Фиолетовый дождь над Лэнгли

Пролог. Человек, который умел говорить «да»

Роберт Мэйхью никогда не носил чёрный костюм. Это было его главным оружием. Все агенты ФБР и ЦРУ щеголяли в одинаковых двубортных пиджаках, сливаясь с тенью, которую сами же и отбрасывали. Мэйхью предпочитал бежевое. Бежевые пиджаки из мягкой фланели, бежевые брюки, бежевые шляпы. Он напоминал преуспевающего страхового брокера из Коннектикута, который случайно забрёл не в тот переулок. И замечательно умел этим пользоваться.

На самом же деле Мэйхью был тем, кого в конторе называли «решалой». Но не по мокрым делам — для этого были другие отделы и другие люди. Мэйхью решал проблемы, связанные с удовольствием.

— Мне плевать, как вы это сделаете, — рявкнул Ричард Никсон, тогда ещё вице-президент, и откинулся в кресле. — Парню двадцать три года. И он правит пустыней, где женщины ходят в палатках. Парень хочет Тейлор. Дайте ему Тейлор. Решите этот вопрос!

Кабинет Никсона был завешан картами Ближнего Востока. На столе лежала папка с грифом «Совершенно секретно». Внутри — досье на короля Иордании Хусейна ибн Талала. Маленький, худющий, с большими пронзительными глазами потерявшегося телёнка. Взошёл на трон в семнадцать. Пережил десяток покушений. Женат на принцессе Дине, но брак трещал по швам.

Этот задохлик пребывал в Вашингтон с официальным визитом, и Никсон, стреляный лис, прекрасно понимал: протокол протоколом, а маленькие личные услуги помнятся дольше больших договоров. Иордания сидела на американской финансовой игле, и вице-президент не собирался обижать ключевого стратегического союзника.

— Элизабет Тейлор замужем за Майком Тоддом, — осторожно заметил Мэйхью, изучая папку. — Свадьба была всего два года назад.

— Вы читаете газеты, Бобби? — Никсон усмехнулся и бросил на стол вчерашнюю «Нью-Йорк пост». Уже на первой полосе: «Эдди Фишер разрушает брак Лиз?». — Тодд — прошлогодний снег. Сейчас она крутит с этим горлопаном. К тому же Фишер — еврей, и этим он опасен. Арабы не простят нам, если мы подложим королю еврея.

В логике Никсона была своя железная красота. Мэйхью кивнул и закрыл папку. Он уже знал, кто ему нужен.

Выйдя из Белого дома, он сел в машину и назвал водителю адрес, которого не было в открытых справочниках. В старом многоквартирном доме на Пятой авеню, в подвальном помещении без окон, хранились картотеки на тысячи актрис, певиц, моделей. Каждая — с фотографиями, медицинскими заключениями, психологическими портретами. ЦРУ собирало их как коллекцию бабочек. На любой вкус. На любой случай.

Мэйхью перебирал папки сорок минут. Наконец его пальцы остановились на нужной. Он вытащил чёрно-белое фото. Девушка с огромными фиолетовыми глазами и тёмными волосами. Улыбка — немного испуганная, немного вызывающая. Сьюзэн Кэбот. Двадцать лет. Рост — сто шестьдесят пять сантиметров. Вес — пятьдесят два килограмма. Особые приметы: очень похожа на Элизабет Тейлор. Степень лояльности — высокая. Семейное положение — не замужем. Возможной угрозы от мужа — нет.

— Ты, — сказал Мэйхью, проводя пальцем по лицу на фотографии. — Ты поедешь с задохликом.

Он не мог предположить тогда, что эта девушка родит сына, который изменит музыку навсегда. И что этот ребёнок будет носить в себе кровь пустыни — и родовое проклятие, которое нельзя будет смыть даже фиолетовым дождём…

---

Часть первая. Подарок королю

Глава 1. Elizabeth the Second

Сьюзэн Кэбот мыла посуду в крошечной квартире на Западной 57-й, когда телефон зазвонил в третий раз. Первые два она проигнорировала. Ей было двадцать, она снималась в эпизодах фильмов категории B, которые вырезали при монтаже, и её агент уже месяц не выходил на связь — вероятно, потому что застрелился от стыда.

Квартира была размером с почтовую марку. Обои в жёлто-зелёную полоску отслаивались от сырости. На кухонном столе стояла наполовину пустая банка арахисовой пасты — ужин на сегодня и завтрак на завтра. Сьюзэн смотрела в мутное окно на крышу соседнего дома и думала о том, что в Голливуде тысячи таких, как она. Никому не нужных. Никем не замеченных. И, если честно, не особо-то и талантливых.

Телефон зазвонил снова.

— Мисс Кэбот? Говорит Бобби Мэйхью. Я представляю интересы одного очень важного джентльмена, который ищет компанию на этой неделе. Плата — пять тысяч долларов. За семь дней.

Она чуть не уронила тарелку. Пять тысяч сейчас, в 1959-м — это были не просто деньги. Это была свобода. Билет из этой конуры. Оплата стоматолога. Платье и туфли, в которых её наконец заметят.

— Что за джентльмен? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Очень утончённый. Очень щедрый. Иностранец. Вам не нужно будет ничего делать, кроме как улыбаться и поменьше говорить. И, само собой, от вас требуется сохранить всё в тайне. Надеюсь, вы умеете хранить секреты?

— Я умею, — не задумываясь выпалила Сьюзэн и тут же поняла, что это правда. Хранить секреты она умела с пяти лет, когда отец ежедневно наведывался к соседке, а мать то ли не догадывалась, то ли делала вид, что ничего не происходит. Секрет — это когда все знают, но никто не говорит. Этому её научили раньше, чем читать.

Мэйхью прислал за ней чёрный, бесконечно длинный лимузин. И куафёра. А также роскошную коробку от Bergdorf Goodman, в которой лежало платье из лавандового шёлка — точь-в-точь такое же, какое Элизабет Тейлор носила на премьере «Кошки на раскалённой крыше».

Парикмахер — высокий молчаливый мужчина с мягкими женскими руками — долго крутил в пальцах её волосы, цокал языком и шептал что-то про «неправильную форму лица». Но когда он закончил, Сьюзэн ахнула. Из зеркала на неё смотрела вовсе не она. Из прозрачной глубины стекла, презрительно выгнув бровь, глядела та, кем она мечтала стать в самых дерзких своих мечтах. И эта роскошная чужая женщина улыбалась так, будто знала самую главную тайну на свете.

— Кто же этот джентльмен? — спросила она у Мэйхью, когда тот заехал за ней в гостиницу.

— Скоро познакомитесь, — загадочно улыбался Мэйхью, поправляя галстук. — И запомните, мисс Кэбот: вы ничего не видели. Ничего не слышали. Ничего не понимаете. А через семь дней у вас ещё и память отобьёт…

Она кивнула. У неё не было привычки задавать лишние вопросы. Это умение потом спасло ей жизнь.

Глава 2. Особняк на 64-й

Особняк стоял в Верхнем Ист-Сайде, за высоким кованым забором. Соседние дома выглядели так же богато и так же безлико — идеальные фасады для идеальных жизней, которые проживали отнюдь не идеальные создания Божии.

Сьюзэн вышла из лимузина и сразу заметила их. Трое смуглых мужчин в штатском у входа — иорданцы, с непроницаемыми лицами и внимательными глазами. Они казались излишне расслабленными, но она была почему-то уверена, что расслабленность эта — лишь фикция.

А вот ещё четверо. Американцы. Крепкие парни с характерными армейскими стрижками и почти идентичными серыми плащами. Эти стояли на противоположной стороне улицы, курили и делали вид, что читают газеты. Ни один из них не перевернул страницу за всё время, пока Сьюзэн шла от машины к дверям.

В доме пахло лаком и хризантемами. Мебель была новой — слишком новой, без царапин и потёртостей, которые бывают у вещей, проживших в доме хотя бы месяц. Создавалось впечатление, что всю обстановку привезли утром и расставили по инструкции.

Король Хусейн стоял у окна, спиной ко входу. Он был ниже, чем она ожидала. И моложе. И каким-то перекошенным — словно его корона давила на плечи невидимым грузом.

Когда он обернулся, Сьюзэн увидела его глаза. Чёрные, глубокие, с длинными ресницами, которые делали его лицо почти женственным. Но взгляд был не женским. Взгляд был усталым и старым, как сама пустыня.

— Вы не похожи на неё, — сказал этот юноша, вглядываясь в её лицо. Акцент был мягким, почти британским. — Но вы так же смотрите. С вызовом.

— Я не знаю, на кого я похожа, ваше величество, — ответила она. — Я просто Сьюзи.

Хусейн рассмеялся. Первый раз за три дня, как потом доложили Мэйхью его люди. Смех был громким, мальчишеским, совершенно неподобающим для правителя страны. В этом смехе было что-то от отчаянного протеста подростка, которого заперли во дворце и заставили носить корону.

— Тогда, Сьюзи, будем просто обыкновенными людьми. На этой неделе я не король. Я просто Хусейн. А ты — моя Америка.

Они пили виски с колой. Король рассказывал о дворцовых интригах, о том, как его деда застрелили на пороге мечети, а сам он в пятнадцать лет впервые услышал пулю, просвистевшую у виска. Сьюзэн слушала и гладила его по руке. Ей казалось, что она убаюкивает раненого зверька.

Она не знала тогда, что этот зверёк однажды станет отцом её ребёнка. И что этот ребёнок будет смотреть на мир такими же огромными чёрными глазами, полными такой же древней усталости…

Глава 3. Дождь

На пятый день внезапно пошёл дождь.

Это не был обычный нью-йоркский ливень, от которого мокнут прохожие и слегка переливаются ливнёвки. Это было нечто совершенно иное. Небо потемнело так резко, будто кто-то в раю нажал на выключатель. Ветер стих — полностью, до полной, ватной тишины в ушах. А потом вода просто обрушилась с неба сплошной стеной.

Молния полоснула по небу, разделив его пополам — не белая, не жёлтая, а густо-фиолетовая, какой Сьюзэн никогда не видела. И в ту же секунду вся падающая с неба вода окрасилась в тот же цвет. Лиловые струи хлестали по стёклам, лиловые потоки текли по мостовой, лиловые брызги вылетали из-под колёс. Это длилось мгновение — а может, вечность, Сьюзэн не могла сказать.

Она стояла у окна в гостиной, прижав ладони к холодному стеклу. Двор исчез. Соседние дома исчезли. Весь мир сузился до фиолетовой дрожащей пелены, за которой ничего не было.

— А‘узу билля́х! — произнёс Хусейн за её спиной.

Она обернулась. Король стоял в дверях, без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. На его предплечье она заметила шрам — длинный, белый, похожий на след от ножа. Но сейчас её интересовал не шрам. Она смотрела на его лицо. Он был бледен. Повелитель Пустыни, который видел пули, заговоры, смерть близких, — он был бледен, как полотно.

— Что это? — прошептала Сьюзэн.

— Дождь моего деда, — ответил он. Голос его дрожал. — Мой отец видел такой в ночь его убийства. Моя мать — когда умер мой брат. Я думал, это сказка. Я думал, это легенда, которую рассказывают детям.

Он подошёл к окну и положил ладонь на стекло. Снова сверкнула молния, окрашивая мир в фиолетовый цвет.

— В пустыне такого не бывает, — сказал Хусейн тихо. — Там дождь — это чудо. Его ждут месяцами. Женщины выходят на крыши и поднимают руки к небу. Дети плачут от радости. А здесь…

Он замолчал. А дождь не прекращался. И цвет не уходил. Прошла минута, две, пять — а вода за окном всё так же оставалась фиолетовой. Не лиловой, не сиреневой — именно фиолетовой, как императорская тога, как грозовое небо перед концом света.

Соседние дома исчезли в пурпурной пелене. Уличные фонари зажглись раньше времени, и их жёлтый свет смешался с фиолетовым дождём в чернильную мглу. Телохранители снаружи что-то кричали, но их голоса тонули в шуме воды.

— Это не просто дождь, — проговорил Хусейн, и его голос прозвучал твёрже. Он взял себя в руки — ведь король не может показывать страх, особенно перед женщиной. — Это знак. Наши старейшины говорят: такой дождь несёт гибель монархам.

Он замолчал, глядя на фиолетовые струи.

— Но есть ещё одно предание, — продолжил он тише. — Оно известно лишь в нашем роду. Если такой дождь идёт над женщиной, которая носит под сердцем дитя… то она родит не обычного ребёнка, а великого короля. Необязательно правителя. Она родит того, кто изменит мир. Мечом, кистью, а может, голосом. В любом случае мир никогда не будет прежним…

Он повернулся к Сьюзэн. В его глазах полыхал странный огонёк.

— Если ты родишь ребёнка, он будет отмечен. Ты понимаешь, что это значит?

Сьюзэн не понимала. Она снова смотрела на фиолетовые струи, стекающие по стеклу, и чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко, загорается маленькая фиолетовая искра. И начинает расти.

— Запомни этот дождь, Сьюзи, — сказал Хусейн, беря её за руку. — Запомни его цвет. Однажды ты поймёшь, почему он так важен. И твой сын поймёт… наш сын.

Он поцеловал её. Мягко, почти по-отечески. А потом ушёл в свою спальню и запер дверь изнутри.

Дождь шёл до самого утра. Шесть часов подряд. Когда же рассвело, вода в лужах была совершенно обычной, прозрачной, слегка серой от грязи. Но Сьюзэн знала: что-то изменилось этой ночью. Что-то, что нельзя было отменить, стереть или спрятать под грифом «совершенно секретно».

В 9:30 утра Мэйхью, бежевый и невозмутимый, протянул ей конверт.

— Ваше расписание на сегодня, мисс Кэбот. Король желает посмотреть «Мост через реку Квай». Вы не против?

Она не была против. Кто она была такая, чтобы иметь своё мнение? Она была вещью, которую выдали королю на неделю, в пункте проката «Лэнгли и Ко».

Она сидела рядом с Хусейном в тёмном кинозале особняка, смотрела на экран, где британские солдаты строили мост в Бирме, и улыбалась. Король иногда брал её за руку. Она не отнимала.

Но на самом деле она не видела фильма. Не слышала диалогов. Не чувствовала пожатия его руки.

Внутри неё уже начиналась другая жизнь — маленькая, невидимая, тёплая. Она росла с каждым часом, с каждым вздохом, с каждым ударом её сердца.

Она прижала ладонь к животу и улыбнулась. Сквозь ткань платья, сквозь кожу она ощущала тепло. Фиолетовое тепло.

А на улице, в непросохших лужах, ещё плескалась вода, которая несколько часов назад была цветом странного пурпура…

Глава 4. Рождественский подарок

Ребёнок родился 7 июня. Ровно через восемь месяцев и три недели после того дождя.

Сьюзэн назвала его Роджером — в честь отца, которого она так и не смогла простить. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стояло: «Нельсон, Тим». Тим был неплохим актёром на Бродвее, которого Мэйхью нашёл за три дня до родов. Рыжий, длинный, с добрыми глазами и полным отсутствием мозгов и вопросов. Ему заплатили десять тысяч за то, чтобы он женился на Сьюзэн и усыновил ребёнка.

Тим не спрашивал, кто настоящий отец. И ему было совершенно всё равно. Он пил, играл в покер и мечтал о знаковой роли, которая сделает его звездой. Роль так и не пришла. А вот чек из банка — тот приходил каждый месяц, аккуратно, как по расписанию.

Сьюзэн не звонила Мэйхью. Не пыталась писать королю. Она знала правила игры и честно их соблюдала.

Но правила внезапно изменились. И изменила их не она. Это произошло, когда она посмотрела в глаза полугодовалому малышу — огромные, почти чёрные, с длинными ресницами, как у бедуинских мальчиков на старых чёрно-белых фотографиях.

— Ты похож на него, — прошептала она, прижимая сына к груди. — Ты даже не знаешь, как сильно ты на него похож.

Через месяц пришло письмо. Без обратного адреса. В конверте лежали номер банковского счёта и короткая записка, написанная от руки, но таким странным почерком, будто автор боялся, что его узнают:

«Ежемесячные перечисления будут поступать на этот счёт до совершеннолетия ребёнка. Никаких контактов. Никаких претензий. Имя отца не называть никогда. Это вопрос жизни и смерти — не только вашей, но и его».

Сумма была такой, что Сьюзэн пересчитала цифры пять раз. Она могла не работать. Могла переехать в Калифорнию. Могла нанять лучших учителей для Роджера — по музыке, по танцам, по поэзии.

Она бросила работу, переехала и наняла. И каждый вечер, укладывая сына спать, шептала ему на ухо:

— Ты — принц, Роджер. Ты не знаешь этого, но ты настоящий принц. И однажды весь мир узнает твоё имя.

Ребёнок улыбался во сне. И отбивал такт ручкой. Он уже тогда слышал музыку, которую никто другой не слышал.

---

Часть вторая. Мальчик, которого не должно было быть

Глава 5. Школьные годы

Роджер Нельсон ненавидел школу. Не той абстрактной ненавистью, когда хочется прогулять урок физики, а глубинной, подкожной ненавистью, от которой хочется разбить зеркало в туалете, чтобы не видеть своё отражение. И сжечь, сжечь всю эту поганую контору, заполненную дебилами и спортсменами, что в принципе — одно и то же.

Он был самым маленьким в классе. В пятнадцать лет — метр пятьдесят семь. Костлявый, курчавый, со смуглой кожей, которая бледнела только когда он злился. Его «отец» Тим Нельсон — рыжий верзила под два метра ростом — возвышался над ним, как каланча. Мать — светлокожая, голубоглазая — тоже была выше на голову.

Вопросы начались уже в первом классе.

— Роджер, а почему у тебя волосы чёрные, а у папы рыжие? — спросила одноклассница Нэнси, глядя на него своими честными зелёными глазами.

— Не знаю, — ответил Роджер. — Наверное, я в маму.

Но и похожим на маму его можно было назвать с большой натяжкой: его кожа была цвета кофе с молоком, глаза — чёрные, как маслины, а волосы вились так туго, что расчёска ломалась.

К пятому классу он научился молчать. К седьмому — научился терпеть. К девятому — понял, что терпеть больше не может.

— Эй, коротышка, — кричали ему вслед в коридорах. — Ты откуда такой вообще? Твоя мама с ниггером трахнулась? С мексикашкой? С латиносом?

Он не отвечал. Он шёл домой, закрывался в своей комнате, включал гитару в розетку и играл. Часами. Сутками напролёт. До мозолей и крови на подушечках пальцев. Он играл так, словно вместе с музыкой из него выходило всё, что нельзя было доверить словам. Все мысли, чувства, сны.

Гитару ему подарила мать на десятый день рождения. Новая «Fender», сиявшая свежим лаком. И когда Роджер впервые провёл пальцами по струнам, он понял: это его настоящий голос, тот самый, что живёт где-то глубоко, под рёбрами, и рвётся наружу.

Сьюзэн слушала его, сидя на веранде, прикрыв глаза. Она понимала: это не её сын играет. Это бушует кровь пустыни. Это те самые ноты, что выводили его предки, сидя у костров в Вади-Рам, когда ветер завывал среди барханов.

Глава 6. Вопрос

Это случилось весной 1976 года. Роджер вернулся из школы с разбитой губой и синяком под глазом. Трое старшеклассников поджидали его за углом — хотели «проверить, какой этот ниггер на ощупь». Он отбивался, но их было трое, а он был метр пятьдесят семь.

Сьюзэн сидела с сыном на кухне, прижимая к его лицу пакет со льдом. Тим храпел в гостиной после трёх банок пива. Телевизор работал на полную громкость — показывали футбол.

— Мам, — сказал Роджер спокойно, как взрослый. — Почему я такой?

Сьюзэн замерла, впившись пальцами в пакет. Полиэтилен прорвался, и между пальцев заструилась ледяная вода.

— Какой — такой?

— Маленький. Смуглый. Курчавый. Почему у папы рыжие волосы и белая кожа, а я… — он запнулся. — Я похож на кого-то другого.

Он боялся сказать это вслух. Сказать — значило признать, что все школьные насмешки — правда. Что он не сын Тима Нельсона. Что он вообще приёмный.

— Ты похож на своего отца, — сказала Сьюзэн и закинула пакет со льдом в раковину. — На своего родного отца.

Она не планировала этого разговора. Она надеялась отложить его до совершеннолетия, до колледжа, до того момента, когда Роджер станет достаточно взрослым, чтобы понять. Но время внезапно вышло.

— И кто он? — спросил Роджер. В его глазах не было удивления. Только жажда истины.

Сьюзэн достала из комода фотографию. Старую, выцветшую, с волнистым краем. Король Хусейн в военной форме, 1958 год. Высокий лоб, чёрные глаза, длинные ресницы, тонкие губы. И взгляд — такой же, как у сына.

— Это твой отец, — сказала она. — Король Иордании.

Роджер взял фотографию дрожащими пальцами. Смотрел на неё долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном окне.

— Мы похожи, — прошептал он, проводя указательным пальцем по щеке, носу, губам. — Боже мой, мы действительно похожи.

— А ещё у тебя есть деньги, — добавила Сьюзэн. — Очень приличная сумма. На счету в банке на предъявителя. Твой отец переводит деньги каждый месяц, но прекратит в день твоего совершеннолетия.

Потом она назвала цифру. Роджер побледнел. Потом покраснел. Потом рассмеялся — таким же отчаянным мальчишеским смехом, которым когда-то смеялся его отец в особняке на 64-й улице.

— Я принц, — воскликнул он. — Настоящий принц.

— Ты Принц, — поправила Сьюзэн. — С большой буквы. И однажды весь мир узнает это имя.

На следующее утро Роджер отправился в банк и снял часть денег — достаточно, чтобы парень его возраста не бедствовал пару-тройку лет. Купил билет до Сан-Франциско. Собрал рюкзак. Взял гитару. И, поцеловав мать, запрыгнул в такси до аэропорта.

Тим проснулся, когда самолёт Роджера давно был в небе. Сьюзэн только и сказала: «Уехал к другу во Фриско». Тим пожал плечами и открыл новую банку.

Глава 7. Саусалито

Саусалито оказался городом плавучих домов. Роскошный вид на Алькатрас и Сан-Франциско, вечно утопающий в тумане. Маленькие домики на холмах, узкие улочки, запах океана и дешёвого кофе. И студия звукозаписи в подвале старого склада, где Дэвид Ривкин ждал его уже три дня.

Дэвид был тощим мужчиной с сальными седыми патлами и мутными глазами, которые видели слишком много видений, подаренных LSD. Он носил выцветшие джинсы и вечно расстёгнутую гавайку, открывавшую впалую грудь с татуировкой в виде нотного стана.

— Ты тот самый парень, — сказал Дэвид вместо приветствия. — Сьюзи мне звонила. Клялась, что ты умеешь играть.

— Я умею, — ответил Роджер. — Но я не «тот самый парень». Я Принц.

Дэвид усмехнулся. Он слышал подобное от каждого второго, кто переступал порог. Но когда Роджер взял в руки гитару — старую «Fender Stratocaster», которая висела на стене как украшение — и начал играть, усмешка сползла с его лица.

Это был не блюз. Не рок. Не джаз. Это было что-то другое. Музыка, которая звучала так, будто сам воздух раскладывался на атомы, а потом собирался заново в другом порядке. В ней слышался шёпот пустыни — ветер, песок, звёзды. В ней ощущался дождь. В ней дышал океан и гремел диско-клуб.

— Как ты это делаешь? — спросил Дэвид, когда Роджер закончил.

— Не знаю, — честно ответил Роджер. — Я просто слушаю мир. И то, что мне кажется интересным, переношу в музыку.

— И что же ты слышишь?

— Всё. Разговоры людей в Сан-Франциско. Смех русалок в бухте. Трель скворца на проводе. А ещё… я слышу песни, которые никто никогда не писал. Но они уже есть. Носятся в воздухе. Красивые и ничьи. И когда они подлетают слишком близко, я их ловлю.

Дэвид посмотрел на него долгим взглядом. Потом молча достал из шкафчика на стене бутылку бурбона, налил два стакана и один подвинул Роджеру.

— Ты гений, парень, — сказал он. — Или ненормальный. А может, ненормальный гений… хрен тебя разберёт… В любом случае, выпей и давай записывать.

Роджер записал свой первый альбом за три дня. Играл на всём — гитаре, басе, ударных, клавишных, даже на каком-то странном синтезаторе, который Дэвид когда-то притащил аж из Японии. В общей сложности — 27 инструментов! Пел все партии сам. Свёл сам. Провёл тюнинг тоже единолично.

Когда они прослушали готовый микс, Дэвид плакал. Он не плакал двадцать лет — с тех пор, как его жена свалила к другому. Даже по пьяни. Но сейчас слёзы текли по его морщинистым щекам, и он не вытирал их.

— Это безумие, — прошептал он. — Ты — хренов долбаный безумец! Это никто и никогда не купит.

— Купят, — только и сказал Роджер. — Я знаю.

---

Часть третья. Пурпурный занавес

Глава 8. Сделка с дьяволом

Warner Bros. купили альбом через неделю. Не потому, что продюсеры разбирались в музыке. А потому, что молодой человек с ростом от горшка два вершка зашёл в кабинет вице-президента с видом коронованной особы, оглядел всех почти презрительно, достал мастер-кассету и включил первый трек — и тут все важные мужчины в итальянских костюмах забыли, как дышать.

Вице-президента звали Мо Остин. Он был толстым, лысым и циничным и пронырливым, как старая такса. Он слышал тысячи демо-записей и давно уже был уверен, что его ничем нельзя удивить.

Он ошибался.

— Откуда ты такой взялся? — поинтересовался Остин, вытирая пот со лба после того, как мастер-кассета закончилась.

— Из ниоткуда, — усмехнулся Роджер. — И я хочу контракт. На моих условиях. Я пишу всё сам. Играю на всём сам. Пою всё сам. Свожу тоже сам. Вы только делаете мастеринг и продаёте.

— И как будем тебя называть? Роджер Нельсон?

— Нет. Принц. Только Принц.

Он сменил документы на следующий день после подписания контракта. Не потому, что как-то боялся прошлого — его для него больше не существовало. А потому, что Роджер Нельсон был вруном и неудачником из Калифорнии с рыжим папой-алкоголиком. А Принц… Принц был сыном пустыни. И он собирался доказать это всему миру.

В юридическом отделе Warner Bros. удивились, когда молодой человек принёс свидетельство о рождении, где годом рождения стоял 1958-й, а не 1960-й. Но продюсерам было наплевать, и вопросов больше не задавали.

Так Роджер Нельсон умер для Америки. И родился Принц.

Глава 9. «1999»

Альбом вышел в 1982-м году. Он назывался «1999» — и это был апокалипсис в танцевальном ритме. Планеты выстраивались в ряд. Машины горели на автострадах. Люди целовались на крышах небоскрёбов, пока мир вокруг рассыпался в прах.

Критики писали: «Это секс, превращённый в музыку». «Это конец света, под который хочется танцевать». «Это гений, который не вписывается ни в одну категорию».

Принц стал звездой за одну ночь. Но не той звездой, которые загораются на один сезон и гаснут до того, как люди запомнят их имя. Он стал сверхновой — такой яркой, что в Лэнгли забили тревогу.

Аналитик ЦРУ по имени Джеймс Хардинг сидел в подвальном помещении без окон и смотрел на два снимка. На одном был король Хусейн в парадной военной форме — 1953 год. На другом — Принц на обложке Rolling Stone — 1983 год.

Хардинг был специалистом по физиогномике. Он умел читать лица так, как другие читают книги. Форма черепа. Разрез глаз. Линия скул. Расстояние между зрачками. Уши — форма мочек, изгиб завитка. Всё это складывалось в уникальный узор, который нельзя подделать.

Совпадение было 97,3 процента.

— Доброе утро, страна, — прошептал Хардинг, отодвигаясь от стола и закуривая. — Сомнений нет. Король Хусейн оставил в Штатах небольшой подарочек, и теперь его бастард поёт из каждого утюга!

Он взял трубку внутреннего телефона.

— Соедините меня с отделом специальных операций.

Глава 10. Операция «Пурпурный щит»

Через три дня в кабинете заместителя директора ЦРУ собрались пять человек. Все в серых безликих костюмах, все с одинаковым кислым выражением лица — как будто обсуждали не судьбу человека, а квартальный отчёт по расходам.

— Две опции, — сказал Хардинг, показывая слайды. — Первая: ликвидировать мать. Она — единственный свидетель. Вторая: удалить мать и переписать биографию певца. Сейчас, пока не поздно.

— А король? — спросил заместитель директора, пожилой мужчина с лицом, напоминающим высушенный лист.

— Король ничего не знает. Или делает вид, что не знает. Но если вдруг это всплывёт — и, что хуже, об этом проведают арабы — мы потеряем Иорданию. А с ней и весь Ближний Восток.

— Что предлагаете?

— Остров. Мать — на Остров. Сыночку — новую биографию. Родители — чернокожие музыканты из Миннеаполиса. Это объяснит и его цвет кожи, и кудрявые волосы. Рост? Ну… Скажем, генетическая аномалия. Да и неважен будет рост!

— А король?

— Королю скажем, что женщина мертва. Инфаркт, инсульт, внезапная смерть. Он вздохнёт с облегчением. Мужчины всегда вздыхают с облегчением, когда ошибки их прошлого исчезают без следа.

Заместитель директора помолчал. Потом кивнул.

— Звоните Мэйхью. Он ещё жив?

— Жив. И он знает, где миссис Нельсон.

Глава 11. Исчезновение

Сьюзэн Нельсон снова не сопротивлялась. Когда люди в чёрном появились на пороге её калифорнийского дома, она просто открыла кладовку и достала давно собранный чемодан. Нет, она их не ждала. Но всегда знала: этот день настанет.

Сьюзэн стояла в прихожей, в простом ситцевом платье, и настороженно смотрела на мужчин. Их было трое. Один показывал значок, которого не существовало в официальных реестрах. Двое других стояли позади, держа руки в карманах пальто.

— Вы едете в безопасное место, мисс Кэбот, — он назвал её девичьим именем. — Согласно программе защиты свидетелей, вам дадут новое имя. Новое прошлое. Новую жизнь. Вы не сможете ему звонить. Не сможете писать. Ваш сын узнает, что вы погибли в автокатастрофе.

— Он не поверит, — тихо сказала Сьюзэн.

— Это его право. Отныне он афроамериканец из Миннеаполиса. Его настоящий отец — джазовый пианист. Мы уже подготовили документы. Его менеджеры уже получили инструкции. Через месяц он сам забудет, что когда-то жил в Калифорнии.

Сьюзэн закрыла глаза и увидела Роджера — маленького, с огромными глазами и гитарой в руках. Она услышала, как он играет ту песню. Ту самую — про дождь, который никогда не кончается.

— Хорошо, — устало кивнула она. — Но скажите ему… сообщите через кого-нибудь, что я всегда очень любила его…

— Мы ничего ему не сообщим, — покачал агент. — Это программа защиты свидетелей. Вас больше не существует. А нас никогда и не было.

Сьюзэн горько улыбнулась.

«Я уверена, что Роджер узнает правду, — подумала она. — Просто почувствует её».

Она взяла чемодан и вышла к машине.

Глава 12. Легенда

В 1984 году в Rolling Stone вышла статья. «Принц: пурпурный гений из Миннеаполиса». Биография была идеальной — как операционная после стерилизации.

Отец — Джон Л. Нельсон, джазовый пианист. Мать — Мэтти Шоу, певица. Оба — афроамериканцы. Семья переехала в Миннеаполис, когда Принцу было семь лет. Он научился играть на пианино в пять, на гитаре — в семь, на ударных — в девять. Чудо-ребёнок. Автодидакт. Гений.

Принц прочитал заметку об автокатастрофе Сьюзэн Кэбот в самолёте по пути в Лос-Анджелес. Он знал, что это ложь. Он чувствовал это каждой клеткой. Но он также понимал, что спорить бесполезно. Люди, написавшие этот текст, могли сделать с ним всё что угодно. Отменить концерты. Уничтожить пластинки. Даже убить — чисто, тихо, без следа.

Он скомкал газету и швырнул себе под ноги.

— Прости, мама, — прошептал он. — Я найду тебя.

Глава 13. Purple Rain

1985 год. «Purple Rain». Фильм и саундтрек, которые изменили всё.

Принц играл себя — только более сломленного, более отчаянного. Сцена, где он идёт под ливнем, держа гитару словно оружие, была снята в Миннеаполисе. Но дождь в кадре был настоящим, внезапно налетевшим на город с совершенно ясного неба.

— Странно, — бормотал оператор Дональд Торин, вытирая камеру. — По прогнозу было ясно. А тут — стена воды. И цвет, ты посмотри, реально какой-то… фиолетовый…

— Это из-за софитов, — отмахнулся Альберт Магноли.

Но Торин знал: софиты были совершенно ни при чём.

Принц стоял под дождём и улыбался.

— Я сделаю это для тебя, мама, — шептал он. — Я стану таким великим, что они никогда не смогут меня стереть. Ластика у них не хватит!

Он сдержал слово. «Purple Rain» получил «Оскар». Принц стал иконой. Его лицо — смуглое, с огромными глазами в обрамлении длиннейших ресниц и тонкими губами — появилось на обложках журналов всего мира.

А в королевском дворце Рагадан, что в Аммане, король Хусейн смотрел на это лицо и молчал. Он знал. Он всегда знал.

Мэйхью доложил ему ещё в 1978-м, когда мальчишка записал свою первую демку.

— Ваше величество, ваш сын скоро может прославиться, — сообщил Мэйхью по зашифрованной линии. — Мы можем его убрать. Тихая операция. Никто не узнает.

— Нет, — отрезал король. — Не смейте тронуть его! И тем более Сьюзэн.

— Мы отправим её на Остров.

— Вот пусть и остаётся там. Живой и здоровой. Если она умрёт, он узнает. И он уничтожит нас всех. Может — музыкой, а может, как-то ещё. Такие люди, как он, не прощают.

Хусейн ибн Талал положил трубку и долго смотрел на портрет своего отца. Тот отрёкся от престола и без забот прожил оставленные ему Аллахом годы. Хусейн иногда завидовал ему.

— Прости меня, сын, — прошептал король в пустоту. — Я не могу назвать тебя своим. Но я слышу твою музыку. Даже здесь, в пустыне. Я слышу её ночью, когда ветер дует с запада.

Он перестал платить через год. Не потому, что пожалел денег. А потому, что любой платёж рано или поздно мог быть отслежен. Арабские соседи уже что-то подозревали. Израильская разведка рыла под него целые тоннели. Один неверный шаг — и трон рухнет.

Принц остался без новых выплат. Но у него уже была слава. И проклятие…

Глава 14. Остров — взгляд изнутри

Остров не имел названия. На военных картах его обозначали тремя цифрами — 7, 14 и 23 — координатами, которые вели в пустоту. Спутники видели только океан. Пилоты, случайно пролетавшие над этим квадратом, чувствовали внезапную тошноту и разворачивали штурвалы. Те, кто всё же пытался продолжить полёт, бесследно исчезали.

Говорили, что Остров охраняют нелюди.

Сьюзэн Кэбот узнала об этом правду на третий день своего пребывания. Её поселили в роскошном бунгало с видом на лагуну — воду такого синего цвета, что на неё нельзя было смотреть без восторга! Пальмы росли идеальными рядами. Песок был белым как сахар.

Но воздух пах не морем. Он пах чем-то сладковатым, приторным, похожим то ли на поклон, то ли на формальдегид.

— Это чтобы мы не разлагались, — объяснил ей смутно знакомый обаятельный мужчина, которого она встретила у бассейна с банкой арахисовой пасты. Понять, шутит он или говорит всерьёз, было невозможно.

Мужчина был жизнерадостным и толстым, в белых плавках и здоровенной золотой цепи на груди, с тёмными волосами, зачёсанными в высокий кок, и странной, застывшей улыбкой. Он напевал что-то себе под нос, намазывая на здоровенный ломоть белого хлеба толстый слой арахисовой пасты.

Не сразу, но Сьюзэн узнала его. Весь мир узнал бы его. Но этот мужчина умер в 1977 году. В туалете. От передозировки.

— Элвис? — в изумлении прошептала она.

— Он самый, детка, — сказал Элвис, откусывая здоровенный кусок от бутерброда. — Только не совсем тот, которого ты знала. Тот умер. А этот… этот просто ждёт. Ждёт уже семь лет.

— Чего ждёт-то?

— Конца. Или начала. Я уже и забыл, в чём разница.

Он рассказал ей всё. Как очнулся в какой-то каюте на военном линкоре. Как другие «покойники» уже ждали его на пляже. Дженис Джоплин, которая умерла в 1970-м, но здесь, на Острове, выглядела всё так же на тридцать. Джим Моррисон, который завязал со спиртным, потому что здесь не было алкоголя, способного опьянить. Мэрилин Монро, которая сидела в шезлонге с книгой и ни с кем не разговаривала.

— Это чистилище, — сказал Элвис. — Только без надежды. Здесь всё есть. Кокаин, женщины, виски. Но кокаин не вставляет, женщины не возбуждают, а виски не пьянит. Здесь нет только одного — выхода. И смерти. Ты не умрёшь, дорогуша. Будешь смотреть на этот океан вечность.

Она не поверила ему. Но когда прошёл год, а её волосы не поседели ни на сантиметр, когда морщины внезапно разгладились, а порезы от кораллов, что иногда появлялись во время купания, затягивались за минуты — она поняла. Остров был тюрьмой для бессмертных. И её сын, её маленький Роджер, никогда не узнает, где она.

Самое страшное было не в отсутствии смерти. Самое страшное — в отсутствии желания. Она пробовала плакать — слёз не было. Пробовала злиться — злость гасла, не успев родиться. Остров высасывал эмоции, как песок высасывает воду. Оставалась только музыка. И ожидание.

Каждое утро она приходила на пляж, ложилась в шезлонг и смотрела на горизонт. И ждала. Тридцать лет.

---

Часть четвёртая. Конец игры

Глава 15. Звонок из ниоткуда

Айфон начал трезвонить в три часа ночи 19 апреля 2016 года.

Принц не спал — он почти никогда не спал. В его венах текла кровь, которая требовала музыки 24 часа в сутки. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить. В последние годы он спал по три-четыре часа в сутки, просыпаясь от того, что в голове звучала новая мелодия, и он должен был записать её, пока она не исчезла.

Он сидел за пианино в Пейсли-Парк, своей усадьбе в Миннесоте. За окнами была ночь — холодная, звёздная. На столе стоял остывший чай и пузырёк с обезболивающими — бёдра болели после вчерашнего концерта.

— Мистер Нельсон? — голос был чужим и хрипло-металлическим, как будто говоривший жевал стекло. — Ваша мать умирает. Если вы хотите попрощаться, у вас есть два дня.

Принц замер. Кнопка, на которой лежал его палец, издала долгий, тягучий звук.

— Она умерла тридцать лет назад, — сказал он. — Я читал некролог. Автокатастрофа.

— Вы читали то, что мы напечатали. Она жива. На Острове. Вы знаете, о чём я.

Принц молчал. Он знал. Каждую ночь, закрывая глаза, он видел пляж. Пальмы. Луну, такую огромную, что она занимала полнеба. И женщину в белом платье, которая стояла у кромки воды и махала ему рукой. Он считал, что это сон. Он думал, что это галлюцинация от усталости.

Похоже, никакая это не была галлюцинация.

— Как туда добраться? — резко бросил он.

— Мы пришлём за вами самолёт. Вы посетите Остров. Без охраны. Без адвокатов. Без друзей. Если вы кому-нибудь расскажете — вы никогда не увидите её даже мёртвой. Вы поняли?

— Понял.

Он нажал отбой. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Глава 16. Дорога на Остров

Самолёт прибыл через шесть часов. Маленький «Гольфстрим» без опознавательных знаков, приземлившийся на частной взлётной полосе в Миннесоте. Стюарды словно не замечали Принца. Они смотрели себе под ноги с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела их жизнь.

— Как долго лететь? — поинтересовался он, поднимаясь по трапу.

— Восемнадцать часов. С одной дозаправкой в воздухе.

— Куда?

Стюард — молодой парень с абсолютно пустыми глазами — поднял на него взгляд.

— В никуда, мистер Нельсон. Пристегнитесь. Будет болтать.

Они летели над океаном. Четырнадцать часов, пятнадцать, шестнадцать. Принц смотрел в иллюминатор на бесконечную воду и думал о матери. Он вспоминал запах её духов — жасмин и ваниль. Вспоминал, как она гладила его по голове перед сном. Вспоминал, как она шептала: «Ты принц, Роджер. Ты настоящий принц».

Он не плакал. Он разучился плакать, когда ушёл из дома.

На семнадцатом часе полёта стюард возник перед его креслом:

— Мы приближаемся. Смотрите.

Внизу, в бескрайнем океане, появилась точка. Она росла, превращаясь в гущу зелёного тропического леса, в береговую линию, в пальмы, в белый песок. Остров был круглым, идеально круглым, как будто его нарисовал кто-то, кто не умел рисовать неровные края.

— Добро пожаловать на Остров! — улыбнулся стюард. — Удачи. Она вам понадобится.

…В тот самый миг, когда шасси «Гольфстрима» коснулись островной полосы, в лифте Пейсли-Парк остановилось сердце Роджера Нельсона. Он не почувствовал этого. Он почувствовал только, как воздух внезапно стал сладким, как в склепе, и как мамины руки обхватили его лицо. «Ты уже здесь», — прошептала она. Он не понял тогда. Понял позже…

Самолёт приземлился на полосу, вырубленную в джунглях. Дверь открылась. Принц шагнул на трап — и остановился.

Воздух был сладким. Слишком сладким. Как в похоронном бюро, где цветы пытаются перебить запах смерти. И тишина. Абсолютная, полная тишина. Ни птиц. Ни ветра. Ни волн — хотя океан был в ста метрах.

— Здравствуй, сынок, — произнёс голос откуда-то снизу.

Глава 17. Встреча

Она сидела в инвалидном кресле у самого трапа. Старая. Очень старая. Её кожа напоминала пергамент — тонкая, почти прозрачная, с голубыми венами, похожими на реки на старой карте. Глаза — выцветшие, лиловые, как сирень в саду, который не пропалывали годами.

Но Принц узнал её. Он не мог её не узнать.

— Мама, — сказал он.

И голос его не дрогнул. Только струны внутри — те, что были натянуты между рёбрами — зазвучали так громко, что, казалось, их слышит сейчас весь Остров.

Он опустился на колени перед креслом. Взял её руку — холодную, тонкую, с длинными пальцами, такими же, как у него.

— Ты подрос, — прошептала Сьюзэн. — Я знала, что ты вырастешь. Но я не знала, что ты станешь таким… красивым.

— Мне сообщили, что ты умерла.

— Прости меня. Мне не дали выбора.

— Выбор всегда есть, — ответил Принц. — Ты могла отказаться. Могла сбежать. Могла…

— И они убили бы тебя, — перебила Сьюзэн. — Понимаешь? Не меня. Тебя. Ты думаешь, почему я согласилась на Остров? Не потому, что боялась смерти. А потому, что знала: пока я здесь, ты в безопасности. Если бы я сбежала — они ликвидировали бы тебя. Вместе со всей твоей музыкой. Вместе с Purple Rain. Ты стал бы фальшивкой. Легендой, которой не было.

— Я и так фальшивка, — горько воскликнул Принц. — Моя биография — выдумка. Мои родители — актёры. Моё прошлое — чёрная дыра.

— Твоё прошлое — это я, — прошептала Сьюзэн. — А твоё будущее — ты сам.

Она протянула дрожащую руку к карману кресла и достала фотографию. Старую, выцветшую, с волнистым краем. Король Хусейн, 1959 год. Особняк на 64-й улице. Он стоял у окна, за которым шёл дождь. Рядом, обняв его за талию, улыбалась молодая и счастливая Сьюзэн Кэбот.

— Он любил тебя, — сказала Сьюзэн. — Он никогда не говорил этого вслух. Но каждый месяц, когда приходило время платежа, он звонил Мэйхью и спрашивал: «Как там мальчик?» Он никогда не называл тебя по имени. Но он постоянно интересовался.

— Он умер в 1999-м, — сказал Принц. — Я читал.

— Да… в год твоего альбома. Правда, необычное совпадение? А перед смертью он просил передать тебе это.

Она протянула ему замшевый футляр. Звякнули защёлки. Внутри была уд — арабская лютня. Старая, потрёпанная, с потрескавшимся лаком. Но когда он провёл пальцами по струнам, инструмент зазвучал сам. Без его воли. Без его прикосновения.

Нота «си». Долгая, тягучая, похожая на плач.

— Что это? — прошептал он.

— Это его душа, — хихикнул голос за спиной.

Глава 18. Тени

Принц обернулся.

За взлётной полосой, там где начинался пляж, в тени пальмы, стояли трое. Один — толстый, в блестящем бело-розовом костюме, с пышным коком набриолиненных волос. Второй — худой, в чёрной кожаной куртке, с ослепительно сверкающей перчаткой на правой руке. Третий — с короткой стрижкой, в простой белой футболке, с идеальной дизайнерской щетиной на обеих щеках.

Он узнал их. Не потому, что верил в призраков. А потому, что музыка, которую всю жизнь они играли, была слишком бесценна. Он неоднократно слышал её в своих снах.

— Элвис, — сказал Принц.

— В точку, — усмехнулся толстяк.

— Майкл.

— Я, — кивнул худой.

— Джордж.

— Рад познакомиться, — подмигнул третий.

— Вы мертвы, — сказал Принц. — Все вы. Я видел ваши похороны.

— Ты видел то, что должен был увидеть. Впрочем — как и весь мир, — грустно улыбнулся Элвис. Он затянулся сигаретой и выпустил дым в фиолетовое небо. — Никому из нас не дали отправиться в небытие. Нас заперли здесь, где мы можем продолжать творить. И мы творим. А что остаётся? Пишем песни. Играем. И знаешь, что самое странное? Наши новые песни всегда попадают в большой мир. Их поют другие исполнители, крутят по радио, люди подпевают, не зная, кто автор. Иногда я слышу свою новую мелодию по спутниковому радио — и не понимаю, плакать мне или смеяться.

Он посмотрел на самолёт, на взлётную полосу, на линию горизонта, которую никто из них никогда не пересечёт.

— Я не знаю, наказание ли это за наши грехи или, наоборот, награда. Может быть, мы слишком много дали этому миру, и он не хочет нас отпускать. А может быть, мы слишком много у него взяли — и пора расплатиться. Так или иначе — мы тут. И уже никуда отсюда не денемся.

Он подошёл к Принцу. Пожал ему руку. В его глазах не было злобы. Только усталость — очень старая, очень глубокая.

— Добро пожаловать в бессмертие, парень. — Элвис приглашающе повёл рукой. — Оно выглядит как пляж, на котором ты уже тысячу раз сидел. И будешь сидеть всегда.

Следом за Королём подошли и Майкл с Джорджем.

— Иногда до нас доходят новости, — продолжил Элвис, усаживаясь на нижнюю ступеньку трапа. — У поваров есть спутниковое радио, и они включают его, когда приходят на кухню. Мы слушаем. Иногда узнаём свои песни. Но поют их уже другие. Молодые. Голодные. Они даже не подозревают, что оригинал сидит на этом пляже в трусах и пьёт кокосовое молоко.

Словно по волшебству, вниз по трапу спустился стюард и раздал всем присутствующим по бокалу колы со льдом. Двое рабочих подошли и прямо на полосе расставили шезлонги, а перед креслом Сьюзэн поставили раскладной столик. «Покойные» звёзды тут же расселись по шезлонгам и принялись тянуть колу через трубочки. Стюард принёс и поставил на столик чашечку кофе.

Майкл Джексон усмехнулся из своего шезлонга.

— Однажды я услышал, как один рэпер взял мой бит из «Billie Jean». Не спросив. Не заплатив. Просто спёр! И все сделали вид, что это нормально. Я тогда закричал на охранников. Скандалил, ругался, даже бился головой о решётку. Знаешь, что они сделали? Убавили громкость.

— А Джим Моррисон, — подхватил Джордж Майкл, тыкая пальцем в «Гольфстрим», — пытался передать весточку. Ночью выцарапал на крыле «Riders on the Storm» и своё имя. Думал, кто-то найдёт. Самолёт заменили. Джима перевели в самое хреновое бунгало на побережье. Он теперь ни с кем не разговаривает. Обиделся.

— Я пробовал иначе, — вздохнул Элвис. — Написал письмо. Засунул в пустую бутылку из-под виски. Бросил в океан. Бутылку нашли через три года на побережье Мексики. Знаешь, что сделали? Привезли её обратно мне. С припиской: «Мистер Пресли, мы ценим ваше чувство юмора. Не повторяйте больше».

Он раздавил сигарету о подлокотник шезлонга.

— Поэтому мы здесь. И будем здесь. Потому что большой мир уже нас похоронил. Слава богу, хоть не забыл! Такова цена бессмертия, парень. Ты живёшь вечно — но никто об этом не знает.

— И вы смирились?

— А разве была альтернатива? — задал вопрос Джексон. — У меня не было дома. У меня не было семьи. У меня были только долги и скандалы. Здесь, по крайней мере, я могу играть музыку. И танцевать.

— И бренди, — добавил Джордж. — Хоть он и не долбит.

— И джаз по вечерам, — кивнул Элвис. — Мы играем вместе. Ты бы слышал. Майкл на перкуссии — божественно. Джордж на клавишах — лучше, чем в Wham! А я на басу. Ужасно фальшивлю, зато весело.

Джордж прыгнул.

Принц улыбнулся.

Они пристально смотрели на него — три легенды, три мертвеца, три призрака, уставшие от вечности.

— Останься, — сказала Сьюзэн, сжимая его руку. — Останься со мной. У нас будет время. Столько времени, сколько захочешь.

Принц закрыл глаза. И увидел пустыню. Луну. Человека в военной форме, который махал ему рукой.

— Прощай, отец, — прошептал Роджер Нельсон, не открывая глаз. — Я больше не вернусь.

Человек улыбнулся и растаял в песке.

Глава 19. Лифт

В Пейсли-Парк, усадьбе Принца в Миннесоте, тело обнаружили утром 21 апреля 2016 года.

В лифте.

Один из помощников обнаружил его, когда отправился за почтой. Он нажал кнопку вызова, двери открылись — и внутри лежал Принц. На спине. Руки сложены на груди. Глаза закрыты.

— Он просто лежал там, — рассказывал потом помощник полиции. — Как будто спал. Никаких следов насилия. Никаких уколов. Никаких таблеток рядом. Только рядом… такая старая, потрёпанная, с облупившимся лаком.

Коронарное вскрытие показало случайную передозировку фентанила. Тело кремировали через три дня. Прах развеяли над неназванным местом.

Никто не заметил странностей. А их было три.

Первая: в лифте не было отпечатков пальцев Принца. Вообще никаких. Будто кто-то протёр все поверхности перед тем, как вызвать полицию. Даже на гитаре не было отпечатков — ни одного.

Вторая: камеры наблюдения в усадьбе отключились за шесть часов до обнаружения тела. Система сбоев? Возможно. Но техники сказали: «Похоже на внешнее вмешательство. Кто-то знал код доступа».

Третья: за два дня до смерти Принц отменил все встречи. Сказал, что улетает по срочному делу. Куда — не объяснил. Его машина была в гараже. Частный самолёт — на стоянке. Но пилот, которого наняли через подставную компанию за три дня до этого, исчез. Бесследно.

ФБР завело дело. И закрыло через две недели за недостатком улик.

В прессе написали: «Трагическая потеря гения». «Принц умер так же загадочно, как жил». «Фиолетовый дождь идёт до сих пор». И кучу подобной же ерунды…

---

Эпилог. Джаз на краю света

На Острове играли музыку. Невообразимую смесь фанка и дарк-эмбиент. Такую, наверное, слышат только мёртвые — глубокую, тягучую, похожую на стон кита.

Принц сидел за синтезатором. Элвис насиловал бас-гитару. Майкл Джексон отбивал ритм на бонгах. Джордж Майкл солировал — тихо, почти шёпотом, как будто боялся разбудить соседей. Справа от него с металлофоном пристроился Фрэнк Синатра. Фрэнк не пел. Он только перебирал металлофон и усмехался. «Попса, — прошептал он, когда Принц взял первый аккорд. — Но красивая».

Снова начавшая молодеть Сьюзэн слушала из шезлонга. Её глаза были закрыты. Она улыбалась.

— Ты счастлив? — спросила она сына, когда они закончили.

— Нет, — ответил Принц. — Но я дома.

Он посмотрел на океан. Где-то там, за горизонтом, продолжал свою дикую скачку мир, который забыл о нём. Мир, в котором он был мёртв. Мир, где его пластинки продавались миллионными тиражами, а его имя стало брендом. Мир, который дал ему всё, кроме счастья.

— Знаешь, — сказал Элвис, затягиваясь сигаретой. — Самое смешное, что мы здесь — единственные по-настоящему живые. Потому что мы перестали притворяться. Там, за океаном, все играют роли. Короли, президенты, звёзды. А здесь мы просто люди. Уродливые, старые, забытые.

— Говори за себя, — фыркнул Майкл. — Я всё ещё красивее тебя.

Джордж рассмеялся — тем смехом, который когда-то сводил с ума миллионы девушек.

Принц не смеялся. Он смотрел на свои руки — маленькие, смуглые, с длинными пальцами, которые умели извлекать из струн звуки, недоступные другим. Он думал о том, что эти руки больше никогда не сыграют перед публикой. Никогда не вызовут гром аплодисментов, бушующих в свете софитов.

— Не жалей, — сказала вдруг мать, словно прочитав его мысли. — Ты сделал больше, чем кто-либо. Ты показал им, что такое ливень. Настоящий. Фиолетовый.

— И что теперь?

— А теперь ты играешь для нас. Этого более чем достаточно.

Принц задумчиво кивнул. Он положил пальцы на клавиши и начал играть. Медленно. Почти болезненно. Тяжело. Так, как будто прощался с чем-то, чего никогда не имел.

А за окном бунгало внезапно шандарахнула молния, пошёл дождь. Фиолетовый. Тёплый. Пахнущий пустыней и формальдегидом.

Остров плакал вместе с ним…

---

2023 год. Миннеаполис. Музей Принса

Экскурсовод подводит группу к витрине с фиолетовым костюмом.

— Он умер в 2016-м, — заученно твердит она. — Вот в этом лифте. Передозировка. Трагедия. Такая потеря.

Маленькая девочка с чёрными кудрями смотрит на костюм, на лифт, на жёлтую гитару и вдруг громко интересуется:

— А он точно умер?

Экскурсовод улыбается.

— Конечно, дорогая. Все умирают.

— А вот моя бабушка говорит, что иногда люди просто уходят. Туда, где их никто не найдёт.

Экскурсовод не знает, что ответить. Она переводит взгляд на портрет Принца — огромные глаза, тонкие губы, смуглая кожа.

— Может быть, — тихо говорит она. — Может быть.

---

2026 год. Остров

Четверо мужчин сидят на пляже. В руках у них гитары, барабаны, бас. Пятая — девушка, лежащая прямо на песке — хлопает и смеётся.

— Какую песню? — спрашивает Элвис.

— Давай вот эту, — усмехается Принц. — Мы давно не играли.

Он берёт аккорд на уде. И над океаном, над пальмами, над белым песком разливается мелодия, которую не слышал ни один живой человек.

Это что-то грустное. Что-то древнее. Мелодия, которую когда-то очень давно сочинил мальчик из пустыни, которого звали Роджер, пока весь мир не узнал его как Принца.

— Хорошо, — шепчет Сьюзэн. — Очень хорошо.

Она закрывает глаза. Слушает и улыбается.

А музыка не прекращается. Она поднимается ввысь и несётся над океаном вслед за облаками. Она будет звучать вечно. Потому что на Острове никто не умирает. Правда. И никто не живёт…

Конец.

P.S. По материалам рассекреченных архивов ЦРУ, которые никто никогда не увидит. Или увидит. В зависимости от того, насколько хорошо вы умеете хранить секреты.