Флатус

Глава 1

В сильном возбуждении я занес ногу вверх и мощным ударом выбил ветхую дверь квартиры Алексея Николаевича Чудновского. Звук лопнувшего дерева, когда дверь распахнулась и ударилась о стену, напомнил мне хруст свежеиспеченной булки. Аналогия юрко скользнула сквозь сумбур моих мыслей и стремительно пропала в застенках подсознания. Будь я не так увлечен известием, которое хотел донести полицмейстеру Чудновскому, то, наверное, вспомнил бы, что Алексей Николаевич никогда не запирает дверь своей квартиры на замок, лишь заботливо прикрывает ее на ночь или когда уходит на службу. Но сейчас, несмотря на глубокую ночь и сломанную дверь, не было времени на сантименты.

В жилище Чудновского я никогда не был и поначалу потерялся в сером интерьере его квартиры. Проскочив в дверной проем, я сразу оказался в большом зале, засеянном вещественными доказательствами из полицейского участка. У своих ног я увидел завернутый в авоську револьвер, очень похожий на тот, из которого юный гимназист Петличкин около трех недель назад убил своего приятеля во время безумной попойки. Я вспомнил, что буквально вчера полицмейстер был вынужден освободить этого гимназиста из-под стражи, потому что револьвер загадочным образом исчез из камеры с вещественными доказательствами. Несомненно, будь у меня время, я бы во всем разобрался, но текущее дело не терпело задержек. Пробежав мимо башен, составленных из пыльных папок, я наткнулся на темный силуэт Чудновского, который, будто призрак, материализовался из воздуха.

Его худощавое тело утопало в длинном тряпичном халате, а с головы свисал старомодный ночной колпак. Из-за этого колпака силуэт Алексея Николаевича напоминал увядающий стебель осоки.

В два шага я оказался рядом с полицмейстером и весьма вальяжно поприветствовал его: резко поднес ребро ладони к своему лбу и так же резко скинул ее к поясу.

— Алексей Николаевич, — в пустой комнате мой голос звучал как сломанная трещотка, — на Леворадикальной улице напали на женщину! Это имеет отношение к делу о Люберском маньяке!

Тело полицмейстера покачивалось взад-вперед, и мне показалось, что он пытается себя убаюкать. Но это предположение оказалось ошибочным, когда Чудновский, услышав слово “маньяк”, словно мокрый воробушек, встрепенулся, стряхивая с себя капли прерванного сна, и молча умчал в свою комнату переодеваться.

Когда он вышел обратно в большой зал, я пристально разглядывал заинтересовавший меня револьвер в авоське. Он безумно был схож с оружием того юного гимназиста: модель “Смит-Вессон”, на стволе та же гравировка “ГП” — Григорий Петличкин, надломленная “шпора” под спусковой скобой…

— Молодец, Какушкин, — торжественно обратился ко мне полицмейстер, сбив мои рассуждения. Он поднял с пола револьвер. — Весь вечер искал табельное оружие! Ненароком подумал, что опять потерял, как было неделю назад со служебным наганом…

Два раза хлопнув меня по плечу, Алексей Николаевич направился к выходу из квартиры. Через минуту мы уже сидели в повозке патрульного экипажа, который направлялся к месту преступления. Чудновский медленно крутил кончик своего уса и смотрел на усеянную светом от желтых фонарей дорогу. Моя тактичность, которая была привита в стенах Петербургской полицейской школы, не позволяла нарушить размышления старшего по званию, несмотря на то, что в данный момент было острой необходимостью посвятить полицмейстера в детали произошедшего на Леворадикальной улице преступления. Десять минут мы ехали молча, как вдруг Алексей Николаевич задал вопрос:

— Почему ты молчишь, Какушкин? Не хочешь меня посвятить в суть дела?

— Не хотелось прерывать ход ваших размышлений, господин полицмейстер, — как это нередко бывало, неожиданный вопрос Чудновского застал меня врасплох.

— Это хорошо, — Алексей Николаевич по-отечески взглянул на меня. — Эх, иногда я жалею, что не учился в полицейской школе. Те же навыки этикета пригодились бы мне сейчас. Буквально вчера утром, когда я выходил из булочной, в проходе столкнулся с милой бабулькой. Ну прям божий одуванчик: пышные белые волосы, синий сарафан в белый горошек, на поводке маленькая белоснежная болонка… С таких дам должны писать картины. Кхм… Так, о чем это я? А! И знаешь, что я ей сказал, когда мы столкнулись?

— Нет, господин полицмейстер, — ответил я, смутившись от того, что Алексей Николаевич начал говорить на отвлеченную тему.

— “Куда мчишь, дура старая”, — в голосе Чудновского промелькнула нотка досады за произнесенные слова. Он смолк на десяток секунд и добавил: — Да и лишним было бить ее по голове дубинкой…

— Вы ударили женщину?! — удивился я.

— Да ты что! — возмущенно ответил полицмейстер. — Ее собаку. Она начала тявкать, ну я и приложился слегка. Вот про это я и говорю тебе! Не хватает мне академического этикета!

— Ну…знаете… — я слегка заколебался перед ответом. — Если выпадет свободная минутка, я могу с вами позаниматься…

— О! Отличная мысль, Какушкин! — восторженно ответил Чудновский и я заметил, как он немного воодушевился этой идеей. Повернувшись ко мне всем корпусом, Алексей Николаевич заискивающе спросил: — Может быть стоило бабку дубинкой пригреть? Я тут подумал, а собака-то в чем была виновата?

— Не стоило вообще кого-то бить, — я удивился, когда услышал в своем голосе нескрываемое раздражение. Произошло это неожиданно, и мне сразу же захотелось извиниться перед Алексеем Николаевичем за этот оскорбительный тон, но он тут же отвернулся и смолк.

— Рассказывай обстоятельства случившегося, — произнес Чудновский, насупившись.

Обрадовавшись, что мы переходим к сути дела, я тут же задавил ноющее чувство вины и ответил:

— В двенадцать часов ночи городовой Просаков, как обычно, совершал обход улиц. Патрулируя Леворадикальную, он услышал душераздирающий женский крик. Он доносился из ветхого дома, на краю улицы. Прибежав на него, Просаков увидел внутри дома женщину. Распластавшись на кровати, она рыдала и показывала рукой на открытое окно в комнате. Ну городовой начал расспрашивать, что случилось. Женщина говорит, что, как обычно, в районе десяти часов вечера легла спать…

— Как она спала? — перебил меня Чудновский.

— Ну… — я вновь замялся. — На боку, наверное… Не знаю.

Алексей Николаевич задумчиво смотрел вперед, закручивая кончики своих усов.

— Так вот… Часа два она ворочалась и пыталась уснуть. И когда дрем ее все же одолел, у нее скрутило живот…и она решила по-тихому… ну… офлатуситься… И тут, когда непродолжительный процесс уже подходил к концу, она услышала шуршание бумажного пакета… Конечно, среди бедняков слухи расходятся быстро, и она уже была наслышана о маньяке с бумажным пакетом и его трех жертвах. Ну и перепугалась бедная женщина. Завопила, задергалась. Так и спугнула преступника. А тот, резво перепрыгнув через ее кровать, сиганул в открытое окно.

Я видел, как полицмейстер анализирует сказанное. С каждой секундой его лицо становилось все озабоченнее, а вена на лбу набухала так стремительно из-за непрерывных раздумий, что, казалось, будто она могла лопнуть в любую секунду. Я не обладал должным аналитическим опытом или познаниями в физиогномике, тем не менее сразу понял, о чем думает Чудновский. Оттого ли, что каждая мелкая эмоция читалась на его лице или же оттого, что я думал о тех же событиях, я был уверен, что Алексей Николаевич пытается связать это сорвавшееся преступление с предыдущими четырьмя случаями, которые не дают нашему полицейскому участку покоя уже второй месяц.

***

Помню тот жаркий майский день, будто это было вчера. Только отгремели празднества в честь дня рождения царя, и меня, выпускника столичной полицейской школы, направили для дальнейшего прохождения службы в глушь нашей родины, в город Люберск. Спустя два дня после моего прибытия прогремело первое преступление в деле о маньяке. В сточной канаве на окраине города было обнаружено изуродованное тело девушки. Помню, как тяжело было уговорить Чудновского отправить меня на место преступления. Он всячески противился, аргументируя свои действия недостаточностью моего опыта в криминальных делах. В итоге я отправился туда в качестве наблюдателя при условии, что не буду лезть к сотрудникам следствия со своей “академической теорией”. Наблюдать пришлось с маленького мостика, под которым растягивалась канава. С первого взгляда могло показаться, что это обычное дело, “прибили”, как говорили сотрудники полиции. Лицо девушки было измазано грязью, а задняя часть подола платья лежала на спине, пошло оголяя изорванные панталоны. По поверхностному осмотру тела можно было предположить, что это было изнасилование. Но начальник следствия начал педалировать версию с ограблением, в результате которого преступник и убил жертву.

На этом все могло и закончиться, если бы младший городовой Незалежкин, который не обнаружил на теле девушки признаков насильственной смерти. Тут же разгорелся спор между следователем Устюговичем и Незалежкиным. Первый утверждал, что жертву задушили и после изуродовали лицо. Городовой отвечал, что девушку не изуродовали и, судя по глубоким шрамам и бледно-серой коже, она была просто не очень красивой. В какой-то момент спор мог перерасти в драку, но я решил вмешаться, выступив своего рода рефери и тем самым ослушавшись приказа Чудновского. Спорившие с удовольствием разрешили мне осмотреть тело, ведь каждый из них считал, что он прав. Признаков насилия и вправду я не нашел, а след якобы от рук преступника на шее жертвы очень напоминал натертость от жесткой ткани платья. Готовый вынести вердикт, я привстал с колен, и мой взгляд случайно упал на голую веточку куста крыжовника, на которой болтался кусок бумажного пакета. Моя интуиция кричала, что это может быть зацепка, но как я мог объяснить это старшему следователю, если сам не до конца понимал, чем так важен этот бумажный кусочек, безвольно зацепившейся за куст? Молча сорвав бумажку с ветки и убрав в карман, я озвучил спорщикам свое мнение. Безусловно, на девушку напали и, возможно, пытались изнасиловать, но намеренно ее не хотели убивать. Напавший мог надавить на голову рукой, а девушка, уткнувшись лицом в грязь, задохнулась. После моего вывода, Незалежкин самодовольно улыбался, не отводя взор от начальника следствия. В свою очередь тот жутко разозлился, но, думается мне, не от прозвучавших выводов, а от самого факта публичного унижения, которое, как он мог считать, нанес ему городовой.

В итоге, когда мы явились в участок, начальник следствия отчитался Чудновскому и выдвинул мою версию, приписав ее своему “пытливому” уму, да еще выпалил полицмейстеру, что я полез самостоятельно осматривать труп. Алексею Николаевичу не понравилось услышанное, и он запретил мне выезжать на места преступления, нагрузив бюрократической работой. Возможно, так бы продолжалось достаточно продолжительное время, пока не случилось убийство, которое тоже могло попасть под классификацию начальника следствия как “очередной прибитый”. Поначалу так и произошло. Чудновский кинул на мой стол папку с делом под номером 3220 и попросил заполнить все поля в личной карточке жертвы. Занявшись делом, я поднял взгляд на полицмейстера и заприметил в его руках мятый, перепачканный грязью бумажный пакет. Не успев толком сформулировать вопрос, я кивнул на пакет и выкрикнул:

— А это что?

Алексей Николаевич сморщился и неохотно ответил:

— Нашли возле тела и по глупости приписали к уликам. Вот для чего, спрашивается, тащить весь этот мусор в полицейский участок?

Моя рука, соревнуясь в скорости со вспышкой озарения, нырнула в карман мундира и громко упала на стол. Чудновский вопросительно посмотрел на кусочек бумажного пакета, несчастно скукоженного на моей ладони.

— Точно такой же я нашел на том месте преступления, недалеко от тела… якобы… — я драматично выдержал паузу перед последним словом, — … якобы изнасилованной девушки.

Уверенность в том, что полицмейстер не сочтет меня дураком, была не так высока, особенно очень смущала долгая пауза, выдерживаемая Чудновским.

— Звучит очень глупо, юноша, — наконец обратился он ко мне. — Но что-то в этом есть, давай сюда.

Радости моей не было предела. Первая зацепка, в первом серьезном деле, да и, хоть не явно, но все же одобрение со стороны полицмейстера города Люберск. Я был готов рваться в бой, найти каждого преступника и наказать его по закону… Но Алексей Николаевич не спешил вытаскивать меня из лап бумажной волокиты. Конкретных обоснований этому поступку я от него так и не услышал, лишь единственная фраза, размытая в душном смраде моего кабинета, звучала изо дня в день: “Ты не готов”.

Возможно, такое отношение ко мне со стороны полицмейстера и заложило фундамент для обиды на Чудновского, которую я держал в себе долгое время.

Через месяц случилось очередное убийство на окраине города. На этот раз на месте преступления не было бумажного пакета, даже его маленького лоскутка не нашли, но нашелся свидетель. Старый дворник, заприметивший человека в черном пальто, который сломя голову убегал дворами. В руках неизвестного старик видел бумажный пакет округлой формы, будто забитый воздухом, как воздушный шар. Чудновскому хватило этого показания, чтобы сделать бумажные пакеты главной уликой в деле о неизвестном маньяке. И здесь настал долгожданный момент. Алексей Николаевич вытащил меня из лап бюрократической рутины и приставил к следственной группе полицейского участка города Люберск. Я был счастлив официально стать частью руки закона, но эта радость оказалась с горьким привкусом нерасторопности Чудновского, его недальновидности и присущего всем высшим служащим государственного чванства.

Но стоило мне влиться в колею расследования, как маньяк внезапно пропал на целый месяц. Мы не могли найти ни единой зацепки, ведущей к нему. Обошли все лавки, где имеются бумажные пакеты, вызвали на допрос родственников и друзей убитых, пытаясь выяснить, с кем жертвы общались в свои последние дни жизни, или найти в них того самого маньяка. Но всё оказалось впустую. На маньяка не было ничего, кроме бумажного пакета и показаний старого дворника… До того дня, как в полицейский участок ворвался городовой Просаков и сообщил о новой жертве маньяка, которой повезло остаться в живых.

***

Женщина сидела на кровати, послушно сложив руки на своих коленях. Тело немолодой особы пробивала дрожь то ли из-за пережитого шока, то ли от ворвавшегося через открытую дверь ночного сквозняка. Мой взгляд бегло скользнул по бедно обставленной комнате, в которой едва могли поместиться три человека. Увидев нас, доктор встал с кровати, на которой осматривал пострадавшую, и произнес:

— Видимых следов насилия я не обнаружил. Она испытала сильный шок, не более.

Чудновский кивнул и, когда доктор вышел из комнаты, подсел к испуганной женщине.

— Как к вам обращаться? — учтиво спросил он.

Робко убрав с лица спутанные грязные волосы, потерпевшая посмотрела на полицмейстера стеклянными глазами. Я заметил, как Алексей Николаевич на долю секунды надул ноздри, когда увидел сухую и испещренную коричневым налетом кожу лица женщины. Полицмейстер пытался не показывать своего отвращения к немытой особе, но запах ее тела упорно вытеснял сладкий флер духов, оставшийся после доктора.

— Зинаида Проглотова, — еле слышно ответила женщина.

— Кхм, — Чудновский поперхнулся и взял себя в руки. — Итак, Ваш случай мне уже описали, но я хотел бы задать пару вопросов, если Вы не против?

Пострадавшая кивнула.

— Начнем. Как Вы спали? В каком положении?

— Лежала на левом боку.

Я быстро достал из своего портфеля толстый журнал и принялся записывать показания женщины.

— Вы знали, что в городе орудует маньяк? — продолжил Алексей Николаевич.

— Знала, — как гимназистка на экзамене, выпалила пострадавшая, робко кивнув головой.

— Почему же Вы не позаботились о своей безопасности? Ведь Вы в курсе, что жертвы маньяка преимущественно из бедных районов, что на месте преступления он оставляет бумажные па…

— Господин полицмейстер! — громко перебил я Алексея Николаевича. — Служебная тайна!

Глаза Чудновского быстро забегали, когда он осознал, что чуть не проговорился о ходе следствия.

— О чем это я? — собравшись, продолжил он. — Почему Вы не подумали о своей безопасности?

— Мне казалось, что обойдется, господин полицейский, — После этих слов женщина была готова начать рыдать, но быстро смахнула выступившие в уголках глаз слезы, глубоко вдохнула и продолжила смотреть на Алексея Николаевича.

— Опишите мне преступника, если запомнили его.

— Толком я его и не рассмотрела. Был в черном пальто, в руке бумажный пакет и… этот запах…

— Да, пахнет тут не очень, — улыбнулся Чудновский, считая, что женщина ударилась в уничижительную самоиронию, которая присуща беднякам в беседе с уважаемыми господами.

— Я про запах преступника. От него пахло вареным чесноком…

Алексей Николаевич изменился в лице. Как это часто бывало в моменты его раздумий, он начал пялиться куда-то вдаль, пробивая взглядом все на своем пути. Он принялся важно накручивать кончик своих усов, позабыв об окружающих. Пару минут мы провели в неловкой тишине. И тут, словно сильный разряд тока, мне в голову пришла мысль. На гениальное заключение она не тянула, но могла значительно продвинуть ход следствия о таинственном маньяке.

— Алексей Николаевич, — я подошел к полицмейстеру и тихо шепнул ему на ухо: — Это коммунисты…

Чудновский начал медленно кивать головой, до конца не покинув чертоги своего разума, но вдруг, словно мокрый петух, встрепенулся.

— При чем тут они, Какушкин? — в его голосе я услышал нотки гнева.

— Из столицы часто приходят сводки о подпольных организациях коммунистов. Есть некоторые признаки, схожие с нашим делом: пальто, запах чеснока…

— И это все? А бумажные пакеты? В сводках они были?

— Э…ну… — я замялся. — Нет, но, может быть, это отличительная черта именно нашего региона? Может, они используют пакеты для…

— Глупости, Какушкин! — раздражительно рявкнул полицмейстер и встал с кровати. — Городовой! Какие-нибудь улики нашел?

Городовой Просаков, все это время смирно стоявший у входа в помещение, уверенным строевым шагом подошел к Чудновскому и протянул ему кусок бумажного пакета.

— Этот фрагмент болтался на спинке кровати, товарищ полицмейстер! — громко ответил городовой и, развернувшись, вновь зашагал к своему месту.

Чудновский внимательно осмотрел бумажный лоскут и поднес к носу. Он сильно вдохнул его запах, словно это была душистая роза из царского сада. Я долго не мог понять, для чего полицмейстер это делает, но в этот момент он неожиданно протянул его мне и попросил сделать то же самое. Я замялся, робко посмотрел на женщину, наблюдавшую за всем этим с нескрываемым интересом, и повиновался просьбе Алексея Николаевича. В нос ударил резкий запах общественного туалета и меня стошнило.

— И я о том же, Какушкин, — интригующе произнес полицмейстер. — Тут дело принимает совсем другой оборот.

Сквозь рвотные порывы я не мог понять, к чему ведет Алексей Николаевич.

— Запах, Какушкин, запах! — продолжал Алексей Николаевич. — Те пакеты тоже источали туалетное амбре. А если мы возьмем во внимание, что каждая из жертв маньяка умерла случайно, без признаков борьбы или насилия, то можно сделать вывод, что преступнику нужны были не они, а то, что в них…

— Вы это к чему ведете, господин полицмейстер? — вытирая рот, недоуменно спросил я.

— Ему нужен был их флатус, Какушкин!

Флатус, значит… Чудновский хоть и обладал детским интеллектом, но, чтобы рассуждать в таких категориях, было необходимо отбросить все рациональное и отказаться от привилегии человека, которой нас наградила природа. Привилегией мыслить. Версия с коммунистами казалась мне реалистичней. В ней хотя бы имелось зерно адекватности, какая-то твердая почва из аргументов, а не надуманные факты. В какой реальности можно предположить, что человеку, хоть и преступнику, понадобится воровать кишечные газы своих жертв? Впервые с начала совместной работы с Чудновским у меня появилось желание дать ему пощечину.

— Возмутительно, Алексей Николаевич, — ответил я. — Вы издеваетесь над жертвами ужасных преступлений! Вы это понимаете?

Чудновский невозмутимо смотрел на меня, накручивая кончик своего уса. Мне хотелось думать, что он меня слушал, а не летал в своих размышлениях.

— Ну Вы-то что молчите, Зинаида?! — обратился я к женщине. — Разве вас это не оскорбляет?!

Потерпевшая робко посмотрела на меня, а потом на Чудновского. Ее взгляд выражал уважение, которым она прониклась к полицмейстеру после того, как тот выдвинул свою версию. Алексей Николаевич, не разворачивая торс, одобрительно посмотрел на женщину. Неужели она в это поверила? Это все было похоже на третьесортный спектакль, которые дают шуты в цирке. Я все ждал, когда Чудновский засмеется или скажет, что просто пошутил. Но он был серьезен.

Я почувствовал легкий жар и понял, что начинаю краснеть. Не контролируя себя, я сжал кулаки и хотел было кинуть в Алексея Николаевича журнал, корешок которого промялся под давлением моих пальцев, но совершенно неожиданно на улице раздался дикий мужской крик. Накал страстей между мной и Чудновским, - хотя я сомневаюсь, что тот вообще осознавал, что между нами повисло напряжение, - резко спал. Мы выбежали на улицу. Возле повозки патрульного экипажа, который привез нас на место преступления, лежал полицейский кучер. Он лежал со спущенными штанами и громко плакал. Чудновский тут же побежал поднимать его с земли, но, словно пес, почуявший запах дичи, остановился на месте в двух шагах от пострадавшего. Меня возмутило его безразличие к кучеру, и я подобежал к повозке, чтобы помочь бедолаге встать. Взяв его под руки, резкий запах флатуса с легкой примесью вареного чеснока, окутавший кучера, ударил мне в нос. И я понял, почему остановился Чудновский. Поставив кучера на ноги, я подошел к полицмейстеру. Он с острым прищуром смотрел на крышу соседнего здания, которую едва касался свет фонарного столба. Глаза Чудновского не бегали. Он, словно хищник, впивался взором в свою жертву. Поначалу я видел на крыше лишь едва различимый силуэт флюгеля и решил, что Алексей Николаевич спутал его с фигурой преступника. Но вдруг на освещенный участок крыши вышел человек в черном пальто. В руках он держал раздувшийся бумажный пакет.

— Коммунист? — растерянно спросил я у Чудновского.

Алексей Николаевич равнодушно молчал. Создавалось впечатление, будто они с преступником соревновались в игре “Гляделки”. Вдруг Чудновский быстро заморгал, и в ту же секунду преступник растворился во мраке.

— Кто это был, господин полицмейстер? — тихо спросил я.

— Мой заклятый враг, — зловеще ответил мне Чудновский, — Тихон Телорез.

Глава 2

На заре мы отправились в полицейский участок. По пути Чудновский не проронил ни слова. Мирно покачиваясь в повозке, он задумчиво накручивал кончики своих усов. Изредка поглядывая на него, я вновь задумался о том, почему Чудновский до сих пор работает в полицейских органах. В последние несколько дней эти мысли стали посещать меня чаще обычного. По моему мнению, Чудновский был не на своем месте. Полностью некомпетентный, не учившийся в полицейской школе, но как-то доросший до звания полицмейстера. Мною было предпринято больше десяти попыток получить его личное дело, но все тщетно. В архиве я слышал одну отговорку: “Служебные документы Алексея Николаевича хранятся у губернатора”. Подозреваю, что Чудновскому докладывали о моем любопытстве, но он до сих пор ничего не предпринял, чтобы меня приструнить.

Ход моих размышлений прервался, когда повозка подъехала к полицейскому участку. Громко выдохнув, Алексей Николаевич направился к зданию. Внутри участка творился хаос. Нервные сотрудники суетливо бегали по огромному залу и напоминали мне муравьев, чей дом разрушила нога хулигана. Пару раз в меня врезались случайные полицейские с горами бумаг в руках. Толстый городовой Потапченко спешно выводил из участка пожилую даму, молящую угомонить пьяного зятя, но в ответ получала лишь безразличное “вот голову разобьет, тогда и приходите”. Возле кабинета Чудновского сидели два секретаря, с хрустом жующие разорванные листы бумаги. Рядом со мной прошел комендант Стремошкин. Он уносил здоровый ящик с пустыми бутылками в подвал, тяжело пыхтя. Я заметил, как двое пьяниц в наручниках, которые сидели у его стола, облегченно выдохнули.

— Что здесь происходит? — грозно спросил Чудновский молодого парнишку, которого выловил из бесноватой суматохи.

— Алексей Николаевич, — начал тараторить тот, — к нам губернатор едет!

Лицо полицмейстера изменилось. Вместо легкого недоумения появилась гримаса ужаса, и, сорвавшись с места, он побежал в свой кабинет. Немного опешив, я направился за ним. Баклажаны, которые Чудновский засушивал в углу своего кабинета тут же полетели в окно под раздосадованные стоны полицмейстера. Он подбежал к своему столу и скинул с него грязную кофейную чашку, прилипшую к листу бумаги. Я принялся собирать с пола осколки, пока Алексей Николаевич искал свой значок полицмейстера. Мой взгляд упал на бумагу, на которой стояла чашка. Жирными буквами на листе было выведено слово “ПРИКАЗЫВАЮ”. Бегло пробежав взглядом, я понял, что это обвинительный приговор по делу ростовщика, убившего свою жену еще в конце мая. Припомнилось мне, что мы этот приговор ищем уже второй месяц, а он, как оказалось, был подставкой для чашки кофе.

Когда я выкинул осколки, Чудновский продолжал судорожно искать свой значок.

Но вдруг из большого зала раздался оглушительный рев:

— Встать!

Приехал губернатор. Чудновский замер на долю секунды, пронизывая стену стеклянным взглядом, потом резко полез в ящик стола, не отводя взор от двери кабинета.

Я не знаю, как ему это удалось, но стоило в кабинет войти губернатору, как нечто похожее на значок уже висело на груди полицмейстера.

— Ваше высокопревосходительство! — прокричал Алексей Николаевич, встав по стойке смирно.

Губернатор города Люберск, Максут Беляковскый, предстал передо мной впервые. Это был невысокий грузный человек, который по размеру был как четыре Чудновских. Пуговицы героически сдерживали края его мундира, а воротник предательски душил расплывшуюся по плечам шею. В раскачку подойдя к столу полицмейстера, губернатор уселся в его кресло. Беляковскый высокомерно окинул взглядом кабинет, прищурив свои глаза-бусинки, и, поправив свое пенсне, обратился к Чудновскому:

— Как у Вас идут дела, Алексей Николаевич?

— Хорошо, Ваше высокопревосходительство! — громко ответил полицмейстер.

— Хорошо, значит, — неторопливо повторил за ним губернатор. — Теперь для нас “хорошо”, когда по городу орудует маньяк?

— Я, ну… — Чудновский растерялся.

— Придурок! — внезапно закричал губернатор, громко ударив кулаками по столу. — Придурок! Бестолочь! Кретин!

Вздрогнув, Алексей Николаевич отошел от стола.

— Какое хорошо?! — не успокаивался Беляковскый. — Четыре громких преступления, одно произошло вообще… у Вас под носом!

— Я его не учуял, — попытался скаламбурить Алексей Николаевич.

Мое сердце сжалось. Шутка была неуместна, как антимилитарский перформанс обнаженной студентки-суфражистки, которая неведомым образом пробралась на наш выпускной бал в полицейской школе и принялась обмазывать себя свиной кровью. Впервые мне стало страшно за Чудновского, а тот, словно осознав, что произнес глупость, сконфузился настолько, что казалось, будто его раскрасневшееся лицо в любой момент лопнет, как воздушный шар.

Губернатор сдавленно хихикнул и в ту же секунду невозмутимо смолк. Я заметил, как Алексей Николаевич удивился такому ходу событий. Немного взбодрившись, он добавил:

— Как говорится, пропала чуйка…

Беляковскый вновь хихикнул.

— Была как у собаки, — Алексей Николаевич явно вошел в кураж и не намерен был останавливаться, — А стала, как у портовой ш…

— Замолчи. — Раздраженно произнес губернатор и поднялся с кресла. — Придурок.

Чудновский спрятал голову в плечи и послушно стих.

— Я здесь для того, чтобы поставить вам временные рамки! — губернатор поправил свой мундир, грозно одернув его за края. — Приказываю найти маньяка и покончить с этим делом, до конца этой недели! — Беляковскый направил свой пухлый палец на полицмейстера. — И лично ты будешь искать преступника…

Смерив Чудновского презрительным взглядом, губернатор добавил:

— И почисти свой значок, а то он похож на сухой помидор!

Чудновский прижал подбородок к груди. Действительно, сходство значка полицмейстера с засушенным помидором было колоссальным.

Оторвавшись от разглядывания значка, Алексей Николаевич произнес:

— Будет сде…

Он затих, когда увидел, что губернатора в кабинете уже нет. Через несколько мгновений из большого зала донесся крик:

— Ушел!

Привычный гомон вновь воцарил в полицейском участке. Алексей Николаевич мрачно посмотрел на меня.

— Что я сделал не так? Почему он разозлился? Сидел, хихикал над моими шутками, как ребенок.

— Господин полицмейстер, — сняв свой мундир, я повесил его на вешалку. — Все знают, что эти смешки Беляковского не одобрение шуток. Он к власти шел очень долго, и лизоблюдство было его важным инструментом по достижению целей, как, впрочем, у каждого чиновника. Про смешки Беляковского уже анекдоты ходят. Это всего лишь рефлексы из прошлого. Мне казалось, Вы в курсе.

Чудновский был искренне удивлен услышанному откровению. Он подошел к своему креслу и с громким вздохом в него плюхнулся.

— Да уж, - обреченно произнес Чудновский. — Теперь я лично буду этим заниматься. Выезжать на места, искать улики… С другой стороны, нужно было когда-то начать. Ладно. Будешь мне помогать.

— Так точно! — я радостно встрепенулся. Это было серьезным повышением до должности помощника полицмейстера города, пусть оно и было неформальным. — С чего начнем, Алексей Николаевич?

— А начнем мы, — Чудновский медленно поглаживал свои усы, — С перекуса. Здесь за углом есть хорошая харчевня. Там делают невероятно вкусное турецкое блюдо с баклажанами.

Глава 3

После завтрака в харчевне мы с Чудновским приняли решение осмотреть квартиры жертв “похитителя флатуса”. Теперь так, по инициативе Алексея Николаевича, в следственных документах именовался маньяк. Все утро я пытался переубедить его не делать этого, потому что до конца не было установлено, что преступник охотится именно за кишечными газами. Но Алексей Николаевич был непреклонен. Полицмейстер уверял, что маньяку необходим флатус, но для чего именно, он не знал. Помимо этого, он сразу назвал имя преступника — Тихон Телорез, — что еще сильнее меня возмутило. Не имея убедительных доказательств, лишь единожды увидев его на крыше в полумраке, Чудновский почти “завершил” дело. На мой вопрос, почему же мы не ищем Телореза, он ответил, что не знает, где находится преступник, и придется выслеживать его по немногочисленным зацепкам. Как бы я ни возмущался — удивительно, что полицмейстер позволял мне высказывать свое мнение, — но идти против старшего по званию не позволял служебный этикет. Мной было принято решение потакать недальновидным действиям Чудновского, при этом, по мере поступления к нам в руки улик, параллельно вести правильное по всем академическим нормам расследование, но уже в одиночку.

Повозка остановилась возле дома Зинаиды Проглотовой. Моей задачей было вновь допросить женщину и провести полный обыск квартиры. Благо, Чудновский додумался выписать соответствующий ордер. Алексей Николаевич принял решение отправиться к дому второй жертвы — некоего Калотучикова. Дом находился в паре кварталов от дома Проглотовой, на Белобрусиловской улице.

Покинув повозку, я обратился к полицмейстеру:

— Если будут зацепки, то сразу примчу к вам.

— Да, хорошо, — безразлично ответил Чудновский.

— Знаете, Алексей Николаевич, — я нашел в себе силы вновь попытаться убедить полицмейстера пересмотреть отношение к делу, — У меня большие сомнения, что Телорез причастен к этим преступлениям.

— Хватит, Какушкин! — тут же оборвал меня Чудновский. Он медленно почесал свою грудь и с детской радостью обнаружил забившейся в ногте кусочек баклажана. Не раздумывая, он закинул его в рот и добавил: — Выполняй приказ и не нуди. Поехали!

Поводья громко хлестнули, и повозка покатила по Леворадикальной улице, скрывшись за ближайшим перекрестком.

***

— Вы слышали про Тихона Телореза? — неохотно спросил я у Проглотовой, осматривая мятые газеты на ее прикроватном столике.

— Нет, — ожидаемо ответила женщина, — Не слышала о таком.

— Естественно, — возможно, мой бубнеж показался Проглотовой странным, но я не смог сдержать себя от ехидства в сторону Чудновского.

Квартира женщины была очень бедно обставлена, и осмотр занял не более четверти часа. Я был уверен, что все самое важное мы обнаружили еще день назад, когда явились сюда с полицмейстером по вызову городового.

— Может, Вы замечали незнакомцев, которые ходили возле дома? — зевнув, спросил я женщину и повернулся к ней.

Проглотова замешкалась, поймав на себе мой безразличный взгляд. Она нервно поглаживала свои шершавые руки и, казалось, пыталась придумать убедительный ответ.

— Н-нет, — неуверенно ответила она.

— Вы замешкались, — произнес я и увидел, что Проглотова заволновалась сильнее прежнего. — Кого Вы видели рядом с вашим домой перед происшествием, Зинаида?

— Я… никого не видела, господин полицейский. Честное слово! В нашем квартале каждый друг друга знает, а незнакомцы редко… — Женщина запнулась. — Незнакомцы сюда вообще не заходят.

— Мне кажется, вы что-то замалчиваете.

Проглотова нервно замотала головой и прижала свои руки к груди.

— Я вас уверяю, господин полицейский, что в ту ночь здесь никого не было, кроме меня!

— Вы понимаете, что препятствие следственной работе влечет за собой суровое наказание, Зинаида? — я попытался вытащить “законодательный козырь” следаков из кармана, благодаря которому ломалось немало свидетелей, желавших по той или иной причине путать ход дела.

Но Проглотова была упряма. Она заявила, что все прекрасно понимает, но ничего другого сказать не может. Если Зинаида врала — а я был почти уверен, что это так, — то уперто не желала раскрывать мне дополнительные детали той ночи. Это было подозрительно. Конечно, я мог расколоть ее по методике фельдфебеля Ноготочкина, но у женщины в квартире не было кипятильника, да и мораль не позволяла мне совершить этот низменный поступок. Немного пораскинув мозгами, я решил поспрашивать соседей. Ничего не объяснив Проглотовой, я вышел из квартиры и, пройдя пару метров по улице, постучался в соседний, слегка покосившийся дом. Дожидаясь хозяев, я заметил в мутном окне дома Проглотовой очертания головы хозяйки. “Следит”, — вспыхнула мысль в моей голове. — “Значит, переживает. Что-то тут нечисто”.

Дверь с натужным скрипом отворилась. Ко мне вышла женщина преклонного возраста в сером мешковатом платье.

— Приветствую вас, господин полицейский, — полухрипя, обратилась ко мне женщина. — Что-то стряслось?

— Доброго утра. Я занимаюсь делом о покушении на вашу соседку, Зинаиду Проглотову. Предполагаю, Вы уже наслышаны об этом?

Женщина неуверенно кивнула.

— Хотел бы спросить, не видели ли Вы кого-то подозрительного в тот день?

Женщина невинно поднесла указательный палец к своей иссохшей губе и призадумалась.

— Да, был один человек, — ответила она. — В тот день около девяти вечера я возвращалась с работы вместе с подругой Киркой Мурзиловой — она живет в доме напротив, — и по обычаю мы остановились возле того фонаря, — она указала желтоватым пальцем на ржавый фонарь через дорогу. — Обсуждали последние новости с работы. А нужно рассказывать, что мы обсуждали? Нет? Ну вот перемалываем мы косточки Надьке Брюховой, как вижу, что по улице телепается мужик в подранном сером плаще, да еще и по сторонам так подозрительно оглядывается. Ну мы с Киркой замолчали, отошли от фонаря, чтоб не приметил нас, и начали смотреть. Мужик подошел к дому Зинки, вновь по сторонам глянул, так шустро вытащил руку из кармана и что-то кинул ей в почтовый ящик, что мы чуть было это не проглядели…

— Почтовый ящик? — мне было удивительно это слышать, ведь ничего похожего на ящик для писем возле дома Проглотовой не было.

— Да-да, — затрясла головой женщина. — Кинул и тут же убежал.

— Никакого ящика у Зинаиды мы не находили.

— День назад он там висел, — соседка чуть вышла на крыльцо и указала на дверь дома Проглотовой. — Конечно, у нас часто бывает, что хулиганы сбивают ящики “нюхачей” камнями…

— Каких таких “нюхачей”? — спросил я и чуть ближе подошел к женщине.

— Не поверю, что полицейский про них не знает, — ухмыльнулась женщина, недоверчиво блеснув глазами. — Они постоянно ошиваются возле ее дома. Обычно по одному-два человека. Наркоманы чертовы!

- А что именно они…

К женщине вышел горбатый пожилой мужчина. Он схватил ее за руку и противно гаркнул, обнажив свои редкие гнилые зубы:

— Иди в квартиру! Достаточно с нас проблем!

— Я тут следствие веду! — провожая уходившую в дом женщину, неуверенно ответил я старику. — И вы не имеете права…

— Мне плевать, сопляк! Неси сюда всякие ваши ордера или вызывай в участок, но на виду у всех не расспрашивай мою жену! Не хватало нам еще бед и от этих наркоманов! Всего хорошего!

Дверь перед моим носом визгливо захлопнулась.

Растерянный и возмущенный таким хамским поведением по отношению к сотруднику полиции, я еще с минуту стоял на крыльце и, оправившись, направился к дому Проглотовой.

Зинаиды у окна уже не было. Я неспешно подошел к двери. Соседка Проглотовой была права: на двери сияли четыре маленькие отверстия, расположенные чуть кривоватым квадратом.

Сам ящик должен был лежать неподалеку. Несколько минут я безуспешно пытался найти его возле дома, но, кроме пустых бутылок из-под самогона и раздавленных недокуренных самокруток, найти ничего не удалось. Возможно, городской дворник, подметая улицы, мог просто подобрать и выкинуть ящик. Если это так, то важные улики могли безвозвратно исчезнуть, а дело о маньяке сбавить обороты в самом начале расследования. Но я не собирался сдаваться. Войдя в дом Проглотовой без стука, я прошел в ее комнату и на пороге обомлел, не в силах сдвинуться с места. Изодранная перина кровати была откинута к стене, а Зинаида, стоя на коленях, жадно запихивала себе в рот кипу желтоватых бумаг и конвертов. Делала она это с таким невероятным остервенением, что не замечала, как большая часть листов падала на пол, залитая слюнями.

— Что вы делаете, Проглотова? — ужаснулся я. — Это что за бумаги?

Женщина замерла. Посмотрев на меня безумным взглядом, она рьяно продолжила глотать бумаги. Моя рука тут же полезла в карман за наручниками. Подбежав к Зинаиде, я скрепил одно кольцо наручников на ее запястье, а второе прицепил к железному каркасу кровати. Проглотова будто меня не замечала и с большим безумством попыталась загрести в рот как можно больше желтой макулатуры.

— А ну прекращайте! — попытался я остановить ее властным криком.

Убедившись, что крик не вразумил женщину, я сжал рукой ее нижнюю челюсть и, словно из пасти шаловливой собаки, которая нашла в кустах дохлую мышь и решила устроить себе перекус, попытался извлечь мокрые бумаги изо рта Зинаиды. С большим трудом мне удалось вытащить пережеванные листы, чуть не покалечив свои пальцы. Проглотова остервенело сплюнула лишнюю слюну. Заняв удобную позу на полу, она неожиданно успокоилась и бросила на меня невинный, потухший взгляд.

Недолго думая, я вытащил из нагрудного кармана свисток и дунул в него три раза.

— Через несколько минут здесь будет городовой, — произнес я, принявшись собирать с пола обслюнявленные бумаги и конверты. — Придется вам несколько дней провести в изоляторе, Зинаида.

Присев на угол кровати, я принялся перебирать несостоявшийся обед Проглотовой. Поначалу попадались непримечательные письма, адресованные Проглотовой, пока у меня в руках не оказался конверт, отличающийся от остальных своим коричневым оттенком.

— Вы можете хотя бы при мне не портить воздух? — обратился я к Зинаиде, почувствовав неприятный запах, повисший над кроватью.

— Это не я, — на глазах Проглотовой проступили слезы, и она стыдливо отвернулась в сторону окна, — Это конверт.

Я недоверчиво поднес коричневый конверт к носу. В ту же секунду резкий запах человеческих испражнений ударил в ноздри с оглушительной силой. Приложив огромные усилия, я убедил себя не выбрасывать конверт. Аккуратно его раскрыв, новая волна нечеловеческой, можно сказать, убийственной вони вырвалась на меня, принявшись нещадно душить. В этот же момент Проглотова вновь впала в безумство, озверело потянувшись свободной рукой к коричневому конверту. Я вскочил с кровати, отойдя на безопасное расстояние от обезумевшей женщины. Зинаида истерично извивалась на полу, то и дело выбрасывая свободную руку в мою сторону.

Прикрыв нос воротником мундира, я вытащил из конверта лист желтой бумаги и бегло пробежал глазами по немногочисленным, небрежно нацарапанным дешевыми чернилами буквам.

В коридоре послышались шаги городового, который, зайдя в комнату и увидев развернувшуюся перед ним картину, растерянно посмотрел на меня.

— Проглотову в участок везите, — быстро убрав письмо в карман, возбужденно протараторил я и направился прочь из дома. — И в одиночку ее до приезда полицмейстера.

— А вы куда направляетесь? — крикнул в мне в спину городовой.

— К Алексею Николаевичу! Наконец найдена первая зацепка!

***

На двери дома Калотучикова вместо почтового ящика на меня смотрели четыре маленьких отверстия.

— Зараза, — тихо выругался я и потянул на себя дверь.

Но стоило мне переступить порог дома, как в самой дальней комнате прозвучало три громких выстрела. Трясущейся рукой я потянулся к поясу с кобурой и медленно вытащил оружие. Недолгий путь до комнаты по скрипучим коридорным половицам растянулся на бесконечные минуты, в течение которых, казалось, мне удалось перебрать в голове все варианты дальнейших действий.

Дверь в комнату была слегка приоткрыта. До моих ушей доносилось еле слышное шуршание одежды. Редкими промежутками звучали трескучие щелчки оружейного барабана, заставляя мое взбудораженное сердце биться чаще.

Я решил действовать радикальным способом: дабы сыграть на эффекте неожиданности, что могло поспособствовать мне выйти победителем в надвигающейся перестрелке, высоко задрав ногу, я ударил по двери и со звериным воплем ворвался в комнату, направив дуло револьвера на человека, вальяжно раскинувшегося на ветхой кровати.

— Сдурел?! — привстал с перины Чудновский, испуганно выронив свое оружие. Тут же взяв себя в руки, он лениво облокотился на локти, не утруждаясь встать с кровати.

Несколько долгих секунд я истуканом замер посреди комнаты, держа полицмейстера на мушке и просвечивая его своим растерянным взглядом. Когда глаза привыкли к полумраку, а лицо Чудновского приобрело знакомые очертания, еще слегка трясущимися руками я опустил оружие, бросив на Алексея Николаевича виноватый взгляд.

— К-кто стрелял? — иссохшим голосом спросил я. — Создалось впечатление, что здесь была перестрелка.

— Я стрелял. Было скучно.

В стене позади меня зияло три отверстия, достаточно далеко расположенные друг от друга. Даже в полумраке легко можно было понять, что Чудновский стремился “изобразить” на стене равнобедренный треугольник, но в какой-то момент полицмейстер знатно промахнулся от намеченной воображаемой линии, “создав” разностороннюю фигуру, больше схожую с косой крышей бедняковской хижины. По моим догадкам, это было во время второго выстрела

— Зачем вы так делаете? — мой шок сменился гневом. — А вдруг я бы в Вас выстрелил, не разобравшись?! Вдруг толщина стен была бы в разы тоньше, это ведь нищенская халупа, и Вы могли бы запросто, прострелив эти деревянные доски, попасть в меня! Какое безрассудное и высокомерное поведение с вашей стороны!

— Ты как со мной разговариваешь, щенок! — взревел Чудновский, но продолжил лежать на кровати. — Уж очень много ты себе стал позволять в нашем общении!

— Должен же быть в нашем тандеме голос разума! — после того, как я сгоряча выпалил эти слова, ко мне пришло осознание, что Алексей Николаевич, в лучшем случае, может отстранить меня от следствия, а в худшем — отозвать из полицейского участка с плохой характеристикой.

Но напряженная тишина неестественно долго висела в воздухе, как вдруг полицмейстер спокойно обратился ко мне:

— Чего пришел? Нашел что-нибудь?

— Нашел, — вспомнив, зачем сюда явился, холодно ответил я. — Проглотова прятала от меня это письмо, даже попыталась съесть его, но не вышло. За день до этого, как мне поведала ее соседка, таинственный человек закинул в Зинаидин почтовый ящик конверт… Собственно, я шел сюда, чтобы осмотреть почтовый ящик Калотучикова. Но проблема заключается в том, что на двери я его не обнаружил.

Чудновский громко вздохнул, принявшись накручивать кончики усов. Его глаза суматошно забегали в орбитах, а сильный воздух, который он выпускал из широких ноздрей, натолкнул меня на мысль, что Алексей Николаевич принялся за размышления. Но вдруг, громко щелкнув языком, он спрыгнул на пол и начал, как игривый котенок, что-то искать под кроватью. Читатель этих записок может подумать, что я уже давно должен был свыкнуться с экстравагантным поведением своего начальника и не удивляться этим внезапным эмоциональным порывам полицмейстера, на что я отвечу: для меня Чудновский был и останется в памяти как сумасбродный, не поддающийся никакому пониманию человек. Поэтому его резкие действия и редкие умозаключения, выходившие за пределы всего разумного, на протяжении всего нашего с ним сотрудничества всегда вызывали изумление, которое замещалось раздражением и довольно часто перерастало в гнев.

Из-под кровати, на которой недавно Алексей Николаевич вальяжно отдыхал, полицмейстер вытащил весь истерзанный пулями (и из-за того похожий на дуршлаг) почтовый ящик.

—Это… это вы сделали? — растерянно спросил я, уже зная ответ Чудновского. — Но зачем?

— Это была моя мишень, — невозмутимо ответил полицмейстер.

—А письма? Вы же их изрешетили и лишили нас важных улик!

— Не волнуйся. Мне пришлось их выложить, а то больно срамным запахом пахли. Вон, в ящичке того столика лежат.

В углу стоял маленький письменный стол, который тяжело было заметить в той части комнаты, куда не добирался свет из мутного окошка. Неприятный смрад был слышен уже в метре от стола, но стоило выдвинуть ящик и достать из него нужный конверт, слезы из моих глаз хлынули неконтролируемым ручьем.

— Вот это вонища, — закрывая нос рукой, сказал Чудновский. — У меня так от лука глаза не болят, как от этого конверта. Дай мне его.

Пока Алексей Николаевич вскрывал конверт, я суматошно пытался вытащить из брюк свой носовой платок, предательски забившийся в угол кармана. Наконец, достав платок, я вытер скопившиеся в глазах слезы и посмотрел на полицмейстера. Тот растерянно рассматривал лист бумаги, то и дело вскидывая голову и тяжело выдыхая. В конце концов, Чудновский протянул мне лист, разочарованно добавив:

— Читай сам. Я очки дома забыл.

— “1 ноября. Шесть часов вечера. Трамвай. Коричневый шарф”, — вслух прочитал я.

— И что это такое?

— Условленное место. У Проглотовой было такое же, но стояла другая дата, — ответил я и вытащил из кармана письмо, адресованное Проглотовой. — “16 ноября. Шесть часов вечера. Трамвай. Коричневый шарф”.

— Ага, — закручивая кончик уса, кивнул Чудновский. — Какое сегодня число?

— Если мне не изменяет память, 15 ноября.

— Завтра мой день рождения, — слегка смущенно улыбнулся полицмейстер. — Ты же помнишь?

— Шарф, — бубнил я, пропустив мимо ушей слова Чудновского. — Это знак. Возможно, в нем и будет преступник. Но вот я не могу понять одного: для чего преступнику писать жертвам и встречаться с ними в месте, где куча свидетелей? И почему жертвы сами идут в руки к маньяку? Алексей Николаевич, нам нужно как можно скорее найти такой конверт у первой жертвы маньяка!

Чудновский, явно обиженный моим холодным отношением к его наступавшему дню рождения, сделал вид, будто не понимает, о чем идет речь.

— Алексей Николаевич, нужно езжать как можно скорее!

Театрально засунув нос в палец, полицмейстер шустро ковырнул ноздрю и демонстративно начал разглядывать найденный “клад”, омерзительно повисший на ногте.

— Помню я о Вашем этом…дне! Помню! — я не стал скрывать раздражение, вызванное поведением Чудновского.

Алексей Николаевич, прежде обиженным, вдруг встрепенулся, вытер испачканный палец о брюки и с улыбкой, почти вприпрыжку, направился на улицу.

— Интересно, что мне подарят коллеги? — спросил Алексей Николаевич, когда мы сели в повозку. Именно тогда я впервые раскаялся перед Господом за все свои прегрешения в надежде, что он прекратит праведно истязать меня балабольством Чудновского.

***

Всю дорогу до жилища первой жертвы я рассказывал Чудновскому о произошедшем в доме Проглотовой в мельчайших подробностях. Алексей Николаевич, насупившись, молча крутил кончики своих усов, не проронив ни слова. В такие моменты мне всегда хотелось думать, что он действительно анализирует услышанное, решая, как строить следствие в дальнейшем. Но эта уверенность становилась все меньше, стоило мне лучше узнавать Чудновского.

— Да уж, — выдохнул полицмейстер, когда мы вылезли из повозки. — Телорез стал совершать ошибки, раньше для него это было непозволительно.

— Сомневаюсь, что это он, — лениво ответил я. — Из всех доступных улик ничто на него не указывает. Скорее всего, этот маньяк не из круга наших подозреваемых…

— Интересно, — произнес Чудновский. В этот момент сердце в моей груди подпрыгнуло. Казалось, что Алексей Николаевич наконец-то прислушался ко мне, но радость рассыпалась на тысячи песчинок, когда он добавил: — Тут ящик тоже сорван.

Полицмейстер взглянул на меня. Он заметил, что мое лицо сильно изменилось, но, как всегда, не стал утруждать себя размышлениями о первопричине этой физиологической метаморфозы.

— Не переживай за ящики, — нарочито по-отечески сказал он и неуклюже положил худощавую руку на мое плечо. — Найдем эти письма в доме. Пойдем.

На подступах к двери, Чудновский внезапно остановился, подняв правую руку вверх. Когда я выглянул из-за его плеча и увидел приоткрытую дверь дома, мое сердцебиение заметно участилось. Судя по лежащему на пороге замку, неизвестные не церемонились со взломом, просто выбив дверь. Честно говоря, дом одиноко стоял на отшибе города, что исключало лишних свидетелей и какую-либо аккуратность, присущую профессиональным домушникам, чего от неизвестных явно ждать не стоило.

Чудновский вытащил из кобуры револьвер, едва заметным кивком приказал мне сделать то же самое и аккуратно, без лишних звуков, приоткрыл дверь жилища.

В доме стояла гробовая тишина, и, казалось, если замереть на месте, можно было услышать, как пыль танцует в одиноких коридорах.

—Из кухни пахнет гарью, — прошептал полицмейстер. — Возможно, кто-то жарил баклажаны. Ты иди в ту комнату, я проверю кухню.

“Надоел со своими баклажанами”, — думал я, когда осматривал маленькую комнатушку, в которой едва хватало место для кровати. — “Готов поставить 10 рублей, что он думал о лепешке с баклажанами, когда я рассказывал о Проглотовой. Ну что за человек…”

В комнате нечего было искать. Развернувшись, я вышел в коридор и увидел Чудновского, который тряс рукой, подзывая меня к себе.

— Что там? — громко прошипел я.

В ответ Алексей Николаевич интенсивнее задергал рукой. Я не рассчитывал, что полицмейстер покажет мне нечто важное, скорее всего, он обнаружил на полу обгоревший баклажан, о чем спешил со мной поделиться. В пользу этой теории говорила реакция полицмейстера: найди он случайный труп нищего, который мог занять это жилище, заметь коричневый конверт, необходимый в следствии, или будь в кухне хоть что-то важное, Алексей Николаевич, несмотря на некоторые недостатки в его мышлении, напрямую мог мне все это рассказать. Сейчас же я наблюдал за нелепыми движениями рук полицмейстера и натянутой на его лицо дурацкой улыбкой. Все походило на готовящийся для меня розыгрыш и выглядело неуместно.

— Что там? — Уже громко повторил я вопрос.

Быстро нанеся указательным пальцем несколько ударов по кончику своего носа, Чудновский подбежал ко мне, взял за рукав мундира и потащил в кухню.

— Да вы можете успокоиться! Сейчас не время для эт…

Я оборвался на полуслове, когда увидел крупную спину неизвестного человека, который, согнувшись у маленькой печки-времянки, засовывал в ее маленькую пасть кучу бумаг и конвертов. Возле ног неизвестного лежал сорванный почтовый ящик. По случайному стечению обстоятельств, мы успели застать злоумышленника до того момента, когда тот успел бы поджечь улики.

— Сидеть! — неожиданно для себя взревел я, направив револьвер в спину незнакомца. В тот момент для меня было не важно, что приказ прозвучал нелепо. Я мимолетно взглянул на свои руки и постарался унять обуявшую их дрожь, что обернулось полным провалом.

Не проявив никакого интереса к моим словам, неизвестный продолжал трамбовать печку почтовой макулатурой.

— Руки вверх! — наконец крикнул Чудновский и наставил пистолет на незнакомца.

Неизвестный, казалось, нас не слышал или же намеренно вел игру и готовился к нападению. Готовый отвесить ему пинка, я слегка отвел назад левую ногу, как вдруг незнакомец неряшливо посмотрел на нас и в ту же секунду вскочил на ноги, повернувшись телом.

— Кто такой? — взволнованно обратился к нему Чудновский, и по его телу пробежала дрожь. То ли он испугался, то ли ему стало холодно из-за ворвавшегося через огромное окно сквозняка, понять я так и не смог.

Неизвестный растерянно смотрел своими вороньими глазами-бусинками на Чудновского, иногда пугливо бросая взгляд в мою сторону. В тот напряженный момент я заметил, что лицо незнакомца сильно контрастировало с его крупным телом: его крохотные глазки были близко расположены друг к другу, и лишь хлипкая переносица, казалось, была барьером, который не давал им сблизиться; длинный тонкий нос почти дотягивался до верхней губы, скрытой под густыми рыжими усами; впалые щеки и овальный подбородок будто отрицали агрессивную натуру этого человека. Но массивное тело незнакомца так и кричало об опасности, которую он в себе нес.

Во всех этих стремительных рассуждениях я проглядел, как у неизвестного в руке появилась ржавая кочерга. Он стремительно, слегка занеся ее вверх, ударил по моей руке, выбив из рук револьвер. Почувствовав резкую боль, я с криком согнулся пополам, прижав покалеченную конечность к груди. Чудновский несколько секунд с открытым ртом смотрел на меня, пока не прозрел и два раза пальнул в сторону незнакомца, неожиданно промахнувшись. За выстрелами последовали три глухих щелчка. Я не удивился тому, что Алексей Николаевич не удосужился перезарядить револьвер перед нашей вылазкой. Громила быстро понял, в чем дело, и, вероятно, почувствовал, что инициатива с его стороны. Он попытался выбить оружие из рук полицмейстера, но тот, оступившись, всем телом полетел в сторону от напавшего и, попытавшись устоять на ногах, схватился за кочергу. Озверевший громила попытался ее вырвать из рук Чудновского, но полицмейстер всем своим весом потянул инструмент на себя, чего неизвестный явно не ожидал, и оба неуклюже повалились на пол. Несмотря на сильный удар затылком о половицы, полицмейстер не выпустил из руки кочергу. Он медленно направил ствол револьвера на голову незнакомца. Прозвучал гулкий хлопок, от которого у меня в ушах тихо зазвенело. Оглянувшись на незнакомца, я удивился, что тот не шелохнулся. По чуть подпаленным локонам стало понятно, что пуля просвистела рядом с его ухом, но громилу, казалось, даже не оглушило. Сквозь обжигающую боль я начал искать выбитый из рук револьвер, пытаясь не терять из поля зрения развернувшуюся борьбу. Неизвестный заметил мое движение и попытался сломать руку Чудновского, в которой тот держал оружие. Алексей Николаевич почувствовал, как крепкие пальцы громилы капканом вцепились в его кисть. Полицмейстер змеей завертелся на полу, но ему не хватало сил, чтобы высвободиться из крепкой хватки незнакомца. Когда терпеть было невозможно, Чудновский дернул голову в сторону лица громилы и попытался зубами вцепиться в длинный нос противника. Послышался глухой удар. Когда я обернулся, то увидел, что Чудновский лежал на полу, держась руками за нос, а громилы уже не было в помещении. Оконные ставни горько скрипели.

Забыв про оружие, я подбежал к окну и успел лишь проводить взглядом убегающую в густой лес огромную фигуру неизвестного.

— Вот же гад! — крикнул я и повернулся к Чудновскому. — Почему вы его раньше не схватили? Обязательно было меня звать?

— Ты видел какой он здоровый?! — невнятно прогнусавил Алексей Николаевич, поднявшись с пола. Он, качаясь, подошел к печи, открыл дверцу и достал лист бумаги. Оторвав пару небольших кусочков, полицмейстер медленно скрутил их в два шарика и щурившись от боли засунул в обе ноздри. Я не успел его остановить и напомнить, что то могли быть важные улики.

— Да помог бы я Вам сразу! — кричал я, пытаясь вытащить из-под стола свой револьвер.

— Толку-то? Все равно упустили…

— Вот же… — я посмотрел на Чудновского. — Мы упустили, возможно, самую главную зацепку… Из-за Вас!

— Да я ж знаю убийцу, — прогнусавил полицмейстер.

— Телорез?

Чудновский кивнул.

— Как же Вы мне надоели, Алексей Николаевич! — у меня была возможность укротить свой гнев, но накопившаяся эмоциональное истощение от Чудновского и жгучая боль в руке лишь усилили злобу, сопротивляться которой я не желал. — Ничто не указывает на этого Вашего Телореза! Ничто! Он появился один раз, на крыше, в темноте, и я ох как сомневаюсь, что Вы были способны его разглядеть! Тот громила и был преступником! Он пытался замести за собой все улики, а Вы… Вы его упустили!!!

— Я видел Телореза на крыше! Я узнаю его силуэт из множества силуэтов в этом городе! В этой стране! В этом мире! И… и… и я приказываю тебе замолчать и уважительнее относиться к своему начальству!

— Вы глупец! — вдруг вырвалось из моего рта оскорбление, заставившее меня тут же стушеваться.

— Но зато я не ношу дурацкую бородку! — задрав подбородок, издевательски ответил Чудновский.

Я смятенно провел двумя пальцами по своей редкой бородке. Росла она тяжело и долго, с частыми проплешинами, лишь на кончике подбородка, но, несмотря на это, бородка мне была дорога, и я верил, что из нее может вырастить нечто большее, чем подростковый пучок недавнего студента.

Я кинул на Чудновского презрительный взгляд и принялся осматривать кухню.

Алексей Николаевич пару минут стоял, рассматривая меня, как вдруг произнес:

— Мне в туалет нужно.

Не утруждая себя обернуться к полицмейстеру, я услышал, как за моей спиной скрипнули оконные ставни. Судя по всему, Чудновский не утруждал себя поиском нужника, решив справить нужду под окном. Я старался не обращать на выходки полицмейстера внимания и принялся рыться в обгорелых останках писем. Время шло, а Чудновский до сих пор не вернулся. Когда двадцатая минута после его отхода была на исходе, я решил подойти к окну. Развернувшаяся под окном картина могла удивить случайного человека, не знающего, что из себя представляет Алексей Николаевич, но я, досыта наевшийся глупостями Чудновского, не нашел ничего странного в действиях моего начальника. Стоя на четвереньках, он уткнулся носом в землю и внимательно разглядывал след от ботинок бежавшего громилы. Четверть минуты я неподвижно стоял у окна, наблюдая, как полицмейстер переползает от одного следа к другому, пытаясь докопаться до истины, которой, по моему разумению, там не было. Почувствовав, что моя покалеченная кисть распухла, а боль не намеревалась уходить, я обратился к Чудновскому:

— Нам пора идти. Громила сжег все улики, и мы попросту теряем здесь время. Лучше вернуться в участок и поговорить с Проглотовой, может быть, она наведет нас на правильный след.

Глава 4

В участок мы приехали, не проронив по пути ни слова. Чудновский был на меня обижен. Он выражал свое недовольство, всю дорогу с напускным интересом разглядывая городские улицы. С детской наигранностью полицмейстер проводил взглядом памятник военачальнику Антонио Репнику. Репник кланялся городским прохожим, манерно раскинул руки в стороны и с ехидным прищуром глядел куда-то вдаль. Несмотря на то, что памятник был искусно выточен из гранита, его расположение между торговой лавкой, где продавали табак низкого качества, и питейным заведением сомнительной репутации вызывали у меня негативные эмоции. Несмотря на лживые слухи — которые с удовольствием плодили коммунисты, — про некомпетентность Репника, в частности про то, что немцы буквально купили у него вынужденный мир за “сигары и синьку”, я не отрицал вклад военачальника в победное сражение при Вирархенене в период войны с немцами в 1860-х годах. А расположение памятника словно подтверждало лукавые байки, тем самым насмехаясь над Репником. Было ли то сделано намеренно или же случайно — во что я никак не хотел верить, — но тем самым власти Люберска закрепили дурной слух и не попытались предпринять попыток перенести памятник в другое место.

По прибытии в участок молча покинул повозку, не дожидаясь меня. В свою очередь я не имел никакого желания общаться с Чудновским, но и не стремился усугубить возникший конфликт, молча следуя за полицмейстером.

Алексей Николаевич тяжело пересекал огромный зал участка, погруженный в свои думы. Чуть было он не столкнулся с женщиной, неспешно подметающей пол помещения. Когда она возникла перед ним, Чудновский рассеянно произнес:

— Езжайте на Калининскую улицу, 28. На окраине увидите старую хижину. Возьмите с собой пару человек и оцепите дом для следственных мероприятий! — полицмейстер намеренно понизил тембр своего голоса, что звучало неестественно и больше роднило его с актером-любителем из провинциального театра, нежели с грозным представителем правосудия. — К завтрашнему утру предоставьте мне ответ!

Уборщица растерянно проводила Чудновского взглядом и взглянула на меня в надежде получить объяснение случившемуся.

— Не беспокойтесь и занимайтесь своим делом. Алексей Николаевич сегодня не в духе, — успокоил я женщину, неловко положив свою руку ей на плечо. Повернув голову в сторону городничего Самойлова, стоявшего неподалеку, я крикнул: — Вячеслав Петрович, Чудновский попросил Вас заняться домом на Калининской улице, 28. Проведите следственные мероприятия, положенные по должностной инструкции.

Самойлов устало кивнул головой, а я быстрым шагом направился в одиночную тюремную камеру, находившуюся в подвале участка.

Спустившись по длинной витиеватой лестнице, я оказался в полутемном помещении со спертым воздухом. В углу холодного подвала стояла небольшая клетка, в которой сидела поникшая Проглотова. Вокруг клетки стоял неприятный запах, который испускает человеческое тело, забывшее о гигиене.

Чудновский со сложенными на груди руками молча смотрел на женщину, явно ожидая, что она первая начнет диалог. Глаза Проглотовой зловеще поблескивали в темноте. Подойдя ближе, я заметил, что она сидит на полу, обхватив трясущиеся ноги своими высохшими руками, на которых я разглядел увечья, нанесенные, по видимости, самой же Проглотовой. С нашей прошлой встречи внешний облик Зинаиды изменился не в лучшую сторону: глаза сильно впали, волосы на голове поредели, и можно было заметить, что местами они вырваны с корнем. Видимо, физическое состояние женщины говорило и о ее психическом состоянии.

Проглотова медленно встала на ноги и без единого звука прыгнула на решетку, обнажив свои редкие зубы.

Чудновский отпрянул назад, схватившись рукой за висевшую на поясе кобуру.

— Несмотря на то, что я весьма привлекательный мужчина, — успокоившись, обратился он к женщине, — это не дает вам право вести себя, как дикарка, и прыгать на решетку!

Я старался пропускать мимо ушей все сказанное Чудновским, и, вытащив из кармана тот самый зловонный конверт, найденный в доме Проглотовой, я аккуратно подошел к женщине. Учуявшая запах конверта женщина медленно слезла с решетки и, умоляюще взглянув, как кошка, желающая, чтобы ее покормили, подошла ко мне.

— Что за дата указана в этом письме, Зинаида? — мягко спросил я.

Проглотова ласково улыбнулась. Желтым ногтем она кокетливо провела по ржавой решетке, аккуратно протягивая руку в мою сторону. Я чуть было не попался на ее уловку, готовый услышать ответ на поставленный вопрос. Но стоило мне на мгновение расслабиться, женщина свирепо прильнула головой к клетке и попыталась вырвать из моих рук конверт, который едва коснулся ее пальцев.

— Дай сюда! — завопила Проглотова.

— Ух ты, — удивился Чудновский и вопросительно посмотрел на меня. — Наркоманка? Запах нужника нравится?

Я молча достал из конверта письмо и, откинув измятый лист в сторону, аккуратно потряс конвертом рядом с носом Проглотовой, что вновь вызвало у нее приступ вожделенного гнева.

— Письмо ей неинтересно, — не глядя на полицмейстера произнес я. — Дело действительно в запахе. Зинаида, у меня к Вам деловое предложение.

Женщина подняла на меня свой стеклянно-мутный взор.

— Давайте так: если Вы расскажите, что это за письмо, от кого Вы его получили и зачем, то этот конверт будет Ваш.

— А если я не захочу вам помогать? — ехидно улыбнулась Проглотова.

— Тогда конверт будет уничтожен, а Вы просидите здесь до тех пор, пока мы не раскроем дело. Благо, возможность держать Вас здесь у нас имеется, - произнес Чудновский.

Зинаида некоторое время беспокойным взглядом осматривала камеру, пока не остановила взор на конверте.

— Согласна, — сдавленно ответила она.

Надорвав уголок конверта, я кинул маленький кусочек в клетку. Проглотова истерично проползла на коленях по грязному полу, дрожащими пальцами подняла брошенный кусок и, поднеся его к носу, вожделенно втянула в себя противный запах.

— Хорошее начало, — сказал я. — Зинаида, скажите, что написано в письме?

— Время и условное место, — голос женщины звучал умиротворенно.

— Для чего? Что Вы делаете в этом условном месте?

— Нюхаем.

— Что нюхаете? — вмешался в диалог Чудновский.

— Запах.

— Какой запах? — не унимался полицмейстер.

— Ясно какой! — раздраженно ответил я Чудновскому. — Коричневый шарф — для чего он? Это тоже нечто условленное?

Проглотова кивнула.

— Мы являемся в назначенное место, находим по этому шарфу нужного человека. Не привлекая внимания, вплотную к нему подходим, и он… кхм, — женщина замялась, явно готовясь произнести нечто возмутительное, не принятое не только в высшем обществе, но и среди бедняков. — Пускает газы… Господи, как мне стыдно об этом говорить!

Зинаида закрыла лицо руками. В этот момент мне стало жаль эту павшую, бедную женщину. Оторвав еще один кусочек от конверта, я протянул его Проглотовой.

— Мы вкладываем деньги в карман его пальто, — затянувшись, продолжила она. — А сами… получаем полуминутное удовольствие.

— Как это так? — удивился Чудновский. — Газ же разлетается по воздуху. Как ваш “условщик” концентрирует вонь в одном месте?

— Мы засовываем голову в его пальто, а он нас…

— Она говорит ересь, — Чудновский всплеснул руками. — В том же трамвае есть люди, и никому это не кажется странным?

— В переполненном транспорте никто не обращает на тебя внимание, да и делает он это очень искусно, — ответила Зинаида, ехидно сверкнув оставшимися зубами.

— Так для чего вы встречаетесь с незнакомцами, если можете собраться дома, в кругу, так сказать, единомышленников, и нанюхаться этой гадостью? У людей в шарфах какой-то особенный запах? — спросил я.

— Именно, — ответила женщина. — Но, знаете, я позабыла, чем уникален их запах. Давно я здесь сижу, в темноте и вони. Совсем память ослабла.

Она хитро посмотрела в мои глаза и перевела взор на конверт. Очевидный намек не прошел мимо меня.

— Не могу точно сказать, в чем их секрет, — продолжила Проглотова, после того, как вдохнула запах очередного протянутого мной конвертного кусочка, — Но я слышала, что их желудки обкалывают какой-то бурдой со сложными учеными названиями. И вот эта приблуда чего-то там меняет внутри тела, и получается то, что мы нюхаем. И, знаете, это берет лучше всякого опиума… да и дешевле всего, что имеется на рынке.

— Они превращают город в притон, — бормотал Чудновский. — Если он дешевый, значит, по карману беднякам. Если губернатор узнает об этом…

— Сейчас не об этом, — оборвал я полицмейстера и вновь обратился к Проглотовой: — Кто разносит эти письма? Вы знаете, что это за люди?

— Понятия не имею. Был случай, когда столкнулась с одним, когда он засовывал конверт в мой ящик. Калека попался: без одного глаза, с тремя пальцами на левой руке. Меня увидел и смылся. Спросила потом у своих, они тоже пару раз видели посыльных. И у всех чего-то не хватало: то руки, то носа, а к кому-то вообще… без ног прикатывали!

— А глухие могут быть в числе посыльных? — Чудновский ближе подошел к клетке.

— Думаю, да, — после короткой паузы ответила Зинаида.

— Глухие? — спросил я, не совсем понимая, для чего Алексей Николаевич выделил определенный вид увечья.

— Да, — резко ответил он. — Тот громила был глухим.

— Как же вы это поняли? — спросил я, не скрывая язвительный тон.

— Чему вас только в этих полицейских школах учат? — Чудновский погладил свои усы. — Он не слышал, как я вошел в комнату, не обращал внимания на наши приказы, и самое главное — громила никак не отреагировал на прозвучавший рядом с его ухом выстрел.

Я был удивлен. Все то время, которое мы с Чудновским проводили вместе, он, казалось, всеми способами убеждал меня в своей некомпетентности, недальновидности и беспросветной глупости. Было ли такое отношение к полицмейстеру справедливым? Тогда я считал, что да. Однако сейчас, спустя много лет после того дела, когда связь с Чудновским уже потеряна навсегда и из-под моего пера выходят эти строки, я понимаю, что был несправедлив к Алексею Николаевичу. Жаль, что подобные осознания, покрытые пеленой стыда по себе прошлому и тому, как несправедливо ты поступал с человеком, желавшем тебе только хорошее, приходят спустя долгие годы. Но тогда негативное отношение к Чудновскому, как мне казалось, было обоснованным, и в редкие моменты его детективного прозрения я искренне, без ехидства, удивлялся.

— А где у нас могут обитать такие люди, как не в цирке! — продолжил Чудновский. — Цыган, заведующий Люберским цирком, недавно вернулся со своей ватагой обратно в город, и уже дает здесь представления. Думаю, нужно отправиться к нему.

Кинув остатки конверта Проглотовой, я поправил мундир и посмотрел на Алексея Николаевича. Он самодовольно крутил кончики усов, вновь вызвав у меня легкое раздражение.

— Мы идем? — спросил я.

— А больше вопросов у тебя к ней нет?

— Больше нет.

— Ну чего ждем? Вперед!

Чудновский сквозняком помчался вверх по лестнице, да так быстро, что, поднявшись в большой зал, я увидел его направляющимся к выходу, когда я сам только переступил последнюю ступеньку лестницы.

— Я в цирк! — крикнул он, проходя мимо уборщицы, вновь оставив ту в смятении.

***

Не отъехав от участка и полверсты, Чудновский попросил кучера остановиться у харчевни. Я не стал возражать, ибо тоже был голоден и небольшой перекус шел только на пользу.

Чудновский, как и всегда, заказал турецкое блюдо с баклажанами, которое все в городе называли коротко — бок. По легенде владельца харчевни, турок, проездом оказавшийся в Люберске, посетил данное заведение и любезно поделился рецептом этого яства. И когда повар приготовил и подал его иностранному гостю, тот громко воскликнул: «Бок!» Отсюда и пошло название блюда.

Раньше я не задавался вопросом о том, откуда турецкая еда появилась в нашей русской харчевне. К тому же выглядела она достаточно неаппетитно: в пшеничную лепешку были завернуты кусочки помидоров, огурцов, мелко нарезанная капуста и крупные кольца баклажанов; все месиво заливали жидкой сметаной, судя по всему, разбавленной водой. Будучи студентом, мне доводилось бывать в бедных заведениях, в которых из-за скудных запасов бодяжили с водой не только сметану и алкоголь, но и коровье молоко. Поэтому пробовать сие “заморское кушанье” у меня не было никакого желания. Чего не скажешь о Чудновском: как голодный пес, он в три укуса уплел скрученную лепешку, и тут же потребовал добавки.

Несмотря на пришедшую промозглую осень с участившимися дождями и нарастающим холодом, я попивал холодный квас, поедая толченый картофель с овощами. Меню харчевни было редкостной дрянью и мой выбор оказался самым приемлемым из всего предоставленного харчевней ассортимента.

— Может, уже отправимся к Цыгану? — подперев щеку рукой, обратился я к Чудновскому, ожидая, когда тот закончит уплетать четвертую порцию турецкого яства. Свой обед мне удалось одолеть не без легкого отвращения за четверть часа, а последующие полчаса пришлось молча ждать, когда полицмейстер закончит прием пищи.

— Дай мне покушать, Какушкин, — ответил Алексей Николаевич и вдруг замер, вцепившись в меня своим полупотерянным взглядом. Громко сглотнув вставшее поперек горла турецкое месиво, он добавил: — Почему ты ко мне плохо относишься?

Вопрос застал меня врасплох. Не могу сказать, что не планировал когда-нибудь обсудить наши с Чудновским отношения. Рано или поздно накал неприязни к полицмейстеру мог достигнуть той точки невозврата, когда, позабыв о всех последствиях, я готов был все ему высказать и, возможно, подкрепить сказанное звонкой оплеухой. Но я не был готов обсуждать наши недомолвки в дешевой харчевне и, что немаловажно, с подачи самого Чудновского. Сейчас разговор об этом стоило опустить, тем самым закинув неминуемые разборки в дальний ящик, но в тот момент что-то щелкнуло в голове, заставив меня думать, что любое отмалчивание сравнимо с безоговорочной капитуляцией, выдававшей мой страх перед прямым столкновением с собственной искренностью.

— Просто… я умнее Вас, — после непродолжительной паузы последовал мой ответ. — У меня за плечами оконченная с отличием Санкт-Петербургская полицейская школа, я не спешу с пустыми обвинениями, а пытаюсь собрать все доказательства и выйти на след преступника, а Вы… делаете вид, что работаете. Заставляете квартиру пыльными башнями из старых дел, чтобы убедить себя и случайных гостей в своей работоспособности, с важным видом рассматриваете места преступления, упуская важные детали, строите дурацкие предположения, ничем не подкрепленные… Да Вы свою кашу из овощей в лепешке уплетаете с большим удовольствием, чем расследуете дела. Простите меня, но я сомневаюсь, что Вы имеете даже малейшее представление о полицейской системе и законах нашей страны. Как по мне, в должности полицмейстера Вы оказались совершенно случайно, и то потому, что это выгодно, в первую очередь, губернатору. Каждый бродяга знает, что в этом городе губернатор — закон. И он ставит себя выше законов государства; закрывает глаза на преступные картели, расплодившиеся в Люберске за все годы его управления. Картели, которые платят дань Беляковскому, чтобы тот не замечал их грязных делишек в городе. И Вы, сами того не понимая, хорошо его прикрываете своей некомпетентностью и глупостью.

Мы долго сидели, не проронив ни слова. Капли разбавленной сметаны ручьем текли по руке Чудновского, скрываясь в широком рукаве его мундира. Когда Алексей Николаевич пришел в себя, мне казалось, он молча встанет и покинет харчевню, а наутро я услышу, что отправляюсь обратно в Петербург. Но я удивился, когда он отложил недоеденный сверток лепешки, достал из нагрудного кармана платок, и протирая запачканную руку, обратился ко мне:

— Помнится, как ты пытался найти обо мне информацию в участковом архиве, Какушкин. Скажу, что не ты один такой любопытный. Каждый вчерашний “студентик”, приезжающий после полицейских школ к нам, хотел узнать мой путь к этой должности. Но, знай ты, чем был этот город десять лет назад, возможно, любопытство твое в разы бы поумерилось. Правда, я не хотел быть полицмейстером. Это вышло абсолютно случайно. За моей спиной нет ни армии, ни полицейской школы. Я отучился полные три класса в местной школе и после из-за бедственного положения моей семьи принялся изучать сапожное дело. В то время Люберск истязала преступная лихорадка. Людей на улицах почти не было, все боялись высовываться из домов, и только нужда в заработке заставляла горожан покидать жилища на свой страх и риск. Насколько все было плохо, красноречиво описывает статистика смертности сотрудников уездной полиции тех лет: в день стабильно убивали одного служащего. У граждан не осталось хоть какой-то государственной охраны. И тогда губернатор издал указ, обязывающий привлекать любого физически крепкого мужчину к охране правопорядка. Так, в один из дней, когда я шел по улице города к своему мастеру на очередной практический урок, в переулке меня выхватил забитый городовой, отвел в участок и принудительно заставил подписать бумагу, после чего я стал работать в полиции. Меня уверили, когда в городе наступит порядок и люди не будут бояться идти работать в правоохранительные органы, я смогу вернуться к своей обычной жизни и ремонтировать сапоги. Оклад платили меньше, чем я бы зарабатывал сапожником, но этого хватало на пропитание для семьи. Я начинал привыкать к новой деятельности, но спустя три месяца работы произошло первое покушение на тогдашнего полицмейстера. Некий бродяга подкараулил его у дома и несколько раз ткнул ножом в сердце. На место старого полицмейстера из столицы прислали нового. Но и его хлопнули через неделю. Потом, на место того, поставили другого. И тот прожил всего несколько дней. После того, как четвертого полицмейстера убили, губернатору дали понять, что больше не будут тратить столичные кадры на урегулирование беспредела в городе, и заставили Беляковского решать проблему самостоятельно. Губернатор начал самолично назначать полицмейстера из действующих сотрудников нашего участка, — Чудновский задумчиво посмотрел в окно и помолчав, продолжил: — Конечно, никто не хотел быть убитым через неделю, даже в таком высоком чине. И я не хотел. Но так вышло, что матерые служащие из нашего участка решили выставить на убой молодняк. Самым молодым оказался я. Под предлогом повышения оклада меня отвезли к губернатору. Предполагаю, что тот был в курсе данного обмана и осознанно принял участие в этом заговоре. И представь мое состояние, когда я, молодой городовой, еду к Беляковскому, где тот лично будет объявлять мне о повышении оклада, а в итоге, поставив свою подпись на очередной бюрократической бумажке, я узнаю, что стал самым молодым полицмейстером в истории государства. Да, тогда я был глуп, чтобы понять, что губернаторы не сходят со своего божественного пьедестала, чтобы подписать бумаги о повышении оклада какому-то городовому. Как бы то ни было, но с того дня я и занимаю эту должность. Было ли на меня покушение? Было. И я даже выжил. Но, как оказалось, стоило один раз дать сопротивление нападавшему, как покушения внезапно прекратились. По случайному стечению обстоятельств мы выяснили, что за убийствами прошлых полицмейстеров стоял один человек… Местный выпивоха, который в ночи, порядком поднабравшись синьки, принимал полицмейстеров за свою бывшую жену, ушедшую от него к местному купцу. Помню, как он плакался нам, что принимал блестевшие в ночи жетоны за брошь, которая была на свадебном платье жены во время их бракосочетания. Мы тогда еще задумались, что со стороны губернатора было глупо выдавать полицмейстерам служебное жилье в одном и том же доме. Именно на пороге квартиры, где я сейчас живу, были убиты прошлые полицмейстеры. Может быть, будь губернатор рассудительнее, мы бы избежали такого большого количества жертв, — Чудновский остановился и, сузив глаза, посмотрел на мое лицо, которое исказилось в бесконечном удивлении от услышанного. — Вижу, ты мне не веришь, — продолжил он. — Тогда можешь сам спросить у того бедолаги, он у нас в участке писарем работает. Фамилия - Будраков. Так вот, подходя к кульминации моей истории. Тот инцидент с убийствами полицмейстеров, стал моим первым раскрытым делом. Беляковскый лично выписал мне премию, и я зарядился мотивацией расправиться с преступностью в этом городе. Да, я не стал уходить с этой должности, не стал мстить сотрудникам и ненавидеть губернатора, потому что сосредоточился на более праведной цели — помощи обычным людям. К твоему вниманию, за последние шесть лет преступность в Люберске снизилась до нуля, и об этом даже писали в столичных газетах. Да, я случайно оказался на этой должности, но так ли я бесполезен, как ты говоришь, Какушкин, — большой вопрос!

Махнув рукой, Чудновский встал и вышел из харчевни. А я потерянным взглядом смотрел ему в спину, пытаясь осознать сказанное полицмейстером. Я уже сомневался, стоило ли говорить Алексею Николаевичу, что данные о снижении преступности в городе — грамотная фальсификация губернатора, направлявшего в столицу сильно откорректированные отчеты, о чем писали все оппозиционные издания Санкт-Петербурга. Сейчас у меня не было желания разрушать мнимый авторитет Чудновского, который он себе приписывал. Особенно если учитывать, что люди до сих пор с опаской ходили по улицам Люберска. Моральная очная ставка с полицмейстером потерпела фиаско, оставив меня в полном недоумении и растерянности. В таком подбитом эмоциональном состоянии я сел в повозку рядом с Чудновским, и мы отправились за город в уже привычном безмолвии.

Глава 5

Я был наслышан о Цыгане. Кто это такой и какая репутация за ним тянется, мне, если так можно сказать, посчастливилось узнать в нашем участке, когда одного из его циркачей, с группой рассерженных алкашей, привели под руки городовые, разнимавшие потасовку в харчевне, виновником которой стал подопечный Цыгана. Задержанный оказался нерадивым фокусником, пытавшемся разуть местных алкоголиков нелепым представлением с исчезновением монет, которые он брал у завсегдатаев харчевни и виртуозно якобы растворял в воздухе, между тем ловко скидывая медяки в свой рукав. У одного из алкоголиков глаз оказался, если не алмазом, то кристально чистым стеклышком, которым он заприметил обман. А дальше все пошло по банальному, будто из бульварного чтива, сюжету: обманутые принялись выражать свое возмущение стертыми кулаками. Уже в участке я застал ленивый допрос фокусника, в ходе которого тот излил душу, что сучья жизнь заставила идти на обман: хозяин не желал выплачивать полную сумму гонорара, ссылаясь на то, что содержать цирк становится все дороже, и приходящие издержки с каждым днем лишь возрастают. На возмущение труппы он коротко отвечал “хотите больше денег — вертитесь”. Уже тогда я почувствовал сильную неприязнь к Цыгану, чуть ли не бросавшему своих подчиненных на волю судьбы. Когда фокусника отпустили, я расспросил городового про Цыгана и получил весьма скудное его жизнеописание. За кличкой Цыган скрывался вполне русский мужчина Микола Коськевич. Такое прозвище он получил сугубо из-за внешнего сходства с местными цыганами, которые промышляли мелким хулиганством в Люберске. Он десять лет выступал в цирке своего отца в роли силача. Цыган не был тем артистом, ради которого люди были готовы приходить на представления, но свою долю славы среди местных мальчишек и женщин в возрасте Микола имел. На 62 году жизни отец Цыгана умер во сне, но смерть явилась тому не в облике старой женщины с косой, а в виде ручной мартышки, заснувшей на лице старика. После кончины родителя, Микола безоговорочно занял его место, взяв под управление дело всей жизни отца. Большего о Цыгане мне не поведали.

***

Еще не покинув черту города, вдалеке можно было увидеть праздничный свет, будто исходивший из самого сердца цирка. Он играюче зазывал случайных городских зевак и нерадивых детей, желавших узреть бородатую женщину или неестественно маленького мужчину, готового на потеху публике прыгнуть через огненное кольцо.

Цирк развернули в паре километров от города. На ровной пустоши неуверенно стоял огромный шатер, то и дело пробиваемый легкой дрожью, стоило мимо пробежать резвому ветру. В сравнении с ним маленькие шатры, щедро рассыпанные вокруг старшего брата, казались невозмутимыми, лишь успокаивающе пошептывая разноцветными одеждами.

— Давно я в цирке не бывал, — пытаясь перекричать разудалую музыку, произнес Чудновский. — Если память не изменяет, с того самого момента, случившегося пять лет назад… Хе-хе… Да-а-а-а, — Полицмейстер то и дело косился на меня, желая увидеть в моем выражении лица заинтересованность, но я был погружен в собственные мысли, прокручивая в голове разговор в харчевне. — Мы тогда ловили обезумевших мартышек, заполонивших весь город, — продолжал он. — Они чуть было не захватили власть в Люберске, и Беляковскый поймал удобный момент, чтобы сбежать из города, опасаясь мартышевских репрессий в случае успешного переворота. Помощь Миколы тогда оказалась как раз кстати.

Я, судя по легкому тону общения, сделал вывод, что Чудновский пытался сгладить углы после неприятной беседы и сам уже отпустил ситуацию. Я же пытался понять, как проиграл ему в никчемной полемике, имея в своем арсенале острый ум и убедительные аргументы.

— Послушай, Какушкин, — обратился ко мне полицмейстер, остановив рукой. — Я понимаю, что тебе стыдно за произнесенные в харчевне слова, и признаюсь, что мне было обидно слышать все это, но сейчас бы заняться делом, а после, как все закончится, пропустить по кружечке холодного пива? Согласен со мной?

Умел Чудновский вызвать смятение, но, к большому удивлению, истинность его слов привела меня в чувство, заставив пустить умственную силу на решение текущих задач, а найти ответы на волнующие меня вопросы я решил чуть позже. Выдохнув, я пожал протянутую руку Чудновского.

— Смотри, — улыбнулся Алексей Николаевич и показал на мальчика с огромным горбом на спине, неуверенно бродившего между шатрами. — Пойдем к нему, спросим, где Цыгана искать. Эй, парень!

Горбатый мальчик обернулся на зов и без раздумий подбежал к нам.

— Чего желаете, господа? — подпрыгивая на месте, спросил он, наивно хлопая глазами.

— Ты не знаешь, где сейчас Микола? — спросил полицмейстер.

Мальчишка начал покачиваться из стороны в сторону, тихо напевая мотив звучавшей из большого шатра музыки. Вдруг, звонко хлопнув в ладоши, он развернулся и, чуть заваливаясь на бок под весом горба, побежал от нас.

— Чего встали, господа? — крикнул мальчик и энергично затряс рукой. — Идемте за мной!

Горбатый мальчишка повел нас между пустыми шатрами. Видимо, думал я, вся труппа сейчас на представлении, не исключая Цыгана. Мальчик, часто оглядываясь назад, долго плелся от шатра к шатру: от красного к синему, от синего к черному, от черного к зеленому. В итоге, мы остановились возле желтой обтянутой тонкой тканью пирамидки.

— Ну, вот и пришли, — выдохнул мальчишка. — А теперь выворачивайте карманы, иначе не скажу, где Микола.

— Вот тебе раз! — наигранно захохотал Алексей Николаевич. — Парень, уверенности тебе не занимать. Хватит дурачиться и скажи, где Цыган.

— Не дурачусь я, — серьезно ответил горбатый хулиган. — Выворачивайте карманы, иначе начну кричать и скажу всем, что вы пытались пощупать мой горб.

— Тебе же не поздоровится, — встряхнув кулаки, грозно произнес Чудновский. — Вижу, в детстве тебя мало лупили, малец!

— Ну давай, усатый дурак, нападай! — мальчик энергично запрыгал на месте и добавил: — Но знай, что я гимнаст и отвешу тебе таких тумаков, что кушать с корыта только сможешь!

— А ну иди сюда, грубиян!

Я не предполагал, что полицмейстер решит драться с ребенком, у которого неприкрыто выпирал из спины явный физический дефект. Конечно, стоило остановить Чудновского от избиения мальчишки — такое поведение недопустимо для высокопоставленного служащего, — но для меня было важным проучить грубого мальца, посмевшего нагло вымогать деньги, пусть и руками полицмейстера.

Чудновский в два шага подошел к мальчику и, слегка замахнувшись, попытался отвесить тому подзатыльник, но горбатый гимнаст ловко юркнул вниз, в шаг отскочил в сторону и сильно ударил локтем в бок своего противника. Полицмейстер громко вскрикнул, тут же потеряв над собой контроль. С ревом он вновь попытался попасть рукой по голове мальчика. Паренек искусно выждал момент, когда кулак Чудновского коснется волос на голове, и в то же мгновение он пальцами схватил правую кисть противника, забежал за спину и, заломив руку полицмейстера, толкнул того на землю. Алексею Николаевичу не хватило сил устоять на ногах, и он грузно рухнул на живот. Мальчишка оттолкнулся ногами от земли и прыгнул вверх, совершив в воздухе кульбит. Подобно мастеру боевых искусств, он безупречно рассчитал время падения Чудновского на землю и филигранно приземлился на его спину, без надобности стукнув ногой по хребту противника.

Боевой взгляд горбатого гимнаста прожигал мою голову, заставив меня растерянно хлопать глазами. Наблюдая за тем, как мальчишка расправился с Чудновским, я не желал разделить судьбу избитого начальника. Моя рука непослушно полезла в карман мундира. Нащупав четыре медяка, я сгреб их в руку и протянул мальчику. Тот весело спрыгнул со спины Чудновского и, подбежав ко мне, схватил монеты.

— Вон тот шатер, — вновь наивно улыбнулся мальчик. — Удачи, господа!

Чудновский неподвижно лежал на земле, и я начал было думать, что ему нужна помощь, но стоило горбатому мальчику уйти, полицмейстер приподнял голову и тихо спросил:

— Ушел?

— Ушел, - ответил я.

— Вот же малявка! — крикнул Алексей Николаевич и быстро поднялся с земли, отряхивая испачканный мундир. — Ты же понимаешь, что я подыграл пацану?

Во взгляде Чудновского блеснула плохо скрываемая мольба, взывающая принять негласный обет лжи в угоду сохранения самооценки Алексея Николаевича. Я нехотя кивнул. Казалось, на этом полицмейстер постарается уйти от случившегося позора, но по пути к шатру Цыгана он то и дело разглагольствовал, как мог переломать мальчику все пальцы, разорвать ноздри, а в качестве трофея хотел оторвать тому горб. Как утверждал Алексей Николаевич, хулигана спасла лишь порядочность Чудновского, которая посмела не позволить ему ударить несчастного ребенка.

Под рефлексирующие бравады полицмейстера мы подошли к небольшому синему шатру, в котором, по словам мальчика, находился Микола. Чудновский оттеснил меня назад и, горделиво задрав подбородок, вошел внутрь. К подобному нахальству я оказался привыкшим и молча, без лишних дерзостей, последовал за полицмейстером.

Стоило оказаться внутри, меня тотчас охватило легкое недоумение. Несмотря на скудное убранство, отсутствие которого визуально расширяет пространство самых маленьких квартир, в шатре могло поместиться, дай бог, с полдюжины человек. Из мебели я увидел лишь маленький, в высоту не более полуметра стол с раскиданными на нем бумагами да рядом стоявший массивный табурет с чуть покосившейся ножкой. Для меня была загадкой мистическая метаморфоза шатра: снаружи он казался достаточно вместительным, навскидку в нем могло свободно находится человек двадцать, но, зайдя в него, я, казалось, спустился в маленький чулан. Помимо вышеописанного, в помещении витал до боли знакомый запах, нагло рвавшийся ко мне в нос. Он напомнил мне неприятный душок, который испускает тушка забитой курицы, но вместе с тем в этот ароматный букет затесался едва уловимый флер неочищенного нужника. Что это за запах и откуда он исходит, я так и не смог установить.

Рассмотрев шатер и нанюхавшись его скверного воздуха, я заметил двухметрового здоровяка, гнущего возле стола ржавые железнодорожные костыли. Да и то, мое внимание на него упало тогда, когда Алексей Николаевич с безумным восклицанием набросился тому на шею. Хохоча, Микола откинул в сторону железнодорожный костыль, приобнял полицмейстера, а после, взял за талию и поставил на землю.

— А я как раз не знал, чем себя занять! — басисто произнес Цыган. — Рад тебя видеть, Алексей Николаевич! А этот чьих будет?

Микола подозрительно посмотрел на меня и принялся поправлять свои длинные кудрявые волосы, непослушно усеявшие его здоровенные плечи.

— Это мой помощник — Станислав Какушкин, — не оборачиваясь ко мне, произнес Чудновский.

Полицмейстер и Цыган принялись рассказывать друг другу, что у каждого за время, прошедшее с их последней встречи, произошло в жизни. А я, не знавший, куда себя деть, дабы не мешать старым знакомым, принялся бродить по шатру, пока не дошел до связанной из железнодорожных костылей цепи, неаккуратно брошенной в угол.

Кропотливо рассматривая костыли, изогнутые в подобии письменной буквы “е”, я невольно удивился силе Цыгана, который был способен спокойно гнуть такой толстый металл. Но спустя некоторое время мои мысли ушли в далекие степи воспоминаний из детства. Перед глазами возник день, когда я, будучи девятилетним мальчишкой, напросился посмотреть, где и как работает мой отец. Не припомню точно, почему я так стремился это узнать, но, наверное, как и любой ребенок, желал сблизиться с родителем и прикоснуться к такой далекой взрослой жизни. В голове до сих пор всплывает противный запах горячего железа, бродивший по всему заводу, где отец зарабатывал деньги для семьи. На место работ посторонних не пускали, и в тайне от начальника завода отец отвел меня на маленький металлический подмосток, высоко нависающий над местом, где он ковал гвозди и всякого рода изделия. И тогда, стоило увидеть, каким тяжелым трудом папа пытается заработать хоть какую-то копейку, мне стало его жаль. В голове расцвели воспоминания, в которых я плохо себя вел, грубил отцу, отказывался помогать по хозяйству, убегая играть с соседскими ребятами, и это детское угрызение совести пронизывало меня толстым ядовитым шипом. Помнится, когда отец вышел отдохнуть, он поднялся за мной на подмосток и увидел, как я, весь в слезах, обмотав руками колени, тихо плачу. Тогда я не сказал ему причину своего горя, но сейчас, будучи тридцатилетним мужчиной, мне было бы не зазорно открыться ему, озвучить все волнующие мысли, извиниться и расплакаться, уткнувшись в родительское плечо. Со смерти отца прошли долгие пять лет, а я до сих пор терзаю себя за упущенные возможности сблизиться с ним и буду терзать до конца своей жизни.

Горькие воспоминания переросли в отчаяние и злобу, и я почувствовал, как по щеке поползла холодная слеза.

— Что это с ним? — услышал я голос Миколы.

— Не знаю, — ответил Чудновский и присел на табурет.

Придя в себя, я смахнул горькую слезу и подошел к столу с бумагами.

— Так что вас привело ко мне? — Микола поднял с земли железнодорожный костыль. — Вы, Алексей Николаевич, просто так сюда не приходите.

— Нам удалось выяснить, что в городе появился новый сорт наркотика, — начал полицмейстер. — Для того, чтобы его получить, наркоманы встречаются с распространителями в условленных местах, как мы поняли, в достаточно людных, что уже выглядит необычно. Но самое странное кроется в сути этого наркотика.

Микола приподнял правую бровь. Мне так и не удалось понять, был ли это признак заинтересованности в услышанном или же то был неконтролируемый рефлекс, который проявился, когда Цыган согнул железнодорожный костыль.

— Как бы тебе деликатнее сказать, — продолжал Чудновский. — Они нюхают газы…Человеческие газы. Кишечные.

— Поэтому вы пришли ко мне? — усмехнулся Цыган. — Я таким не занимаюсь.

— Дослушай. В доме одной из жертв мы столкнулись с глухим громилой, который уничтожил важные для нас улики.

— А-а-а, — понимающе протянул Микола, в одно движение согнув очередной костыль, незаметно появившейся в его руках. — Глухих у меня наберется, ну, человека три, не более. И, если честно, они все безобидные и в каких-либо правонарушениях замечены не были, но, коли сам полицмейстер хочет на них взглянуть, препятствовать не буду. Все трое сейчас на представлении, через четверть часа попрошу, чтобы их привели сюда. А дабы не терять время зря, предлагаю выпить по чашечке чая. Как Вы к этому относитесь, Алексей Николаевич?

— С удовольствием бы испил, — улыбнулся Чудновский.

Цыган бросил на землю гнутый костыль и громко хлопнул в ладоши. За моей спиной раздался тихий шорох, и в шатре появилась маленькая, ростом с пятилетнего ребенка женщина с подносом в руке. Казалось, она материализовалась из воздуха, ибо стоило мне обернуться на шуршание ткани, то за спиной, кроме синего полотна, мной ничего замечено не было. Карлица не могла появиться и со стороны входа, потому что я то и дело смотрел на улицу, желая скорее покинуть этот цирк.

Маленькая женщина подняла поднос над головой, и я быстро, дабы не доставлять ей неудобств, взял деревянную чашку с горячим чаем. Карлица, слегка покачиваясь, подошла к Чудновскому, и тут я заметил нечто необычное в поведении полицмейстера. До появления маленькой женщины полицмейстер расслабленно сидел на табурете, широко раздвинув ноги, а правая рука, лежавшая на столе, подпирала его голову, но стоило карлице войти в шатер, Чудновский встрепенулся, выпрямил спину, сдвинул ноги и, положив руки на колени, принял позу прилежного ученика. Карлица нежно улыбнулась, протянув полицмейстеру чашку. Стоит сказать пару слов о внешности этой маленькой женщины. Несмотря на врожденный физический дефект, ее мягкие черты лица, украшенные большими, зелеными глазами и пухленьким алым ротиком, над которым, будто небольшая пуговка, расположился аккуратный носик, вызвали у меня восхищение. Что уж греха таить — награди ее природа привычным для всех нас ростом, у женщины оказались бы на руке все козыри, чтобы стать главной красавицей Люберска. По раздувшейся от волнения груди Чудновского, казалось, будто он, несмотря на физические недостатки карлицы, действительно считал ее самой красивой женщиной города. За все время пребывания карлицы в шатре, Алексей Николаевич цепко держался за нее горящим взглядом. Честно говоря, мне хотелось подметить пылкое увлечение Чудновского этой женщиной, но служебное положение и воспитание, встали барьером перед моим эгоизмом, и я промолчал. Но в тот же момент появилось острое желание, чтобы нечто подобное выразил Микола. По крайней мере, его полудружеские отношения с Чудновским этому не препятствовали, а даже наоборот — приятельский укол ощущался бы менее болезненно и даже мог бы вызвать веселый хохот у полицмейстера, но на лице Цыгана нежно растянулась отеческая улыбка, стоило ему взглянуть на полицмейстера. И тут ко мне явилась мысль неожиданно колкая и оттого неприятная: я не знаю Чудновского. Не знаю его примитивной, если будет угодно, человеческой сути. За все время совместной работы, казалось, его внутренний и внешний мир были открыты для меня как незатейливая беллетристская книжонка, исписанная всевозможными литературными штампами и оттого не представляющая из себя никакого интереса для образованного человека. А сейчас я ощутил, что упустил нечто важное, раскрывающее Чудновского совсем с другой стороны, и в то же время с возникшего, как тогда думалось, из ниоткуда разочарования. Я обозлился на Миколу, обладавшего большим знанием личностного портрета Алексея Николаевича, чего нельзя было сказать обо мне.

— Знаете, Алексей Николаевич, — обратился к полицмейстеру Цыган, отпив чаю, — Могу поручиться за каждого своего работника и заверить вас, что никто из них не был замечен в каких-либо преступных махинациях. Хоть они люди из низшего класса, но все честные и имеют свой моральный кодекс. Пока мы их ждем, могли бы посвятить меня в суть дела более, так сказать, детально?

— Объявился недавно человек, который ворует… — начал Чудновский.

— Это служебная информация, Алексей Николаевич, — прервал его я, вырвавшись из пут собственных мыслей. — Нам запрещено ее…

— Какушкин, — произнес полицмейстер, — Я Миколу знаю давно, и ему можно доверять, поверь мне.

Не дожидаясь моего ответа, Чудновский приступил к пересказу всего дела о “похитителе флатуса”, начиная с первого преступления и заканчивая стычкой с глухим громилой. Мне оставалось молча возмущаться его непрофессиональным подходом к работе.

— Кто же у вас под подозрением? — спросил Микола после того, как Чудновский завершил свой рассказ.

— Конечно же Телорез, — уверенно ответил полицмейстер и посмотрел на маленькую женщину, смиренно стоявшую с пустым подносом позади Цыгана. — Все зацепки ведут к нему.

— Не он убийца, — не выдержал я и вмешался в диалог.

— Почему же он тогда был на крыше, Какушкин? С пакетом в руке, похожие фрагменты которого мы находили у прошлых жертв?

Впервые я услышал в интонации Чудновского нотки превосходства. На мгновение меня это сбило с толку, заставив растерянно смотреть по сторонам. Но, осознав причину, из-за которой полицмейстер позволил себе обратиться ко мне подобным образом, я скользнул взглядом по красивому лицу карлицы, с восхищением пожирающей Чудновского своими прекрасными очами, взял себя в руки и уверенно произнес:

— В полной темноте, даже несмотря на блики фонаря, которые падали на крышу, у Вас не было возможности разглядеть преступника. Подобное невозможно физиологически, если только у Вас вместо глаз два картофеля! В чем у меня есть некоторые сомнения!

— А кто, по Вашему мнению, является преступником, Какушкин? — с насмешкой обратился ко мне Микола.

— Предполагаю, что некая подпольная ячейка коммунистов…— я постарался ответить твердо, дабы у Цыгана не возникло сомнений в моем предположении, но, услышав свой слегка дрожащий голос, осекся. Пришлось тяжело выдохнуть, чтобы взять себя в руки. Набрав в легкие воздуха, я продолжил: — Их методы ведения диверсионной войны после 1905 года становятся с каждым месяцем все радикальнее и радикальнее, а воровство… флатуса… носит в себе идеологический характер, дабы взрастить в умах граждан мысль, что система прогнила и уже не может защищать свой народ. Предполагаю, что план внедрения наркотика в массы и последующие нападки на наркоманов разрабатывался очень долго, и наш город стал плацдармом для испытаний, результат которых в случае успеха рискует привести всю страну в состояние хаоса. И чем быстрее мы разберемся с этим, тем лучше будет для нас.

— Идеологически подкованный паренек, — вновь усмехнулся Микола, взглянув на полицмейстера. — Но подобные теории заговоров без весомых фактов звучат смешно, молодой человек. Предположение Алексея Николаевича звучит убедительно.

— Да чтоб вас всех! — выругался я и случайно выпустил из рук чашку.

Маленькая женщина тут же сорвалась с места и побежала к упавшей чашке, но в шаге от нее вдруг возник Чудновский. Он почтенно поклонился, поднял чашку с земли и поставил на поднос. Красивое лицо карлицы покрылось краской смущения. Отведя сияющий взор в сторону, она развернулась к выходу, и спустя пару секунд покинула шатер, нырнув в холодную ночь. Чудновский, часто моргая, смотрел ей вслед. Громко кашлянув, он вышел из шатра.

— Пойду покурить! — услышали мы его голос, доносившийся уже с улицы.

— Алексей Николаевич курит? — удивился Микола.

— Нет, — не менее удивленно ответил я.

— Посуда у нас недорогая, но не стоило ей бросаться, — произнес Микола после минутной паузы. — Для чего Вы это сделали?

— Домыслы Чудновского смешны, — невозмутимо ответил я. — На Телореза не ведет ни одна улика, а Вы подливаете масла в огонь, поддерживая бездоказательный бред полицмейстера. Теперь он считает себя правым.

Нахмурив пышные брови, Микола согнул очередной костыль, который надрывно заскрипел, словно оказался способным выражать боль. Не скрывая эмоции, я картинно поежился, желая всем видом своим показать Миколе, что мне не нравится его позерство с гнутыми костылями.

— Не нравится? — улыбнулся Цыган. — Послушай меня. С той самой минуты, когда ты меня увидел, я сразу почувствовал, что твоя аура излучает негатив по отношению ко мне. В чем же кроется причина такого отношения? Неужели в моей нечеловеческой силе?

— Не люблю я силачей, — ответил я. — Всегда находят шанс, пытаясь заработать репутацию с помощью своей физической силы, думают, что их начнут из-за этого уважать. А как по мне это просто вынужденное позерство, кроме которого показать нечего, особенно в интеллектуальной составляющей. Стоите, гнете свои гвозди, а из себя ничего, кроме силы, не представляете.

Не скрою, если скажу, что Цыган мне действительно был не по душе, но по другим человеческим аспектам, чертам его характера и поведения, нежели из-за любви к деформированию железнодорожных костылей. Произнести вышеописанное, притом что я не верил и в половину озвученного собой ранее, меня заставила полная поддержка Миколой глупых выводов Чудновского о преступнике. Чувствовать себя уязвленным и к тому же являться единственным человеком, отстаивающим разумную точку зрения, скажу так, довольно сложно. Желание принизить Миколу явилось результатом обыкновенного эгоизма, порывы которого мне было сложно сдерживать в силу моей личностной незрелости. В тот период времени осознать данный факт оказалось для меня невозможным. И когда Цыган озверело швырнул костыль в сторону, пробив синее полотно шатра, и в два шага оказался возле меня, откровенно говоря, я оробел. Над моей головой грозно возвышался взбешенный громила, готовый в любую секунду прихлопнуть наглого юнца своей массивной ладонью. Боюсь предположить, что случилось бы в дальнейшем, если бы в шатер не завалилась шумная группа из пяти циркачей, явившаяся, казалось, чтобы спасти меня от неминуемой погибели.

— Представление закончилось, — не отводя от меня взгляд, с улыбкой произнес Микола. — Зови старшего.

Несколько долгих мгновений я пытался побороть охватившее тело оцепенение, и наконец, почувствовав дрожь пальцев рук, без малейшего промедления я выскочил на улицу. Тут же передо мной возник Чудновский, нежно держащий на руках карлицу. Судя по всему, он готовился подарить ей нежный поцелуй, ибо губы маленькой женщины и полицмейстера застыли в миллиметре друг от друга. К тому же романтический миг усугубила моя невнимательность, и, вылетевши из шатра, я врезался в плечо Чудновского, нелепо согнувшись пополам, отскочил на два широких шага от влюбленных. Полицмейстер лишь слегка качнулся, одарив меня гневным взором. После он второпях поставил карлицу на землю, и та смущенно скрылась в зеленом шатре, невозмутимо стоявшем в нескольких метрах от нас.

— Нужно было тебе все испортить, Какушкин! — негодовал Алексей Николаевич. — Меня, вообще-то, поздравляли, а ты…

— Замечательно. Нам сейчас глухих приведут! — протараторил я и, не дожидаясь ответа Чудновского, вошел обратно в шатер.

Внутри нас уже дожидались трое мужиков, робко стоявших возле стола с бумагами. Еще до появления полицмейстера я понял, что среди них нет того, кого мы искали. Появившийся за моей спиной Чудновский только подтвердил данное наблюдение.

— Нет, — полицмейстер лениво мотнул головой, обращаясь к Миколе, — Этого тут нет.

— Я предупреждал, — весело ответил Цыган. — Мои ребята честные и в мутных делах не участвуют.

Громко выругавшись, я вышел на улицу. В меньшей мере я был зол на то, что мы впустую потратили время, придя в этот цирк. Главным раздражителем стали Цыган и моя беспомощная реакция на его агрессию, которой я ничего, кроме оцепенения, противопоставить не смог. Я просто струсил.

— Какой-то он нервный у тебя… невоспитанный, — услышал я голос Миколы, пока ждал Чудновского на улице. — Намекнул на мою тупость, рассердился, видите ли, что я костыли гну.

— Не нравится ему это, — спокойно отвечал полицмейстер. — Когда-то давно его отец ковал железнодорожные костыли на заводе.

— Странный он, — озабоченно произнес Цыган.

Еще минут десять Чудновский прощался с Миколой, бросаясь обещаниями, что чаще будет заходить в гости. Наконец он вышел на улицу и, когда мы двинулись в сторону города, Микола выглянул из шатра и крикнул вслед:

— Совсем забыл! Алексей Николаевич! С днем рождения Вас!

Чудновский весело замахал руками, выкрикивая благодарственные слова, после чего вновь принялся обещать заглянуть в ближайшее время.

Не оборачиваясь, я шел по темному пустырю, желая скорее оставить позади этот цирк, этот тяжелый день и этого непутевого полицмейстера.