья Петрович Мерзлов, писатель-неудачник с семью опубликованными романами и семью провальными тиражами, в семь утра второго января обнаружил, что его жизнь — это серая, застиранная ткань.

Нет, это было нечто более жалкое и окончательное — пыльный свитер на дне старого комода, который уже не выбросишь, потому что жалко, и не наденешь, потому что стыдно. Он сидел на кухне, в пятне бледного зимнего света, падавшего из окна на линолеум в крапинку, и пил остывший чай, чувствуя, как за стеной шипит и булькает невыносимая, тотальная банальность бытия.

За окном выстроились в безысходный ряд панельные коробки-близнецы, и ему казалось, что даже вороны на их крышах сидят в одних и тех же позах, изо дня в день разыгрывая один и тот же бессмысленный спектакль. Он думал о том, что все гениальные сюжеты уже не просто написаны, а переписаны, перепаханы, пережеваны и выплюнуты в виде бесконечных сиквелов, приквелов и ремейков. Войны, любовь, предательство, подвиги — всё это было упаковано в стерильный целлофан глобального бестселлера, разложено по полкам супермаркетов и предлагалось по акции. Даже конец света в последнее время стал каким-то коммерческим, предсказуемым, с голливудскими спецэффектами, пафосными речами президентов и обязательным хэппи-эндом для горстки избранных, улетающих на запасную планету. Апокалипсис стал скучным. Это открытие было хуже, чем осознание собственной неудачи.

В этот момент его ноутбук, старенький и потрёпанный труженик, на матовой крышке которого хранилась целая палеонтологическая летопись из засохших пятен от супа, кофе и рамена, издал не громкий, но настойчивый, почти тактильный щелчок. Звук, похожий на костяшку пальца, постучавшую по стеклу изнутри монитора. На чёрном экране заставки, где задумчиво парил в космосе одинокий астронавт, появилось окно. Простое до аскетизма, лишённое каких-либо элементов интерфейса, кроме текста, набранного шрифтом, напоминающим «Ундервуд». Ни теней, ни градиентов, ни рекламных баннеров с кричащими слоганами.

«УСТАЛИ ОТ БАНАЛЬНОСТИ?

Война: Финальная Глава.

Ваш выбор определит ВАШУ реальность.

Только для избранных. Вы — один из них».

Илья фыркнул, и это прозвучало глухо и сиротливо в тишине кухни. «Очередная инди-стратегия. Или психологический хоррор. "Для избранных" — классический маркетинговый крючок для ловли неуверенных в себе айтишников и подростков, мечтающих о собственной исключительности». Он потянулся к мышке, чтобы послать навязчивую рекламу в небытие, но его палец застыл над левой кнопкой. Его взгляд зацепился, увяз, как в смоле, в словосочетании «ВАШУ реальность». Не «будущее человечества», не «судьбу мира», а именно «ВАШУ». Это пахло не просто сюжетом для едкой колонки в его заброшенный блог, который читали три с половиной человека (и один из них — его мама). Это пахло чем-то личным, почти интимным. Пафос обещания был хирургически точным, выверенным как фраза переговорщика.

Илья кликнул «Далее». Экран погрузился в темноту, будто батискаф в бездну. И в центре этой бездны, медленно проявляясь, как изображение на старой фотобумаге, зажглись два символа. Слева две руки в рукопожатии согласия. От них расходились тончайшие золотистые линии, похожие то ли на нейронные связи гигантского мозга, то ли на карту дипломатических миссий, опутавшую весь земной шар. Символ дышал спокойствием, разумом, неспешной и разумной эволюцией.

Справа — стилизованный, геральдический меч, воткнутый остриём в землю. От лезвия во все стороны расходились кроваво-красные трещины, напоминающие молнии или раны на теле планеты. Этот символ кричал о силе, боли, огне и фундаментальной правде конфликта.

«ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ИСЧЕРПАЛО КРЕДИТ ДОВЕРИЯ.

ЭТО — НЕ ИГРА. ЭТО — СЕГРЕГАЦИЯ.

ВАШ ВЫБОР БУДЕТ РЕАЛЕН И НЕОБРАТИМ.

ВЫБЕРИТЕ СРЕДУ ОБИТАНИЯ.

ПРЕДУПРЕЖДАЕМ: ПОСЛЕДСТВИЯ НЕОБРАТИМЫ.

ВЫБИРАЙТЕ МУДРО».

«Среду обитания? Ну конечно, — усмехнулся Илья, и в его собственном смешке прозвучала фальшивая нота. — Какая напыщенная чушь. Прямо как в дешёвой космоопере». Его пальцы, привыкшие выстукивать тысячи слов в день, зависли над клавишами. Левый Shift для Дипломатии. Правый Shift для Войны.

Его мозг, отточенный годами ремесла, работал с циничной, почти машинной простотой. Война — это Гомер, Толстой, Ремарк, Хемингуэй. Это квинтэссенция человеческой драмы, горнило, в котором переплавляются судьбы, проверяются на прочность души, рождаются и гибнут герои и злодеи. Война — это Великий Сюжет, вечный двигатель литературы, чистый, неразбавленный конфликт. Дипломатия же — это скучные саммиты в душных залах, бесконечные протоколы, уступки, компромиссы, лицемерные улыбки и рукопожатия за кадром. Это серая, бюрократическая муть, банкет с канапе после подписания очередного никчёмного договора. Кто, чёрт возьми, напишет бестселлер о успешных переговорах по квотам на выброс углекислого газа? Мир — это литературная смерть. Это отсутствие конфликта, а значит, и отсутствие истории.

«Какой же писатель в здравом уме и твёрдой памяти выберет мир? — с внутренним, почти мазохистским торжеством подумал он. — Только полный бездарный ремесленник».

Он нажал Правый Shift.

Экран погас мгновенно, без каких-либо анимаций, прощальных сообщений или звуков. Обычная тишина кухни вернулась, став теперь оглушительной. Илья фыркнул снова, на этот раз с оттенком разочарования. «Ну и ладно. Значит, просто чья-то дурацкая, хотя и стильно оформленная шутка».

Он встал, чтобы налить себе ещё чаю, и тут его взгляд, скользнув мимо, упал на экран телевизора, который он забыл выключить с вечера. Утренний ведущий, обычно улыбчивый и гладкий, как пластиковый манекен, говорил что-то с серьёзным, почти испуганным лицом. Его грим сегодня выглядел неестественно ярким, маскируя под собой нездоровую бледность. Бегущая строка внизу экрана, обычно сообщавшая о курсе валют и пробках, теперь несла лаконичную и зловещую весть: «ГЛОБАЛЬНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ "ФИНАЛЬНАЯ ГЛАВА". УЧЁНЫЕ И ВЛАСТИ НЕ ДАЮТ КОММЕНТАРИЕВ. НАСЕЛЕНИЮ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ».

Илья застыл с заварочным чайником в руке. Холодная струйка воды капнула ему на тапок.

За следующие несколько часов мир, который Илья считал серым, предсказуемым и окончательно испорченным, треснул по швам, обнажив причудливую, пугающую изнанку. Новостные каналы лихорадочно, сбивчиво и противоречиво сообщали о некоем глобальном социальном эксперименте, проводимом международным консорциумом ведущих нейробиологов, социологов, философов и… специалистов по квантовой механике. Якобы, с помощью сложнейших алгоритмов, Big Data и вирусного маркетинга, миллионам людей по всему миру — «репрезентативной выборке» — была предложена некая «ситуация экзистенциального выбора». Цель, как вещали с экранов бледные, как полотно, учёные мужи, — «изучить коллективное бессознательное, глубинные, архетипические устремления человечества на пороге новой, трансформационной эпохи».

«Никакой магии, только передовая наука!» — уверяли они, потея под софитами. — «Это исследование фундаментальных основ человеческой природы!»

Но у Ильи, как у профессионального сочинителя и ловца подтекстов, зачесался на затылке тот самый, хорошо знакомый литературный зуд, предвещающий по-настоящему хороший, жуткий сюжет. Слишком уж всё было гладко. Слишком технологично. Слишком стерильно. Эта «игра» появилась ниоткуда, как вирус, не оставив следов в сети. Никаких хакерских атак, никаких утечек, никаких объяснений, КАК ИМЕННО этот «выбор» должен был повлиять на что-либо. Учёные говорили об «анализе данных», о «статистических моделях», но не о последствиях. Это было заклинание, произнесённое на языке науки.

Он позвонил жене. Марина была на работе, в бухгалтерии крупного завода, царстве цифр и строгой отчётности.

— Ты видела эти новости? — выпалил он, едва она взяла трубку.

— Про этот эксперимент? Да, ерунда какая-то. У нас тут аврал, Иль, отчётность квартальная, потом поговорим.

— А ты… ты ничего не получала? На рабочий компьютер? Окно какое-то всплывающее?

—Что ты несёшь? — в её голосе послышалось раздражение. — У меня софт бухгалтерский с утра завис, вот моё «окно». Синий экран. Всё, пока, начальник идёт.

Он позвонил старому другу, заядлому геймеру, цинику и апологету «силы хаоса» Володе. Тот поднял трубку на первом гудке, и в динамике тут же послышались приглушённые звуки какой-то стрелялки.

— Володь, привет. Ты в курсе? Про «Войну?

— Ага! — голос Володи звучал возбуждённо, почти экзальтированно. — Войну выбрал, конечно! Кто в здравом уме и твёрдой памяти выберет эти бесконечные переговоры, эту возню с бумажками? Скучища смертная! Война — это движ, братан! Технологический скачок! Очищающий огонь! Из пепла старого, прогнившего мира мы построим новый! Космос, блин, покорим! Война — это единственный честный диалог между цивилизациями и народами!

Илья почувствовал лёгкую, но отчётливую тошноту. Он с закрытыми глазами представил себе Володю: тот сидит в своей уютной, заставленной коллекционными фигурками из игр двушке, на столе дымится чашка чая, за стеной возится его жена Катя, а он, с лицом, озарённым восторгом неофита, с лёгкостью нажимает на виртуальную кнопку глобального апокалипсиса, воспринимая его как захватывающий квест, очередной уровень в грандиозной стратегии.

Вечером Марина вернулась домой смертельно усталая. Они сели ужинать при включённом телевизоре. Новости продолжали транслировать одно и то же успокоительное заклинание: «Эксперимент «Финальная глава» завершён. Результаты обрабатываются. Угрозы для жизни и здоровья населения нет. Просим сохранять спокойствие и не поддаваться панике».

— Знаешь, а я всё-таки получила то окно, — вдруг сказала Марина, не поднимая глаз от тарелки с макаронами и разглядывая вилку, как будто в её стальных зубьях была заключена великая тайна.

Илья похолодел. Он почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное качнулось в его груди, как маятник.

— И? — выдавил он.

— Я выбрала «Дипломатию», конечно. Что за варварство — война. Это же откат в пещерный век, смерть, горе, разруха. У нас же сын растёт. Я хочу, чтобы он видел будущее, а не пепелище.

У них был четырёхлетний сын Алёшка, который в этот момент сладко спал в соседней комнате, обняв потрёпанного плюшевого зайца. Его дыхание было ровным и безмятежным.

Илья почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, поползли ледяные, противные мурашки. Он посмотрел на жену — на её усталые, но такие бесконечно родные и знакомые до каждой чёрточки глаза, на морщинки у губ, которые он любил целовать, на руки, лежавшие на столе, — руки, которые могли быть и нежными, и сильными. Он посмотрел на приоткрытую дверь в детскую, откуда доносился тихий, ровный звук детского дыхания. И писательское воображение, проклятая и благословенная машина по производству реальностей, с чудовищной, неумолимой чёткостью нарисовало окончательную картину. Это был не научный эксперимент. Это был Ритуал. Глобальный, планетарный магический ритуал, замаскированный под цифровой кликбейт. Неведомые силы, будь то высший разум, древние боги или сама эволюция, устав от человеческого непостоянства и глупости, дали ему не возможность выбрать СУДЬБУ. Нет. Ему, и миллионам, подобных ему, дали возможность РАЗОЙТИСЬ. Как две несовместимые жидкости в химическом опыте, как масло и вода. Сегрегация. Самая тотальная и беспощадная из всех возможных.

— Марина… — его голос дрогнул и сорвался на шепот. — А ты не думаешь, что это… не эксперимент? Что всё это… по-настоящему? Что наш выбор… он не виртуальный?

Она посмотрела на него как на сумасшедшего. В её глазах читались усталость, раздражение и та лёгкая жалость, которую она всегда испытывала к его «писательским закидонам».

— Илья, перестань, ради Бога. Тебе пора отдохнуть от своих фантазий, правда. Голова заболит. Это просто социология, большой опрос. Как перепись населения, только с философским уклоном. Всё уже закончилось.

Ночью он не спал. Ворочался на кровати, чувствуя под собой каждый пружинный бугорок, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию жены за спиной и к тихому, безмятежному посапыванию сына из-за стены. Он был тем, кто выбрал Войну. Он, сочинитель красивых, сложных слов о тонкостях человеческих душ, о метафизике бытия, в решающий, экзистенциальный момент проголосовал за кровь, пепел и сталь, руководствуясь примитивной, варварской логикой: «интереснее для сюжета». А его мальчик, его Алёшка, который ещё не научился толком завязывать шнурки… Что он заслужил? Какой мир?

Под утро он, наконец, провалился в тяжёлый, безрадостный сон, больше похожий на забытье.

Его разбудил крик. Но это был не крик ужаса, не вопль боли. Это был крик изумления, абсолютного, первобытного непонимания. Кричала Марина. Илья, с сердцем, выскакивающим из груди, сорвался с кровати и выбежал в гостиную. Жена стояла посреди комнаты у окна, с лицом, на котором застыла смесь шока, страха и зарождающегося восторга.

— Илья… — она не оборачивалась, её голос был беззвучным шёпотом. — Посмотри…

Он посмотрел. И его мозг отказался воспринимать увиденное.

За окном, вместо их привычного, вечно ремонтируемого и вечно разбитого двора с покорёженными качелями, разбитыми бутылками и чахлыми палисадниками, простирался… парк. Идеальный, ухоженный, как с голографической открытки, ландшафтный парк. Изумрудные газоны, подстриженные с математической точностью, идеально чистые дорожки, посыпанные светлым гравием, цветущие клумбы, где каждая роза была шедевром селекции. По дорожкам бесшумно, как призраки, скользили электрокары футуристического дизайна. В воздухе висела непривычная, оглушительная, почти давящая тишина. Ни гула машин с ближайшей трассы, ни ругани дворников, ни рёва мотоциклов, ни даже приглушённого говора из открытых окон. Тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и шелестом листвы. Воздух был чист и прозрачен, пах цветами и озоном после грозы, которой не было.

Он отшатнулся от окна, как от раскалённой печи, и рванулся к телевизору. Включил. На экране сидел тот же ведущий, но выглядел он… иначе. Просветлённым. Его лицо излучало спокойствие и уверенность, каких Илья никогда раньше не видел.

«…феноменальный, беспрецедентный результат выбора человечества! — вещал он, и в его голосе звучали почти мессианские ноты. — Эра разобщённости, конфликтов и вражды официально позади! Мировые лидеры, преодолев вековые противоречия, подписали Всеобщий пакт о вечном ненападении и тотальном сотрудничестве! Все военные бюджеты, все ресурсы, все интеллектуальные мощности перенаправлены на науку, медицину, образование, освоение космоса и решение экологических проблем! Рак, СПИД, голод — всё это в прошлом! Мы вступаем в подлинный Золотой Век, в эру Разума и Гармонии!»

Илья, как одержимый, метнулся к компьютеру. Новости были одинаково радостны и единодушны на всех сайтах, во всех блогах, во всех соцсетях. Войны прекращены по всему миру. Границы открыты. Разработан источник дешёвой, чистой и безопасной энергии. Найдены лекарства от считавшихся неизлечимыми болезней. Планета начала исцеляться.

Он обернулся к Марине. Она смотрела на него с широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых смешались восторг, облегчение и… животный, неосознанный страх перед этим чудом.

— Ты видишь? Ты видишь, Илья? — она засмеялась, и смех её был счастливым и нервным. — Это случилось! Это правда случилось! Мы выбрали мир! Мы все выбрали мир!

Он видел. Но он-то выбрал войну. Он ощущал это каждой клеткой своего тела, этим странным, щемящим чувством несоответствия, как если бы он был актёром, забывшим текст посреди идеально отрепетированного спектакля.

Илья снова подбежал к окну и, прижавшись лбом к прохладному стеклу, стал вглядываться вдаль, туда, где заканчивался этот новый, идеальный мир. Их дом стоял на окраине, и за линией таких же, как их дом, но теперь сияющих чистотой новостроек, там, где раньше была унылая, дымящая промзона, он увидел Стену. Она была похожа на дрожащий, прозрачный, горячий воздух над асфальтом в знойный день, на марево, искажающее перспективу. Мир за этой стеной мерцал другими, чужими красками — более тусклыми, грязными, с багровыми и оранжевыми отсветами, будто от далёких, но не угасающих пожаров. И он услышал. Нет, не услышал — почувствовал кожей, костями, низкочастотный, приглушённый, очень далёкий гул. И ему не показалось — он УЗНАЛ этот гул. Это был гул канонады.

— Володя… — прошептал он, и имя друга стало на его губах стоном. — Господи, Володя…

Он схватил телефон. Его руки дрожали. Набрал номер Володи. Трубку взяли после первого гудка, и в динамик ударила какофония фоновых звуков: отдалённые взрывы, треск автоматных очередей, рёв сирен.

— Володя! — закричал Илья, перекрывая шум.

— Алло? Иль? Ты жив? Слышишь меня? — голос Володи был хриплым, сдавленным, но в нём по-прежнему звучали нотки того самого, знакомого адреналинового восторга. — Ты где? У нас тут, блин, РЕАЛЬНОСТЬ началась! По-нас-то-я-ще-му! Самолёты летают, где-то гремит, земля трясётся! Я, представляешь, из окна настоящий танк видел! Боевой, с пушкой! Представляешь? Настоящий, блин, танк!

— Володь, ты где? В какой ты части города? Что вокруг?

— Да я дома! В своей берлоге. Сижу, окно укрепляю. Катя, дура, ревёт, собрала какие-то сумки, говорит, надо в бомбоубежище бежать. А мне ИНТЕРЕСНО!

Илья медленно, как в замедленной съёмке, опустился на стул. Так оно и было. Они не изменили мир. Они его разделили. Ритуал сработал с ужасающей, бездушной точностью. Те, кто выбрал Войну, проснулись в реальности Войны. Те, кто выбрал Мир — в реальности Мира. И они больше никогда не увидят друг друга. Они существовали теперь в параллельных, не пересекающихся вселенных, разделённых не пространством, а самой тканью бытия, магией неведомого ритуала. Володя был там, в аду, который он с таким восторгом призывал. И он, Илья, был здесь, в раю, которого он не выбирал.

Марина подошла к нему и обняла. Она дрожала мелкой дрожью, как птица.

— Всё хорошо, Илья, — прошептала она ему в грудь. — Всё закончилось. Мы в безопасности. Алёшка в безопасности. Всё будет хорошо.

Она была счастлива. Она получила то, что хотела, о чём мечтала. Её тихий, личный, маленький мир стал большим и реальным.

А он сидел, обняв её, и смотрел на ту самую стену, невидимую, но прочнее титана и отчуждённее любой межзвёздной пустоты, которая отделяла его сына от мира, который выбрал он, его отец. Мира, в котором грохотали пушки, гибли люди, и его друг Володя с восторгом неофита смотрел из окна на проходящий танк, не понимая, что это не игра.

Он был писателем. Он всю жизнь мечтал о настоящем, великом, экзистенциальном сюжете, который вырвется за рамки бумаги и ударит в самое сердце. И вот он его получил. Ценой в целую вселенную. Ценой в друга. Ценой в собственное право находиться в мире, который соответствовал бы его внутренней, тёмной, рефлексирующей сущности.

Илья Мерзлов подошёл к ноутбуку. На чёрном экране снова горело то самое окно. Теперь в нём был только один, итоговый текст: «Война: Финальная Глава. Ваш выбор определил ВАШУ реальность. Процесс завершён».

Он медленно, с ощущением конечности жеста, закрыл крышку. Пятно от супа на матовом пластике теперь казалось ему не пятном, а единственной живой, подлинной, настоящей вещью в этом новом, стерильном, идеальном и оттого невыносимо страшном мире. Мире, который он не выбирал, но в котором был обречён жить. Писатель, добровольно (о, да, абсолютно добровольно!) заточивший себя в позолоченной темнице вечного мира, чтобы до конца своих дней писать рассказы о войне, которую он больше никогда не увидит, и о друге, которого больше никогда не услышит.

Он посмотрел на сына, который выбежал из комнаты с сияющими, полными безмятежной веры глазами и спросил своим звонким, чистым голоском: «Папа, а правда, что теперь войн никогда-никогда не будет? И все будут жить дружно?»

И великий писатель Илья Мерзлов, автор семи провальных романов, смог только кивнуть. Он не нашёл в себе сил произнести слова лжи, но и правду сказать был не в состоянии. Потому что в тот момент он понял, что это и был единственно возможный, идеально выстроенный финал для этой конкретной истории. Финальная глава его собственной, личной жизни, написанная его собственной рукой.

Но вечером, укладывая Алёшку, читая ему сказку о добрых животных, он вдруг почувствовал лёгкое, но отчётливое головокружение. Комната на мгновение поплыла перед глазами. Ему показалось, что яркий, тёплый свет от детского ночника на миг сменился на трепещущий, красно-оранжевый, как от зарева далёкого пожара. Он услышал, нет, почувствовал кожей, костями, зубами — нарастающий, низкочастотный гул, исходящий не с улицы, а изнутри него самого, из самых его глубин, будто его личная реальность начала резонировать с той, чужой.

Он подошёл к окну в детской. Идеальный парк спал, купаясь в сиянии уличных фонарей, похожих на гигантские жемчужины. Всё было безупречно, стерильно, безопасно. Но ему померещилось, что там, в самой гуще идеально подстриженных крон, воздух на миг дрогнул, заколебался и пошёл рябью, как вода в стакане от падения тяжёлого тела. И сквозь эту рябь на долю секунды проступила иная перспектива — развороченная земля, обгорелые, лишённые стёкол и жизни каркасы домов, скелет цивилизации, выбеленный молниями далёких взрывов.

Илья Мерзлов вздрогнул всем телом и инстинктивно отшатнулся от окна, заслонив собой кроватку сына. Эффект исчез так же внезапно, как и появился. Всё снова было идеально, тихо и мертво-спокойно.

Он был писателем. Он получил свой счастливый, благополучный финал. Ценой в целую вселенную. Но он знал, чувствовал нутром — в каждом по-настоящему хорошем, многослойном сюжете всегда есть скрытое напряжение, незавершённая нота, предвещающая кульминацию. Его личная кульминация, его истинное падение лишь ненадолго отложилось. Ритуал не ошибся. Он не мог ошибиться. Он просто готовил для него самый изощрённый, самый болезненный поворот, финальный штрих, который должен был придать всей истории завершённость и трагическую глубину.

Он понял, что финальная глава его собственной жизни ещё не дописана. Последнее, итоговое предложение в ней пока не выведено на чистый лист реальности. Он уже знал, что оно будет коротким, оглушительным и неотвратимым, как выстрел в тишине собственного дома. Он уже слышал его отдалённое, нарастающее эхо. Оно доносилось не с улицы, а из-за той самой, невидимой дрожащей стены, отделявшей его от самого себя. И оно тихо, настойчиво, неумолимо звало его по имени. Оно звало его домой.