Физрук: на своей волне 8

Подвал всё ещё жил своей отдельной жизнью. Слышались короткие резкие команды, шаги по бетону, щелчки наручников и сдавленные голоса задержанных. Они то пытались огрызаться, то напротив — внезапно начинали просить и торговаться.

Для майора это была привычная рутина и в ней он чувствовал себя, как рыба в воде. Вел процесс и раздавал распоряжения. Оперативники фиксировали находки, вскрывали шкафчики, фотографировали всё подряд.

А я вдруг поймал себя на том, что стою чуть в стороне, как будто физически все еще нахожусь здесь, но по факту уже не внутри происходящего. Для ментов это была кульминация их операции. Для меня же это была лишь промежуточная точка, если не сказать — отправная. Я слишком хорошо знал, как выглядят настоящие финалы, и то, что происходило здесь, этот финал, на них явно не тянул.

Я достал телефон, открыл галерею и нашел снимки, сделанные в кабинете директора. Палец листал кадры медленно и с каждой минутой картинка становилась всё менее приятной и всё более логичной.

Игорька охотно записали в главные виновники, а по факту бедолага оказался всего лишь прокладкой, удобной фигурой для списания всего грязного, что происходило в этой лаборатории.

Всё выглядело убедительно на поверхности: виновный есть, дело закрыто и можно ставить галочку. Но копнёшь глубже… и видишь, что Игорь было вовсе не архитектором, а лишь расходным материалом.

Все повторялось, как…

Как где?

А вот прямо, как в ситуации с трудовиком и директором школы. Там похоже был тот же самый почерк. Они ведь тоже не были «мозгами» схемы. Оба этих молодца были лишь ширмой. Удобные, уязвимые, предсказуемые… Их можно потом сдать, и общественность с радостью примет объяснения. Мол, вот они, злостные коррупционеры и возмутители общественного порядка. Мы их наказали, система работает — значит, все в порядке.

В следующий момент я уже увеличивал смету, которую сфотографировал в кабинете директора, на экране своего мобильника.

Я долго смотрел в цифры и формулировки. В какой-то момент пазл окончательно щёлкнул.

Школу никто не собирался реально ремонтировать. Ремонт здесь был лишь инструментом. Прикрытием. Через «строительство» можно легально прогонять деньги, полученные от…

Догадка прошла мурашками.

Через эту схему можно было отмывать деньги от этой лаборатории. С такой схемой возможно обосновывать денежные переводы и создавать видимость деятельности.

Бумаги были составлены так, что при необходимости в любой момент можно будет признать здание аварийным, нерентабельным и подлежащим реконструкции или вообще сносу. Формально всё будет выглядеть безупречно: экспертизы, комиссии, заключения… вот только деньги к этому моменту уже будут вымыты, перераспределены, а потом растворены в цепочке подрядчиков и субподрядчиков.

Юридически здесь всё чисто.

Я усмехнулся сам себе. В девяностых такие конструкции тоже любили особой любовью. Разница только в том, что раньше это делали грубо, с матом и «понятиями», а теперь все было предельно стерильно… настолько, что и на хромой козе не подъедешь.

Прогресс, конечно.

Я снова пролистал документы. Глаз цеплялся за то, что обычный человек не заметил бы никогда. Простая, почти незаметная деталь всплыла, как пузырёк воздуха в мутной воде.

Тендер.

Я увеличил один из снимков, всмотрелся в шапку. Заявка на участие уже была подана. Пакет документов собран. Формально всё выглядело готовым к победе. Но самой победы все-таки ещё не было. Решение комиссии не вынесено…

Несколько секунд я прокручивал в голове увиденное. Выходит, юридически вся конструкция пока держалась на ожидании и том, что «всё и так решено».

Сама же схема ещё была не запущена. Деньги ещё не пошли и легализация через стройку ещё не началась.

Я медленно выдохнул, сам того не замечая. Это было слабое место — пока тендер не выигран и победитель не утверждён, конструкция уязвима. Чуть копни и вся эта аккуратная юридическая башня сложится сама, как колос на глиняных ножках.

Чтобы не строить иллюзий и не играть в умника в одиночку, я открыл мессенджер и написал Михаилу, скидывая несколько фотографий из галереи.

«Миш, это документы на стройку при школе. Мне кажется, схема под вывод денег через тендер. Он ещё не закрыт. Я прав?»

Сообщение ушло, и я убрал телефон, снова оглядывая подвал. Оперативники уже собирали коробки с изъятым, задержанных вели на выход. Всё выглядело как законченная работа, почти идеально выполненная. Только вот по сути это было то же самое, что выбить витрину, оставив склад целым.

Телефон коротко завибрировал. Я достал его почти сразу.

«Ты всё правильно видишь, Володь. Классическая прокладка под стройку. Документы составлены под легализацию. Решающий узел здесь тендер. Пока его нет, всё можно развалить и схема дохнет».

Я перечитал сообщение дважды, хотя и так всё понял с первого раза. Значит, я не ошибся. Естественно, я понимал откуда здесь дует ветер. Однако главный игрок, Аля Крещёный, в этих бумагах не фигурировал нигде…

Да.

Человеком, стоявшим за всеми этими бесчисленными прокладками был мой старый знакомый. И для меня это было приятной неожиданностью.

Я понимал, что если оставить всё как есть, то люди Крещенного отработают свою роль, возможно получат свои статьи, а сам Аля просто отойдёт в сторону с карманами полными бабок. Там Аля переждёт, а потом через полгода зайдёт снова — уже через других…

Ровно так, как это делалось всегда.

Я поднял взгляд, когда мимо проходил майор. Он был в хорошем рабочем настроении, уверенный и собранный. Борисов искренне считал, что дело закрыто и, проходя мимо, бросил на меня короткий взгляд

— Ты чего такой задумчивый, Володь? Не радуешься? — бросил он на ходу с явным удовлетворением. — Вон какое большое дело провернули то! Всё! Основных взяли за мягкие точки.

— Радоваться рано, — я покачал головой. — Тут явно не конец, товарищ майор.

Борисов замедлил шаг, удивлено вскинул бровь.

— Володь, а ты о чем?

— Товарищ майор, — продолжил я.

Я достал телефон, открыл галерею и протянул ему экран.

— Те, кого вы сейчас оформили, — это пешки. Самый низ этой пищевой пирамиды. Их использовали, теперь подставили и на них всё и спишут. А человек, который всё это собирал, сейчас вообще нигде не засвечен, — пояснил я.

Майор взял телефон, пролистал несколько снимков, бегло, но внимательно.

— Так, допустим…, а лаборатория тут причем, я что-то логику твою не догоняю, — сказал он. — Это ведь не отсюда документы?

— Вот смета, — продолжил пояснять я. — Видишь, как она выстроена? Здесь логика финансовых потоков, а не ремонта. Вот заявка на тендер и эта фирма, — я ткнул пальцем в строку, где значилась компания трудовика. — Она — лишь формальный участник.

— Володь… — нетерпеливо вставил майор.

Но я уже переходил к сути.

— У меня есть предположение, что через эту фирму прогонят деньги, которые лаборатория уже получила и которые нужно легализовать, — объяснил я. — Ты же понимаешь, что через ремонт можно объяснить любые суммы?

Я перелистывал фотографии, показывая пальцем на экране и проговаривая каждую связку.

— Тендер ещё не выигран, значит, схема пока не запущена. Но если бы вы сегодня не зашли, через месяц всё было бы оформлено, юридически чисто, и попробуйте потом докажите, что это не просто неудачный ремонт, а легализация. И самое главное — в этих бумагах нет главного человека. Его фамилии здесь нет нигде.

Майор молчал, смотрел на экран, потом вернул мне телефон. Борисов несколько секунд просто изучал моё лицо, явно пытаясь понять — не фантазирую ли я? Прямых доказательств у меня не было.

Я на секунду даже позволил себе наивную мысль, что сейчас майор развернёт своих людей, даст новые указания, и процесс запуститься уже по-настоящему. Но увы его реакция оказалась совсем другой.

— Ты прям в этом уверен?

— Уверен, — подтвердил я.

Майор задумался, потом выдохнул.

— Ты сейчас копаешь слишком глубоко, и слишком безосновательно, Володь, — отмахнулся майор. — Это уже не уровень районной операции. В нашей работе важнее зафиксировать то, что уже есть в руках, чем тянуться к тем, кто наверху и пока юридически чист. Понимаешь, о чём я? Журавль в небе, а синица у нас в руках. С точки зрения закона, у нас сейчас нет прямой доказательной базы против организатора. Есть твои догадки, но этого мало, чтобы двигаться официально.

Я смотрел на майора и вдруг понял, что между нами сейчас пробежала трещина, обусловленная разницей в природе мышления. Борисов думал в рамках процедуры, я же всегда муслил в рамках реальности.

И самое неприятное заключалось в том, что формально майор был прав. По системе координат, в которой он существовал, Борисов делал всё правильно. А по жизни… по жизни всё это означало, что главный человек снова останется в тени.

Видя, что меня не устраивает ответ, Борисов продолжил:

— Володь, что ты сейчас показал, — это предположения. Умные, возможно, правильные…, но это не фактические доказательства. Если с этим идти дальше, то это уже уровень повыше. Следственного комитета, прокуратуры, не нашей работы точно. Оперативники отрабатывают тех, кто есть. А копать такие истории… — он пожал плечами. — это совсем другая зона ответственности и с гаданиями на кофейной гуще на таком уровне можно очень хорошо получить по шапке.

Я кстати видел по его глазам, что Борисов всё понял. Просто не собирался в эту тему погружаться глубже. И спорить было бессмысленно. Это была граница через которую майор попросту не пойдёт. По той хотя бы причине, что там начиналась территория, где уже работаю другие, гораздо более серьезные люди.

Аля был слишком крупной фигурой с серьёзными связями, которые Борисову были не по зубам.

Так что да — выходила слишком токсичная история для майора районного уровня, у которого семья, ипотека, выслуга и вполне конкретный потолок по карьере.

И черт возьми, как же это было до боли знакомо. Точно так же в девяностых многие хорошие, умные, толковые мужики отступали на полшага назад, когда понимали, что дальше начинается зона, где можно так напороться, что по итоге сломаешь к чертовой матери всю жизнь.

Так что как-то так —правоохранительная машина на этом этапе не собиралась брать Алю Крещёного. Сам майор лишь был частью системы, которая умела отлично ловить пешек и очень плохо — королей.

— Понял, — заключил я, сворачивая диалог.

Борисов кивнул, будто с облегчением, словно ждал, что я начну спорить и обрадовался, когда я все-таки не стал этого делать. Но это было не все.

Майор вдруг сменил тон.

— Дальше у нас пойдёт уже чистая процессуалка, Володь, — сказал он, глядя куда-то мне за плечо. — Криминалисты зайдут, будет фиксация, экспертизы… — Борисов виновато улыбнулся. — Посторонним при этом лучше не присутствовать. А то потом замучаются отпечатки пальцев по всему подвалу оттирать, а мне рапорты писать придется…

Этим майор вполне прозрачно намекал мне на «уходи» и то, что дальше меня здесь быть не должно. Отныне моё присутствие становилось нежелательным.

Я понял намёк мгновенно. Все таки в таких вещах у меня всегда была хорошая чуйка.

— Понял, — повторил я. — Спасибо, что дал поучаствовать.

— Береги себя, Володь, — ответил Борисов.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. На улице было прохладно, асфальт поблёскивал под фонарями. Город жил своей обычной, равнодушной жизнью…

Я остановился у бордюра, достал телефон и открыл приложение такси. Палец привычно отметил точку, подтвердил вызов. Через несколько секунд на экране высветилось, что машина найдена и подача будет через три минуты.

Белый седан такси подъехал быстро. Я сел на заднее сиденье и машина тронулась.

Водитель оказался разговорчивым. Он бросил в зеркало взгляд и начал с дежурного:

— Вечерок сегодня бодрый, да?

Я медленно покачал головой, давая понять, что сейчас не до разговоров. Мужик все понял сразу, кивнул и после короткой паузы спросил:

— Музыку может погромче включить?

Я ответил тем же кивком, и в салоне заиграла негромкая, нейтральная музыка, которая не мешала думать, а наоборот, позволяла утонуть в собственных мыслях.

Дорога шла ровно, огни светофоров сменяли друг друга, витрины мелькали за стеклом. Обычный вечер большого города.

На фоне всей этой внешней обыденности внутри у меня медленно нарастало напряжение — не связанное ни с подвалом, ни с майором, ни с Алей.

Аня… блин.

Всё ведь действительно вышло неправильно. Я не предупредил девчонку. Даже не написал. По сути просто исчез, как будто она это что-то второстепенное, что может подождать, пока я разбираюсь со своими делами.

Я знал, что это не так. По крайней мере, хотел в это верить. Потому достал телефон, открыл контакты и нажал на её имя. Гудки не пошли. Вместо них из динамика послышалось: «Абонент недоступен».

Ясно…

Я тут же открыл мессенджер.

«Ань, я всё объясню, когда приеду. Прости, что пропал. Это не про тебя. Просто вечер вышел… тяжёлый».

Сообщение ушло и повисло с одной серой галочкой. Я написал ещё одно, уже короче и честнее, чем хотелось бы:

«Не злись. Пожалуйста. Не делай выводов, пока не поговорим».

Сообщения оставались непрочитанными, будто я писал в пустоту.

Я убрал телефон и посмотрел в окно на проносящиеся огни. Дома меня, скорее всего, ждёт далеко не тёплый разговор.

Такси наконец остановилось у моего дома. Я расплатился, коротко поблагодарил водителя и вышел на холодный воздух. Вошёл в подъезд, нажал кнопку лифта и дождался, пока двери разъедутся с привычным глухим скрежетом.

Кабина потянула вверх медленно, этаж за этажом, и с каждым щелчком цифр на табло у меня внутри крепло странное, почти детское желание: пусть Аня уже спит. Пусть наш с ней разговор отложится хотя бы до утра.

Ключи были у меня в кармане, так что сейчас и проверим — спит Аня или нет.

Я вышел на свой этаж, прошёл по коридору почти на носках и вставил ключ в замок. Повернул его максимально аккуратно. Дверь поддалась, я приоткрыл её ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

В квартире было темно и тихо. На долю секунды внутри шевельнулась осторожная надежда: может, её вообще нет дома? Бог ее знает, уехала к подруге. Жаловаться на мою дурную головушку.

Но ровно в тот момент, когда я сделал шаг вглубь коридора, тишина закончилась.

Щёлкнул выключатель. Яркий свет разом залил прихожую, и я увидел… её.

Аня стояла прямо напротив, в нескольких шагах от меня, прислонившись плечом к стене. Руки были скрещены на груди, лицо у нее спокойное до холодности. На нем буквально сияла сдержанная, собранная обида.

Аня молчала ещё несколько секунд, давая тишине сделать своё. Потом все-таки спокойно заговорила и именно это спокойствие напрягало больше всего.

— Ты мог хотя бы написать, — прошептала Аня. — Одно сообщение. Не знаю, «задерживаюсь» или «не приду»? «Не жди», в конце концов. Да что угодно… это же не так сложно, правда?

Я открыл рот, чтобы ответить, но она мягко подняла ладонь, останавливая.

— Я тебя ждала, понимаешь? Я реально ждала. Приготовила ужин, накрыла стол и даже выбрала фильм…

Я невольно перевёл взгляд в сторону кухни, и увидел аккуратно расставленные тарелки и бокалы. Сковородка стояла на плите, прикрытая крышкой. Аня достала салфетки, и даже маленькую вазочку с веточками поставила, которые она любила ставить «для уюта».

Всё было готово, да…

Я снова посмотрел на неё.

— Ань, я понимаю…

— Нет, ты не понимаешь, — перебила Аня. — Ты просто констатируешь.

— Я мог бы тебе рассказать почему так произошло, — возразил я, подбирая слова. — Но тогда пришлось бы либо врать, либо говорить то, что говорить нельзя. А я не хочу тебе врать.

— И поэтому ты выбрал просто исчезнуть? — спросила Аня. — Это у тебя называется честно?

Я покачал головой.

— Это называется… так нужно.

— Так нужно, — повторила девчонка медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — У тебя всегда так. Всегда есть какие-то дела, какие-то границы, какие-то вещи, в которые меня нельзя пускать.

Она развернулась в сторону кухни.

— Я ведь не из-за ужина сейчас говорю, Володь, — сухо добавила Аня. — Мне сейчас не из-за еды даже обидно. Мне больно от того, что я живу рядом с человеком, в чью жизнь меня не пускают. Я как будто где-то на обочине твоей жизни, понимаешь. Рядом, но не внутри!

Она подошла к плите, подняла крышку со сковороды, посмотрела внутрь. Я уже начал догадываться куда клонит моя сожительница. Она явно не собралась мне подогреть ужин…

— Ладно… там уже нечего подогревать.

Аня резко развернулась и возмущено пошла к столу.

— Сейчас всё это просто выброшу, — отрезала она с упрямством. — Раз это никому не нужно!