Финикийский схематоз

Сумрачный ноябрь принял Лэмпарда в свои суровые объятия в Бокситогорске. Холодный, промозглый ветер, пропахший хвоей, угольной пылью и промёрзшей землёй, рвал полы его верного твидового пальто. Небо висело низко, свинцовое и безучастное, роняя редкие колючие снежинки. Институт почвоведения и гимнофилии имени Леонида Утесова возвышался саркофагом среди сосновых дебрей. Громада из полированного темно-серого бетона, лишенная окон на первых двух этажах, казалась вырубленной из мрачной цельной скалы вроде тех, что всегда встречались в так любимых Лэмпардом фэнтези-романах. Исполненные из бокситов шестигранные башни обступали исполинское октагональное центральное здание со всех углов так, что издалека вся конструкция напоминала исполинского каменного паука, замершего в ожидании добычи. Ржавые трубы вентиляции, похожие на щупальца, тянулись к небу, изрыгая клубы белесого пара, который тут же сливался с туманом. Казалось, сам вид брутального сооружения отпугивал потенциальных гостей, но профессор истории Гарвардского университета Роберт Лэмпард подходил к кованым чугунным воротам главного русского оплота знаний без толики волнения – он уже привык, что его уникальная экспертиза в области теорий заговора востребована в самых разных, порой весьма негостеприимных уголках планеты. Лекция «Символика мирового сионизма в контексте почвенных слоёв», которую Роберт должен был вскоре прочитать в стенах этого исполинского храма наук, казалась рутиной, но только пока профессор не переступил порог и его не засосала пучина приключений.

Начиналась вся история вполне буднично: когда пару дней назад на его пейджер, очнувшийся от собирания пыли на каминной полке в кабинете и впервые за 20 лет завибрировавший в радостном предвкушении нового сообщения, пришёл текст от старого знакомого по раскопкам града Китежа, доктора Грунтовского: «Роберт тчк привет тчк спишь вопросительный знак приезжай тчк нужна твоя лекция про евреев тчк», Лэмпард ничуть не удивился – вполне обыденное начало недели для человека его призвания. Смущал только дальний перелет и перспектива десяти часов в воздухе, но отказывать старому другу, с которым они в 90-е откапывали в карельских болотах то, что сгоряча приняли за алтарь Перуна (оказалось, фундамент сельсовета), было неудобно. И вот спустя всего два часа он уже сидел в удобном, но потёртом кожаном кресле новехонького, стилизованного под ретро Ил-12 авиакомпании «Гойда Airlines». Гул турбин заполнял салон. Попивая густой, обжигающе-горячий сбитень с ароматом имбиря, меда и гвоздики из жестяного стаканчика и разглядывая в иллюминатор исчезающие огни Сансет-Стрип, профессор предвкушал долгий перелет из Лос-Анджелеса, где проводил свой академический отпуск, изучая этнографию местных стрип-клубов, в мировую столицу бокситов и гор Бокситогорск.

Странности начались сразу по приезду. Ленивый снег падал густо, укрывая серые панельки и гигантские терриконы пустой породы белесой пеленой – сильный контраст с обжигающе-летней панорамой Города Ангелов. Заселившись в шестизвездочный Hyatt Regency (новодел из стекла и стали, выбивавшийся из общего индустриального пейзажа, как золотой зуб в рту шахтера), и быстро скинув в номере вещи: косметичку (подарок бывшей жены, до сих пор пахнувшей её духами), комплект растаманских носков (ядовито-рыжих с зелёными узлами, подарок консилиума ямайских этнологов в благодарность за лекцию о символизме цвета в растафарианстве), гербарий засушенных растений Святой Земли в кожаном переплете и карманную фосфорную бомбу (маленькую, размером с пачку сигарет, реликт с одного из прошлых приключений в Сирии, который он всё забывал выложить из несессера), он заметил на белоснежной наволочке надпись, выведенную густой, слегка желтоватой и похожей на сопли слизью: «Уезжай откуда прибыл поц или будеш иметь очень бледный вид». Буквы были неровными, торопливыми. Впрочем, Роберту было не привыкать к угрозам – свет знания, которое он нёс, нередко пытались потушить разного рода догматики и фанатики, оставлявшие и куда более изощрённые угрозы. Поэтому он не придал особого значения зловещему посланию, лишь скомкал наволочку и швырнул её в мусорную корзину, поймав в зеркале своё усталое отражение с тёмными кругами под глазами. И выдвинулся на арендованном электросамокате (ярко-салатовом, нелепо контрастирующем с унылым пейзажем) в институт.

В вестибюле, огромном, как молитвенная зала собора, и холодном, как склеп, его встретил гигантский, во всю стену, барельеф: изваянный из всё того же темного боксита голый Мичурин в образе Моисея – седобородый, с суровым взором, держащий вместо скрижалей две каменные плиты, изображающие этапы прививания яблонь: тонкие схемы срезов и обвязок. Под ним надпись на древнеарамейском: «И вывел он народ из суглинка в чернозём». Воздух пахнул пылью, лаком для камня и подвальной сыростью. Гул голосов из глубин здания отдавался глухим эхом. Чуть поодаль, у мраморной спиральной лестницы, устремлявшейся куда-то в сумрак верхних этажей, стоял как всегда неряшливый, с нечесаной гривой седых волос, облаченный в поношенную футболку с лого группы Creed, директор института, доктор Серафим Прулевич Грунтовский. Он курил самокрутку, набитую чем-то терпким, и нервно постукивал огромным туристическим ботинком по плитам. Увидев Лэмпарда, старик изумленно завопил, разводя свои мощные, как у бабуина, руки в стороны:

— Кого я вижу! Робэр, какими судьбами? – его хриплый голос гулко разнесся по вестибюлю. – А ты сохранился как добротный кусок битума, старина. Всё такой же крепкий и вонючий. От тебя дорожным ветром несет, будто с раскопок только вылез! Иди-ка сюда!

Лэмпард бросился в объятия старого друга, почувствовав знакомую костлявую мощь и запах табака, пота и старой книги.

— Ах ты, старый чёрт! – засмеялся Роберт, освобождаясь. – Всё так же горяч и сенситивен. Хорошо выглядишь, Серафим. Ну что, есть пожелания по лекции? Или мне выдать свою обычную базу? Слайды про масонские символы в планировке Иерусалима подготовил.

— Ах, у тебя лекция? – Грунтовский нахмурился, его глубоко посаженные глаза сузились. Он оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. – Да нет, тогда ничего особенного, но только прошу – не касайся темы биндюжников, – внезапно перейдя на шепот и озираясь по сторонам, попросил Грунтовский. Его пальцы с землистыми ногтями сжали рукав Лэмпарда. – Понимаешь, у нас в округе... очень большой всплеск интереса к сионизму. И очень не хочется, чтобы случайные люди неожиданно услышали то, что не должны. Ты меня понял, Робэр? Ни слова про их... ремесло.

«Как странно, – подумал Лэмпард, – ну хорошо, опустим фрагмент о связи древнефиникийской торговли и деятельности профсоюза биндюжников Пересыпи». В его голове уже мелькнули выпроваживаемые из презентации карты древних портов, глиняные таблички с записями о поставках зерна и наемных грузчиках...

— Ладно-ладно, уговор! – махнул он рукой. – Биндюжников не будет. Но всё-таки странно, что ты заранее не упомянул об этом в своем сообщении. Ты же знаешь, я люблю конкретику.

— Каком еще сообщении? – Грунтовский насторожился, его брови поползли вверх. – Я тебе никаких сообщений не слал, Робэр. Ни по Вацапу (Серафим, как и многие россияне преклонного возраста, трогательно коверкал название популярного мессенджера), ни в Вайбере. С чего вдруг?

Ситуация начинала странно попахивать: кто же тогда организовал выступление, позвал самого Лэмпарда, оплатил перелет, переспал с его женой в его отсутствие (это он уже приписал от волнения), если Грунтовский не является инициатором? Ледяной комок тревоги зашевелился под ложечкой. Но тут гулкий, металлический звон таймера, вмонтированного где-то в стены, провозгласил скорое начало лекции, поэтому Роберту пришлось отодвинуть сомнения подальше и поспешно выдвинуться по длинному, слабо освещенному коридору в знаменитый бокситогорский лекторий, имевший форму амфитеатра.