Флейта, или Спасти бы Оса

Подвешенные в миске над огнем благовония чадили. Но что поделаешь, если у хозяина дома пунктик: ему казалось, что всё вокруг кишит духами. Духами-то оно кишело, конечно, но Сороке мерещились духи недоброжелательные к нему. Поэтому на груди, кроме кожаных мешочков с оберегами всегда курилась холодным дымком серебрянная табакерочка с вонючим хилерийским табаком. На ворчание Ники, что «дышать ведь нечем», он лишь посмеивался.

— Сорока, убери ты с огня эту сковородку! — попросила опять она, не в силах больше вдыхать навязчивый аромат.

Дьюри, сидевший на полу посреди комнаты перед очагом, нахмурился и помотал отрицательно головой.

— Не уберу, — он противно захихикал. — Ты ничего в этом не смыслишь. Вот ползёт по тебе сейчас гнусный вейда, а ты и не знаешь! А мне и знать не надо, корень сныти болотной его отпугнет. А ещё сныть отпугивает порусей и болтунов.

Поруси и болтуны у дьюри — русалки и водяные. Вейда — дух, что-то похожее на слизня. Ника без конца спрашивала Сороку, что означает то или другое слово, и он отвечал, но отвечает загадками, недомолвками.

— Сорока, — спросила она в очередной раз, — так утопленница я или нет?

Отправившись по просьбе бабушки полоть ненавистную морковку, Ника как обычно вместо этого завернула на пруд, решив искупаться. Заплыв на середину, перевернувшись на спину, блаженно уставилась в небо. Вода тёплая — парное молоко, как говорила всегда бабуля… Комары и слепни еще не нашли ее… И… вдруг ушла под воду. Забарахталась, вынырнула… и вновь ушла под воду! Тонет?! Будто кто-то тянул за ноги. Погружаясь в мутную прозелень всё больше, твердила себе: «Умею, я ведь умею плавать, чёрт, чёрт, чёрт…» И вот, будто пролетев проклятый прудик насквозь, оказалась в небе и стала падать.

— А кто тебя знает? Если утопленники у вас с неба падают, тогда, по-вашему, ты — утопленница, — ответил дьюри сонно.

— Ну вот где находится ваша страна, кто такие дьюри? Уже месяц нахожусь здесь и до сих пор не знаю, жива или нет! И вернусь ли когда-нибудь домой, — уже тихо добавила Ника под конец.

Сорока, сидевший невозмутимо перед очагом, почему-то рассмеялся. Смеялся он всегда беззвучно.

— И почему ты так странно смеёшься — беззвучно?

— Потому что шишилла услышит, — ответил дьюри.

— Это такой пушистый, с блестящими глазками? — ввернула наугад Ника.

— Не-ет, — Сорока заговорил тихо и таинственно, — он безглазый и холодный как лягушка и двигается на твой голос всё ближе и ближе, ему нужно тепло, он движется к тебе, и ты замерзаешь.

Голос Сороки понизился до шепота, и Нике стало не по себе. Но останавливать не хотелось.

— Шишилла живет под старыми корягами у дорог, троп. Он ждёт тебя долго, замерзая там, в темноте норы. Он издалека услышит и пойдет, потянется навстречу. Помню, был совсем молодой, глупый. Лето стояло жаркое, а мне холодно. Костер запалил, а всё равно мёрзну. Не просто мёрзну, двигаться не могу, чувствую, конец приходит, дров все подбрасываю и подбрасываю. И вдруг — отпустило. Потом знающие сказали — видно с дровами в костёр синий мох попал, его запах отогнал шишиллу. А ты говоришь, воняет! Тут… — дьюри похлопал нежно по табакерочке на груди, — у меня всё: и синий мох, и сныть, и потрошки бородатой жабы, рога дохлой улитки…

— Лучше бы я не знала, что у тебя там! — Ника зажмурилась, представив, что вот уже месяц дышит вялеными потрошками дохлой жабы, но тут же с опаской взглянула на Сороку — не обиделся бы.

Но нет, дьюри сидел на земляном ровном полу, как ни в чём ни бывало, скрестив ноги и вороша красные угли в очаге, переворачивая большие белые луковицы, которые после того, как их испечешь, на вкус сладкие и сочные, с привкусом огурца.

На улице давно стемнело. В узкие окна, распахнутые на обе створки, смотрела недавно взошедшая луна. Почему здесь, в чужом небе, она тоже есть? А если это та же луна, то почему здесь дьюри?

Когда Сорока тащил Нику полуживую сюда, к себе домой, то долго пробирался через непроходимый лес. Думалось, что скоро будет поляна, опушка или хотя бы берег реки, откроется какое-нибудь поселение. Но нет. Дом оказался обычной землянкой, очаг был выложен прямо в полу. А когда затрещало пламя, подминая щепки и пучки сухой травы, наполняя дымом небольшое помещение, дьюри посмотрел на огонь и сказал:

— Дыму — дымово. Ступай на волю.

Пламя послушно выровнялось, и дым потёк вверх, уходя в отверстие в крыше. Ника смотрела на это дикими глазами — волшебство какое-то, ну зачем ему, этому чудаку она, полумёртвая от страха, посиневшая утопленница? И когда послышалось быстрое шлёп-шлёп-шлёп по полу, перепугалась окончательно.

Тогда она впервые увидела Морошку. Мальчишка выбежал навстречу, шлёпая босыми ногами, выбравшись из подпола, где он, похоже, прятался. И обхватил дьюри за колени. Тот беззвучно рассмеялся, взял малыша на руки. Потом повернулся к Нике и сказал:

— Мороша.

Так и началось знакомство с дьюри — со знакомства с маленьким Морошкой. После этого и старший дьюри назвал себя:

— Сорока. — И поправился, шутовски встряхнув головой: — Соромар.

«Это, наверное, что-то от Дуремара», — подумала растерянно Ника. А вслух сказала: — А Мороша — Моромар.

— Мориен, — строго поправил Сорока.

Маленький и большой дьюри были не похожи друг на друга. У Морошки прямые, чёрные, как смоль, волосы, падавшие на плечи, смуглая кожа, пристальный, серьезный взгляд удивительных светло-серых глаз и очаровательная грация, как у игручего котенка. У Сороки — чёрные, с проседью кудрявые волосы, обрезанные грубо до плеч, стянуты полоской кожи и всё равно топорщившиеся в разные стороны. Ходил он совершенно бесшумно, в его взгляде, движениях, таились угроза и настороженность. Он, словно опасаясь чего-то неизвестного, иногда вдруг бросал взгляд на окна или выходил на улицу и вскоре возвращался.

Вот и сейчас, оборвав себя на полуслове, он замолчал. Кинул быстрый взгляд в сторону Морошки — тот спал в гамаке, подвешенном к потолку, в углу комнаты. Дьюри бесшумно подошел к двери.

Внезапный безотчетный страх заставил Нику тоже вскочить. Но дьюри быстро вернулся и, улыбнувшись, сказал:

— Показалось. Пора спать.

Поскольку гамаков было только два, то с того дня, как в доме появилась гостья, Сорока спал на полу, растянувшись во весь свой немалый рост на одеяле из волчьих шкур.

Засыпал он почти сразу, Ника же ещё подолгу ворочалась. В этой оглушительной тишине каждый треск, шорох гнал сон прочь. Смутные ночные тени метались по стенам, стены казались тонкими, ненадёжными, а дверь — хлипкой.

Вот громко, где-то над самой крышей ухает филин, и сверчки… Десятки, сотни сверчков оглушительно пилят своими скрипицами. Пилят и пилят… Все мозги пропилили. Их много, они окружают, вокруг одни сверчки, скрип их челюстей слышен уже совсем близко…

Кромешная тьма в доме и скрип. Жуткий, навязчивый. Что так скрипит? Где Сорока? Вдруг от окна метнулась тень, стало светлее. И тишина.

Заплакал Морошка.

Выбравшись из гамака, Ника подошла к нему и взяла на руки. Уткнувшись в плечо, мальчишка быстро затих. Похоже, скрипела болтавшаяся из стороны в сторону миска с благовониями, которая, ещё раз качнувшись, остановилась. Глаза привыкали к темноте, еле разгоняемой луной. В доме не было Сороки.

На холодном земляном полу ноги быстро замерзали. В приоткрытую дверь тянуло сквозняком. Ника толкнула её. Но что-то держало с той стороны.

Ребенок засопел под ухом. Ника положила его в гамак, укутав в одеяло, и вновь вернулась к двери.

Прислушавшись к тишине леса, ещё раз осторожно толкнула дверь. За ней кто-то зашевелился. Послышался глухой стон, шорох. Не зная, чего ожидать, Ника стояла, прижав к себе топорик на длинном древке, который прихватила впопыхах для защиты. Но за дверью всё стихло.

«Что я собираюсь делать с этим топором?!» — подумала она, но опять настырно толкнула дверь.

На этот раз дверь легко подалась, и, высунув голову, безумно боясь получить по ней, Ника сразу увидела дьюри. Он лежал под дверью на боку и как-то скрючившись.

Над головой раздался шумный вздох. Мощный удар в спину сбил с ног. Отлетев с какой-то нечеловеческой силой в сторону, воительница с топориком сдавленно вякнула, ударившись боком о дерево и крепко получив рукоятью собственного топорика по лбу. Морщась от боли, она уставилась в непроглядную тьму.

Внезапно луна вышла из-за туч. В голове сразу стало пусто от страха, даже, кажется, зазвенело тоненько и противно.

В неясном лунном свете было видно, как кто-то непомерно большой, присев на корточки, шарил рукой в доме через открытую настежь дверь. И в этот момент раздался плач Морошки. Этот плач, он словно подстегнул. Сжав длинную рукоять топора, Ника рванула…

«Куда?! Куда ты бежишь?! Что ты можешь сделать с этим… с этой… горой?!» — подумала она. И всё равно бежала. Показалась бесконечной поляна, ноги проваливались в какие-то норы, спотыкались о кочки.

Огромная туша шевелилась в темноте. А Морошка замолчал. В доме теперь стояла тишина.

Но вот верзила крякнул недовольно. Поднялся, заслонив дом, и пошёл прочь. Двигался великан легко, шёл к лесу, присогнувшись. Что-то из картинок из истории Древнего Рима угадывалось в нём — какая-то юбочка… или тряпка, наброшенная на плечи и подпоясанная, топор на плече, — как если бы воина-римлянина вдруг разнесло бы до слоновьих размеров. Ростом точно со слона, вставшего на дыбы.

Стало тихо. Лишь слышно было, как всхлипывает Морошка. Руки дрожали мелко-мелко, но лихорадочно сжимали древко топора. И только икающие всхлипывания мальчишки заставили очнуться.

— Сейчас, Морошка, — прошептала Ника, — подожди, малыш.

Ребенок затих. Стали слышны его легкие шаги. А Ника лихорадочно искала Сороку, может быть, он ещё жив. Куда отбросил его этот урод?.. Зачем ему нужен был Морошка? Откуда он знал, что в доме кто-то есть? Да кто он вообще такой?!

Наткнулась на Сороку внезапно, в темноте выйдя к кустам по правой стороне поляны. Слышалось хриплое дыхание. Сорока лежал ничком.

— Как ты? — прошептала Ника. Голос задрожжал, и она постаралась взять себя в руки. Она попыталась даже шутить, но получилось криво. — Ну что ты… Ты ответь… Держись за меня… Ну как ты мог… Ты, Сорока, безответственная личность… лежишь тут, валяешься, а Морошка?! Кто будет пацана спасать? — болтала чушь несусветную, сопела и с трудом подволакивала рослого дьюри к двери.

Отчего-то казалось очень важным быстрее оказаться в доме, в укрытии. Этот шумящий тёмными кронами чужой лес и бродячие великаны, придавали сил, и она тянула дьюри, ухватив под мышки. Ужасно обрадовалась, когда услышала его голос, и тут же сердце упало — так слаб был этот голос:

— Подожди, — Сорока опять замолчал. Ника испугалась, что он больше ничего не скажет, но он заговорил. Наклонившись, вслушивалась в его тихие слова и понимала, что теряет его навсегда, а он шептал тяжело: — Жди Вереса. Никуда не уходи от дома. Опасайся ланваальдцев, они ненавидят дьюри и убивают их…

И Сорока затих. А Ника вдруг почувствовала, что осталась одна. Будто дьюри всё сказал и вышел за невидимую дверь. Странная пустота в голове, когда не знаешь, что делать дальше, куда идти, не знаешь ничего, что ждёт впереди…