Флажок Газманова

Жаркий августовский день, липкий и пыльный, накануне шестидесятилетия освобождения города. Юбилей солидный, но город к солидности не привык: облупленные и подновлённые фасады под праздничными плакатами, флаги, бесконечная площадь, ощущение жизни между прошлым и чем-то неопределённым.

Я ещё не седой. Безбородый. В зеркале — просто мужик за тридцать, чуть уставший, но без сегодняшней тяжести в глазах. Сын маленький, моя ладонь для него — целый мир.

Идём по площади, долго идём, она у нас огромная, безразмерная, как парадные речи. А конца всё нет.

И сотового телефона ещё нет. Дороговато и не хочется, чтобы каждый с работы мог достать, когда не надо.

Сын собирает флажки. У агитаторов, что у своих партийных палаток, у людей с улыбками, натянутыми, как баннеры. Флажки яркие, с подковками, звёздами, логотипами — неважно какими.

Через пару месяцев выборы, заранее решённые, нафиг никому не нужные. Но детям нравится размахивать разноцветными тряпочками. Для них это просто праздник, ветер и игра.

Сначала доносится голос. Не песня — напев. Потом бормотание в микрофон, какие-то «раз-два», потом снова напев. Голос знакомый до автоматизма.

Газманов.

Посреди площади — металлический остов сцены. Рабочие таскают колонки, кто-то ругается, кто-то курит на ящике. А он пробует звук. Завтра концерт. Сегодня — рабочий день, никаких анонсов. Люди проходят мимо, погружённые в свои заботы.

Некоторые останавливаются.

Мы подходим.

Он стоит спиной к нам у ограждения. Невысокий, накачанный, чёрная густая шевелюра. Не сегодняшний — подсохший, бодрый, седой, стриженный. Тогда — живой, плотный, телевизионный. Такой, каким его привыкли видеть.

И я понимаю, что не могу вспомнить отчество. В голове пусто. А я ведь вежливый, воспитан на «имя-отчество». Сейчас бы я без колебаний сказал: «Олег Михайлович». А тогда — не идёт. Музыка гремит, микрофон свистит, и я, не придумав ничего умнее, громко говорю:

— Олег!

Он дёргается всем телом, будто его окликнули из другого времени. Оборачивается.

Сын застывает. Глаза круглые: как это папа — так запросто, с кумиром? А он не со сцены, не с экрана, без охраны, вот так рядом...

Перекидываемся парой слов. О чём — не помню. Что-то дежурное. Он улыбается — легко, без напряжения. В тот миг он просто человек.

У меня в кармане всегда привычная ручка. Прошу автограф.

— На чём? — спрашивает он.

Сын суёт ему оранжевый флажок с подковкой. Я не думаю тогда, что под этот цвет, вот те люди уже этой осенью начнут крушить нашу жизнь, привычную и хрупкую. Для меня это просто кусок ткани на пластиковой трубочке, на котором ребёнку хочется автограф.

Олег размашисто расписывается, возвращает флажок. Сын держит его, будто ему вручили пропуск в тайный клуб.

Мы уходим. Голос снова напевает за спиной про офицеров. Площадь всё так же бесконечна. Жизнь идёт дальше — обычная, скучная, как казалось тогда.

Я вспомнил этот флажок после начала СВО. Вдруг, резко, как вспышку. Интересно, думал я, встретить бы его на той же нашей площади, которой теперь уж наверняка вернут родное название, через двадцать лет.

Подойти. Уже седым. И он седой. Показать автограф: смотрите, было дело. Перекинуться парой слов. Без злости, что так долго, без пафоса. Просто как два человека, прожившие жизнь.

Символично бы вышло.

Не судьба.

Может, через двадцать пять. Или тридцать. Сколько там ещё собрались воевать? Сколько лет нужно, чтобы всё это стало просто памятью, а не незаживающей раной?

Дожить бы. И певцу, и нам.

А флажок лежит в коробке со старыми вещами. Материал выцвел, стал блёклым и хрупким. А подпись — нет. Чернила хорошие, не поблёкли.

Лежит себе, немой свидетель того жаркого дня, когда будущее ещё не наступило, а прошлое казалось прочным, как эта бесконечная площадь.

Не буду его снимать и здесь выкладывать, он теперь запрещённая агитация с плохой символикой. Покажу Газманову, тот поймёт.

От автора.

На обложке все на себя не похожи, даже город и сцена. Флажок разве что.