FLOW

«Сапог наконец-то коснулся раскаленных досок причала, и я готов был их расцеловать. Качку я ненавидел так же сильно, как недожаренное мясо. — Добро пожаловать в Грин-Таун, парень! — прохрипел матрос, сплевывая за борт.

Я вдохнул полной грудью. Вот он — запах свободы. Пахло разогретым асфальтом, океаном и... о да, я чувствовал этот божественный аромат специй из ближайшей закусочной на углу. Грин-Таун выглядел именно так, как я себе представлял: белые домики с облупившейся краской, пальмы, лениво покачивающиеся на ветру, и куча парней в расстегнутых рубашках, которые никуда не спешили.

Солнце жарило нещадно, но после сырого трюма это был чистый кайф. Я поправил сумку и пошел вперед, наслаждаясь тем, как уверенно мои ноги держат равновесие. В этом регионе жизнь текла медленно, как патока. Идеальное место, чтобы начать всё сначала».

Когда я сошел на берег, мои ноги предательски подогнулись — земля, в отличие от палубы, почему-то стояла на месте и не собиралась качаться. Я выглядел, должно быть, как полный дурак: стоял посреди порта с разинутым ртом, прижимая к груди свой холщовый мешок с пожитками.

— Эй, парень, не стой на дороге! — гаркнул на меня усатый мужик в странной полосатой рубашке, проезжая мимо на дребезжащей двухколесной телеге, которая ехала сама по себе, извергая вонючий сизый дым.

Я проводил её взглядом. В моей деревне самым быстрым существом был старый осел старосты, а тут... железные звери на колесах!

Воздух в Грин-Тауне был густым и горячим. Он пах не только морем, но и чем-то острым, жареным и невероятно вкусным. Я пошел на этот запах, лавируя между людьми в ярких одеждах. В моей деревне все носили серое полотно, а здесь — красные, желтые, бирюзовые рубахи с цветами! Кассетный магнитофон на плече какого-то парня надрывался хриплой, ритмичной музыкой с гитарными переборами. Я не понимал слов, но мои ноги сами начали притоптывать в такт».

Я подошел к прилавку, над которым висел потрепанный полосатый тент. За прилавком сидел мужчина в расстегнутой на груди рубашке и с огромными усами, которые, казалось, жили своей жизнью.

— Извините... — замялся я, поправляя лямку мешка. — Вы не знаете, как добраться до Академии Межнациональной Армии?

Торговец перестал жевать зубочистку и посмотрел на парня так, будто тот спросил дорогу на луну. Он медленно снял панаму, вытер пот со лба и хрипло рассмеялся.

— В Академию, значит? Ну и занесло же тебя, сынок. Ты хоть понимаешь, куда собрался? Это тебе не рыбу в бочки солить.

Я лишь молча кивнул, покрепче сжимая лямку мешка.

Легко не будет? Я знал это. Самообман — штука приятная, но в моей ситуации — смертельно опасная. Последние два года моей жизни превратились в один бесконечный цикл из боли, пота и тяжелого дыхания. С того самого дня, как мне исполнилось десять, я перестал быть просто ребенком рыбака. Я стал инструментом, который сам же и затачивал.

Каждое утро, когда солнце еще только собиралось коснуться горизонта, а туман над берегом был таким густым, что казалось, его можно резать ломтями, я уже бежал. Много. Усердно. До того состояния, когда легкие начинают гореть, а вкус крови во рту становится привычнее вкуса пресной воды.

Отец всегда говорил, что бег укрепляет дух. Раньше я думал, что это просто красивая фраза, чтобы заставить меня не ныть, но теперь... теперь я ему верил. В детстве я часами наблюдал, как он выполняет свои упражнения — странные, отточенные движения, в которых чувствовалась скрытая мощь. Я повторял за ним, стараясь скопировать каждый поворот корпуса, каждый выдох, надеясь стать хотя бы бледной тенью того человека, которого в нашей деревне считали непобедимым.

О моем отце говорили разное, но в одном сходились все: ему не было равных. Но это, пожалуй, и всё, что я о нем знал. Настоящий отец скрывался за маской суровости и редких наставлений.

А потом он ушел. Просто исчез из моей жизни в мой десятый день рождения, оставив после себя лишь пустоту в доме и те самые слова, которые теперь вели меня вперед, словно маяк в штормовую ночь.

— Как тебе исполнится двенадцать, сын, — сказал он тогда, и его голос звучал серьезнее, чем когда-либо, — поступай в столичную Правительственную Академию. Тебе там будет самое место, поверь. Слушай меня внимательно: ты должен сделать всё ради этого. Помни мои слова и доверься мне...

Я доверял. И вот я здесь, в Грин-Тауне, с горячим буритто в одной руке и стальным шариком в другой. Два года одиночества и тренировок на износ должны были к чему-то привести. Если отец сказал, что мое место там, на вершине этой горы, значит, я прогрызу себе путь сквозь любые ворота.

Я бросил последний взгляд на суетливый порт и решительно зашагал в сторону главной городской площади.

Грин-Таун не просто жил, он пульсировал. Это был город выцветшего пастельного бетона и ржавого железа, зажатый между изумрудными джунглями и лазурью моря. В воздухе висело марево, в котором смешивались запахи йода, паленой резины и дешевого колониального парфюма. Узкие улочки, заставленные обшарпанными столиками кафе, напоминали лабиринт, где за каждым углом гремела музыка: то ли резкий рок на кассетах, то ли тягучие ритмы южных гитар.

Солнце нещадно палило затылок, и я, сам того не замечая, свернул в тень одного из переулков. Ноги сами вынесли меня к заведению, чья вывеска «Синий кит» сиротливо покачивалась на одной петле. Внутри было прохладно, пахло старым деревом и кислым хмелем.

— Эй, парень! Не стой в дверях, загораживаешь свет единственному приличному человеку в этом гадюшнике!

Голос доносился из самого темного угла. Там, за заваленным кружками столом, расположился старик в темно-синем плаще, который видел, кажется, еще времена сотворения мира. Ткань была засалена и потерта, но под ней угадывались широкие плечи. Дед выглядел как ожившая легенда, изрядно подпорченная выпивкой. Его глаза, окруженные сетью глубоких морщин, светились неестественной ясностью — в этом взгляде читалась такая тяжесть пройденных дорог, что мне на секунду стало не по себе.

— Присаживайся, — он хлопнул ладонью по соседнему стулу и придвинул ко мне пузатую бутылку без этикетки. — Горло промой. Жара сегодня такая, что даже у рыб чешуя плавится.

— Спасибо, но мне еще нет восемнадцати, — я вежливо отодвинул бутылку, стараясь не морщиться от резкого спиртного амбре. — Алкоголь вредит бегу, а мне сегодня еще в гору подниматься.

Дед замер, а потом разразился хриплым, дребезжащим смехом, от которого зазвенели стаканы на стойке.

— Спортсмен, значит? Чистая душа! — он подался вперед, рассматривая меня с тем самым вниманием, с каким мясник осматривает хорошую тушу. — Малыш, ты откуда будешь такой крепыш? Для городского ты слишком... жилистый. Словно тебя из каната сплели.

— Я из рыбацкой деревни Го-Мартшта, что на юге Лимонного моря-озера, — ответил я, невольно расправляя плечи. Упоминание дома вызвало укол легкой тоски, но я заставил себя улыбнуться.

Старик замер. Его рука, тянувшаяся к стакану, на мгновение застыла в воздухе. Он удивленно вскинул седые брови, и в глубине его зрачков промелькнуло что-то, чего я не смог разгадать.

— Го-Мартшта... — протянул он, словно пробуя название на вкус. — Слышал я о таком местечке. Говорят, там в водах водятся Бурые Карпы-людоеды. Твари размером с лодку, которые закусывают рыбаками вместо наживки. Если ты вырос там и до сих пор при всех конечностях, ты, должно быть, не слабак!

Он снова зашелся в хохоте, хлопая себя по колену, а я лишь молча сжал в кармане стальной шарик. Дед был пьян в стельку, но почему-то у меня возникло стойкое ощущение, что он видит меня насквозь — вместе с моими тренировками, шрамами и тем самым шариком, который я никогда не переставал крутить.

— Да, дедуля, а ты, я гляжу, много знаешь, — я невольно оживился.

В моей деревне старики обычно знали только два состояния моря и три способа засолки рыбы, а этот экземпляр явно плавал в водах поглубже.

— Конечно, малыш, я на своей шкуре и не такого успел навидаться, — прохрипел он, залпом опрокидывая в себя целый стакан какой-то мутной темно-зеленой жижи. Выглядело это так, будто он пьет болотную воду, настоянную на порохе. Вытерев рот рукавом засаленного плаща, он вдруг резко перестал смеяться.

— Слушай, ты ведь в Правительственную Академию собрался? — серьезно, без тени былого хмеля, спросил дедушка. Его взгляд на мгновение стал острым, как гарпун.

Я задумчиво посмотрел на него, пытаясь понять, где прокололся. Мой вид — пыльные штаны, холщовый мешок и загар деревенского простака — ну никак не вязался с образом элитного курсанта.

— Да... А как вы догадались?

— Эх, парень, — он снова расслабился, — сейчас сезон поступления. Через наш город каждый день идет целая толпа таких наивных дурачков, как ты. Глаза горят, в карманах ветер, а в головах — сказки о великих свершениях.

Я уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но дед внезапно подался вперед и положил правую руку мне на плечо. Ладонь была тяжелой и горячей, словно раскаленный камень. В ту же секунду я почувствовал странное покалывание, пробежавшее от плеча до самых пяток.

— Но я вижу в тебе силу, ребенок, — тихо произнес он, и на секунду мне показалось, что воздух в баре стал плотнее. А потом он снова рассмеялся, обдавая меня запахом перегара. — Ты точно справишься, я уверен!

Его уверенность была заразительной. Я почувствовал, как напряжение, копившееся во мне с самого отплытия, начало спадать.

— Спасибо вам! — я весело посмотрел на него, улыбнувшись во весь рот. В конце концов, получить благословение от такого колоритного персонажа — это ли не добрый знак?

— Как твое имя? — спросил дед.

— Сати, — ответил я.

В глазах старика на мгновение отразилась такая глубокая, беспросветная тоска, что мне захотелось отвести взгляд. Но он продолжал улыбаться, глядя на меня с какой-то странной, почти отеческой нежностью.

— Верь в себя, Сати. Тебя там многому научат, уж поверь... Но слушай меня внимательно: не слишком-то слушай тамошних важных дядек в золоченых мундирах. Они там все гады и лицемеры, понял меня? Держи ухо востро и помни, зачем ты туда пришел.

Я кивнул, хотя слова про «гадов» немного поумерили мой пыл. Отец всегда говорил, что армия — это порядок, но этот старик, кажется, знал изнанку этого порядка.

— Скажи, дед… — начал было я, надеясь выудить еще хоть крупицу информации.

— Меня зовут Тосиро! И хватит звать меня дедом, я не так уж стар! — гаркнул он мне в ответ, да так громко, что пара мух, дремавших на стойке, в ужасе ретировались.

Я осекся. Для человека, который только что поглотил порцию «болотной жижи», реакция у него была отменная.

— И да, тебе на север, — уже спокойнее добавил Тосиро, поправляя свой темно-синий плащ. — Там найдешь фуникулер, он довезет тебя прямо к порогу Академии.

Он замолчал, оглядел мой деревенский прикид и, видимо, решил, что я в жизни не видел ничего сложнее рыболовного крючка.

— А, ты, наверное, и слова-то такого не знаешь… Короче, это такая каретка, — он начал активно и как-то странно жестикулировать, возводя руки к потолку и имитируя полет, — которая идет прямо в воздух. Понимаешь? Вверх!

Его движения были настолько выразительными и при этом нелепыми, что я почувствовал себя орангутаном, которому объясняют устройство вселенной. Но в этом жесте было столько искреннего желания помочь, что обижаться не хотелось.

— Спасибо, Тосиро-осан, — я улыбнулся и протянул ему руку.

Старик без промедления обхватил мою ладонь своей — его хватка была сухой и крепкой, как стальной капкан. На мгновение мне показалось, что через это рукопожатие прошла волна тепла, еще более ощутимая, чем когда он касался моего плеча.

— Успехов тебе, ребенок, — тихо сказал он на прощание.

В его голосе больше не было хмельной удали. Только напутствие человека, который знает, что за воротами, к которым я стремлюсь, заканчивается детство.

Я развернулся и вышел из прохладного полумрака «Синего кита» обратно в раскаленное марево Грин-Тауна. Солнце всё так же жарило, а из магнитофонов всё так же гремели южные ритмы, но теперь у меня была цель и направление.

Север. К «каретке, идущей в воздух».

Я шел по улице, и мне казалось, что сегодня просто чудесный день. Впереди маячил Верхний Сектор, и я чувствовал, как с каждым метром приближаюсь к тому будущему, о котором говорил отец.

Грин-Таун здесь выглядел иначе — богаче, чище и... высокомернее. Вскоре я вывалился на огромную площадь, в центре которой замерла та самая «каретка». Огромный стальной короб, подвешенный на тросах толщиной с моё бедро. Выглядело надежно, хотя мысль о том, что я буду висеть в паре сотен метров над скалами, оптимизма не прибавляла.

Вокруг фуникулера было не протолкнуться. Сотни претендентов.

Знаете, я всегда думал, что «благородные» — это какие-то особенные люди, от которых пахнет розами и мудростью. Ни черта подобного. От них пахло дорогим одеколоном, приторным самодовольством и желанием почесать кулаки о кого-то попроще.

Я спокойно вклинился в очередь, чувствуя на себе косые взгляды. Мои пыльные сапоги и выцветшая майка здесь смотрелись как бельмо на глазу у этой нафуфыренной толпы.

— Эй, ты, — раздался за спиной голос, полный такого неприкрытого презрения, что я едва не сплюнул. — Слышишь меня, мусор? Ты дверью ошибся. Очередь для носильщиков и чистильщиков обуви — за углом, в тени. Там тебе самое место.

Я медленно обернулся. Передо мной стоял парень моего возраста, но на голову выше. На нем был мундир, который стоил, наверное, как вся флотилия нашей деревни. Лицо холеное, губы капризно поджаты. За его спиной стояли двое «прилипал» — классический набор любого заносчивого придурка.

Я окинул его взглядом: от идеально уложенных волос до лакированных туфель.

— Слушай, «сиятельство», — я выделил это слово так, чтобы оно прозвучало как оскорбление. — Если у тебя проблемы со зрением из-за слишком туго затянутого воротника, то я поясню: я стою в очереди на подачу документов. Так что прикрой рот, пока в него муха не залетела. Воздух здесь и так несвежий.

Толпа вокруг притихла. Мажор явно не привык, чтобы «челядь» открывала рот, не спросив разрешения. Его лицо из бледного стало пунцовым, а кулаки сжались.

— Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, деревенщина? — процедил он, делая шаг ко мне. — Я — наследник дома Виллер, и мой отец…

— Да мне плевать, хоть сын морского дьявола, — перебил я его, даже не шелохнувшись. — Твой отец здесь не стоит, а ты — просто шум на заднем фоне моего дня. Если хочешь подраться — давай. Но учти, я два года таскал мешки с рыбой, которые весили больше, чем ты и твои дружки вместе взятые. Хочешь проверить, как быстро я выбью из тебя эту спесь?

Я сделал встречный шаг, сокращая дистанцию. Я не мямлил, не дрожал и не искал защиты. Я просто смотрел ему прямо в глаза, готовый в любой момент прописать ему в челюсть так, как учил отец — быстро, жестко и без предупреждения.

Парень замялся. В моих глазах он не увидел того привычного страха, на котором привык паразитировать.

Мажор из дома Виллер открыл было рот, чтобы выплюнуть очередное проклятие, но его прервал резкий, пронзительный гул. Стальные тросы над нашими головами натянулись, вибрируя, и двери фуникулера со скрежетом разошлись в стороны.

— Тебе повезло, падаль, — прошипел он, поправляя воротник и стараясь сохранить остатки достоинства. — В Академии не будет очереди, чтобы спрятаться. Там я выдавлю из тебя эту наглость вместе с кишками.

— Жду не дождусь, — бросил я ему в спину. — Постарайся только дожить до конца подъема, а то от страха еще сознание потеряешь.

Он дернулся, но дружки уже тянули его внутрь кабины.

Я остался стоять в очереди, которая наконец-то пришла в движение. Глядя по сторонам, я начал понимать масштаб того, во что ввязался. Это был настоящий парад контрастов. Прямо передо мной стоял парень, судя по виду — из какой-то степной провинции: в грубой кожаной жилетке, с обветренным лицом и огромным двуручником, завернутым в шкуры. Чуть поодаль кучковались аристократы. От них веяло не просто пафосом, а какой-то ледяной уверенностью в своем праве на этот мир. Они не шли — они шествовали, едва касаясь ботинками грязной плитки, а их слуги тащили за ними сундуки, которые весили, наверное, как годовая добыча нашей деревни.

Но были и такие, как я. Простые ребята, чьи кулаки были сбиты в кровь о тренировочные столбы, а глаза горели голодным блеском. Мы были здесь лишними на этом празднике шелка и золота, но именно мы делали эту очередь живой.

Наконец, я зашел в кабину. Она была просторной, с панорамными окнами, но внутри уже было тесно. Я притерся в углу, стараясь не задевать ничьи накрахмаленные рукава, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

— Красиво ты его приложил, — раздался голос, в котором было столько пафоса и мощи, что я невольно огляделся в поисках оркестра. — У Виллера морда стала такого цвета, будто он тухлую устрицу проглотил. Обожаю такое зрелище!

Я обернулся. Напротив меня, развалившись на узкой скамье так, будто это был трон императора, сидел высокий тип. Выглядел он... странно. Черные как уголь волосы дерзко выбивались из-под полей черной ковбойской шляпы, а ярко-красный плащ до самых щиколоток ярким пятном выделялся на фоне серой кабины. На поясе у него висел старый револьвер на шесть пуль — музейный экспонат, не иначе.

Он не просто сидел, он транслировал уверенность в каждом жесте. Его голос гремел, отражаясь от стальных стенок, — в нем слышалась та же безумная энергия, с которой обрушивается на берег штормовая волна.

— Он сам напросился, — ответил я, стараясь не выказать удивления. — Не люблю, когда мне указывают, где стоять.

Парень резко выпрямился, и в его глазах блеснул огонь, который мог бы разжечь костер в проливной дождь. Он широко улыбнулся, обнажив идеально белые зубы.

— Справедливо! Слышишь, как поют тросы под нами? Это гимн великих свершений, парень! — он резко вскинул руку вверх, указывая в потолок кабины. — В этом змеином логове, которое называют Академией, нам явно не помешают те, чьи сердца не покрыты накрахмаленным шелком!

Он на мгновение замолчал, поправил шляпу и посмотрел на меня с таким видом, будто я — его верный соратник в битве за судьбу вселенной.

— Моё имя — Леголас! — провозгласил он так громко, что пара аристократов в углу испуганно вздрогнули. — И запомни его, Сати, ибо оно еще прогремит над этими горами!

Я нахмурился, переваривая услышанное. — Леголас? Серьезно? На твоей нашивке на сумке написано «Колин».

Парень даже не смутился. Он лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Колин — это имя для налоговых инспекторов и скучных клерков! Леголас — это состояние души! Это имя героя, который пронзит небеса своим духом! Как насчет того, чтобы держаться вместе? Дружба, скрепленная сталью и общей неприязнью к индюкам в мундирах, — это лучший фундамент для легенды!

Он протянул мне руку. В этом жесте было столько театральности, что я едва не рассмеялся, но в то же время... в его взгляде была искренность, которую нечасто встретишь в таком месте.

— Сати, — я крепко пожал его ладонь. — Идет, Леголас. Если твои пули летают так же быстро, как ты меняешь имена, мы точно сработаемся.

Фуникулер продолжал ползти в облака, и я, глядя на этого безумного парня в красном плаще, впервые подумал, что в Академии мне, возможно, будет даже весело.

Мы ехали недолго, но это были самые странные минуты в моей жизни. Кабина фуникулера, наконец, вздрогнула и с мягким шипением замерла. Мы пробили слой облаков, и мир внизу перестал существовать — осталась только ослепительная синева неба и Главный штаб подготовки новобранцев, раскинувшийся на вершине, словно замок из детских снов.

Когда двери разошлись, я сделал первый шаг и замер.

Штаб был величественным. Нет, это слово слишком слабое. Он был статным, до неприличия красивым и каким-то... безупречным. Вся площадь была выложена идеально ровной белой плиткой. Я посмотрел на свои заляпанные портовой грязью сапоги и почувствовал укол вины: было ясно как день, что через пару минут мы все усрем этот девственный блеск грунтом, привезенным на подошвах снизу. Но, кажется, архитекторов это не волновало.

Само здание возвышалось над нами исполином из белого кирпича, на каждом из которых виднелись четкие заводские маркировки. Никаких тебе бревен или соломы. Вместо типичной деревянной крыши, к которой я привык в своей деревне, здесь красовался ярко-красный шифер, блестящий на солнце, как чешуя сказочного змея.

Я поймал себя на том, что стою с разинутым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Восторг был такой плотности, что его можно было намазывать на хлеб.

В какой-то момент я вспомнил о своем новом спутнике и покосился на него. Леголас — он же Колин — стоял рядом. Весь его пафос, вся эта бравада «человека, пронзающего небеса», куда-то испарились. Его челюсть отвисла, кажется, до самых пят, а глаза под полями шляпы стали размером с те самые монеты, что я крутил в кармане.

Увидев его лицо, я облегченно выдохнул. Значит, это нормальная реакция. Значит, я не один чувствую себя здесь крошечным муравьем, забревшим во дворец богов.

— Эй, Леголас, — тихо позвал я, толкнув его локтем. — Закрой рот, а то местная элитная муха залетит.

Колин вздрогнул, поправил шляпу и мгновенно вернул себе вид героя эпических сказаний, хотя в глазах всё еще плескалось искреннее изумление.

— Это... это лишь достойная сцена для нашего дебюта, Сати! — прогрохотал он, хотя голос его слегка дрогнул. — Пошли. Мир сам себя не покорит!

И мы пошли вперед по белой плитке, оставляя за собой цепочку грязных следов, прямиком в пасть этого белокаменного зверя.

Мы еще не успели сделать и десяти шагов по ослепительно белой плитке, как путь нам преградила тень. И тень эта была по-настоящему исполинской.

Перед нами вырос мужчина, чей рост заставлял меня задрать голову так сильно, что едва не свалилась воображаемая корона. В нем было добрых два метра тридцать — настоящий маяк в человеческом обличье. Его волосы, цвета густого темно-бардового вина, падали на плечи, а на переносице красовались очки в тонкой, явно баснословно дорогой оправе. На нем была та самая форма, которую я уже видел на фуникулере, но сидела она на нем иначе — более небрежно и в то же время солидно.

Весь его вид так и кричал: «Я здесь главный, и я ваш наставник». Но было в нем что-то еще... что-то, что не вязалось с образом сурового вояки.

— Приветствую, новички, — мягко и на удивление приветливо произнес он, поправив дужку очков длинным пальцем.

Его голос не гремел, как у Колина, и не резал слух, как у того мажора из очереди. В нем слышалась странная, почти отеческая доброта, которая мгновенно сбила с меня спесь.

Я замер, не зная, как реагировать на такой прием. В моей деревне «начальство» обычно начинало разговор с крика или подзатыльника. А этот великан стоял и улыбался нам так, будто мы — его старые знакомые, заглянувшие на чашку чая.

Колин рядом со мной тоже притих. Видимо, даже его безумный «дух, пронзающий небеса», наткнулся на невидимую стену спокойствия, исходящую от этого человека.

— Я буду вашим куратором на время вступительных испытаний, — продолжил гигант, и в этот момент он попытался сделать шаг навстречу, но его нога зацепилась за край идеально ровной плитки.

Мир на секунду замедлился. Этот величественный человек, только что излучавший ауру мудрости и силы, нелепо взмахнул руками, его очки съехали на кончик носа, и он едва не пропахал носом белокаменное величие собственного штаба. Каким-то чудом он удержал равновесие в последний момент, издал неловкий смешок и как ни в чем не бывало поправил воротник.

— Простите, — невозмутимо добавил он, хотя кончики его ушей слегка покраснели. — Плитка здесь сегодня... на редкость скользкая.

Я переглянулся с Колином. Похоже, Академия собиралась удивлять нас не только архитектурой, но и весьма странными личностями, стоящими у её руля.

— Следуйте за мной, дети, — великан развернулся и зашагал к массивным дверям, периодически спотыкаясь на ровном месте. — Нам нужно заполнить бумаги, пока солнце еще не решило нас поджарить.

Если вы думали, что самое страшное в Академии — это дуэли на мечах или магические взрывы, то вы глубоко ошибались. Самый жестокий враг поджидал нас в прохладном, пахнущем типографской краской зале штаба.

Бюрократия. Сущий, беспросветный ад, вымощенный гербовой бумагой.

— Заполните этот бланк. Теперь этот. Здесь распишитесь. Нет, здесь фамилия матери до замужества. Почему почерк такой кривой? Переписывайте, — голос клерка звучал как скрип несмазанных петель, и от него хотелось лезть на стенку.

Бумажки. Бесконечные, хрустящие, безжалостные бумажки. Опросники о состоянии здоровья, анкеты о происхождении, декларации о намерениях, обязательства не поджигать казармы... После этого дня я никогда не смогу держать в руках перо — подумал я, чувствуя, как пальцы сводит судорогой, а в глазах начинают плавать черные пятна от обилия мелкого шрифта.

В моей деревне самым сложным документом был список долгов в лавке старого Пьера, а здесь мне казалось, что я подписываю контракт на продажу собственной души по частям.

Я покосился на Колина. Тот сидел за соседним столом, и его «дух, пронзающий небеса», заметно сдулся. Шляпа была сдвинута на затылок, красный плащ запутался в ножках стула, а сам он с каким-то остервенением царапал пером по листу, бормоча под нос: — Леголас... Л-е-г-о-л-а-с... Нет, ну почему «имя по паспорту» обязательно?! Проклятые оковы системы!

Наш великан-наставник, которого, как выяснилось из заголовка одной из форм, звали господин Лонгродов, в это время пытался помочь какому-то бедолаге с чернильницей, но предсказуемо задел её локтем. Черная клякса расплылась по столу, а Лонгродов лишь виновато улыбнулся, вытирая руки белоснежным платком, который тут же стал серым.

Наконец, я поставил последнюю закорючку в сотом по счету опроснике и с грохотом отложил перо. Пальцы мелко дрожали. Если бы мне сейчас предложили сразиться с тем Бурым Карпом-людоедом голыми руками, я бы согласился не раздумывая, лишь бы больше не видеть ни одного бланка.

— Поздравляю, — Наш сопровождающий подошел к нам, чудом не наступив на подол собственного плаща. — Вы официально стали абитуриентами. Теперь... — он сделал таинственную паузу, поправляя съехавшие очки, — начинается то, ради чего вы сюда приехали.

Он указал на массивные дубовые двери в конце зала, за которыми слышался мерный гул сотен голосов и звон стали.

— Пройдите туда. Там вас ждет распределение по уровням. Покажите им всё, чему научились в своих деревнях и... шляпных лавках.

Он проводил нас взглядом, в котором читалась странная смесь надежды и... сочувствия? Будто он уже видел сотни таких, как мы, и знал, что для многих этот день станет последним в стенах Академии. Мы с Колином переглянулись. Он поправил свою шляпу, лихо закинул край красного плаща за плечо и, кажется, снова вошел в образ «Леголаса», чья челюсть больше не стремилась к полу.

— Слышишь этот гул, Сати? — прошептал он, и его голос снова обрел ту самую мощь, от которой вибрировали стекла. — Это рев истории! Нас ждет сражение, дружище!

— Нас ждет как минимум пара синяков, если мы не поторопимся, — отозвался я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Мы толкнули тяжелые створки и вышли на огромный тренировочный плац.

Это был настоящий амфитеатр под открытым небом, окруженный высокими стенами из того же белого кирпича. Воздух здесь был пропитан запахом пота, разогретого железа и... озона. Сотни парней и девушек уже были разбиты на группы. Кто-то до хруста костей вбивал деревянный манекен в землю, кто-то пытался удержать равновесие на узком бревне, пока в него летели тренировочные снаряды.

В самом центре плаца стоял помост, на котором восседали офицеры в парадной форме. Их взгляды были холодными и оценивающими — они не искали героев, они искали материал, из которого можно выковать солдат.

— Эй, деревенщина! — знакомый до зубовного скрежета голос заставил меня обернуться.

Виллер. Тот самый мажор из очереди. Он уже успел переодеться в легкий тренировочный доспех, который сидел на нем идеально. В руках он сжимал изящную рапиру и смотрел на нас так, будто мы — грязь, которую случайно занесло на этот безупречный плац.

— Смотрю, ты все-таки дополз досюда, — он оскалился, поигрывая клинком. — Сейчас начнется распределение по уровням. Надеюсь, тебя определят в мою группу. Я очень хочу показать тебе разницу между «тасканием рыбы» и настоящим искусством боя.

Я ничего не ответил. Просто посмотрел на свои пустые руки. У меня не было ни рапиры, ни доспехов. Только два года бега, мозоли на ладонях и уверенность, что если этот патрон решит на меня прыгнуть — я заставлю его мир вращаться гораздо быстрее, чем ему бы хотелось.

— Всё так просто, ребята! — Лонгродов широко развел руками, едва не задев локтем проходящего мимо офицера. — Небесный лес из облаков. Вы отправляетесь туда группами. Ваша задача: сохранить свой флаг и принести чужой.

Он лучезарно улыбнулся, поправляя очки, которые снова норовили съехать на кончик носа. Его добродушный вид в этот момент пугал больше, чем оскал Виллера.

— Те, кто не принесет оба флага к финишу, — продолжил он, обводя нас взглядом, в котором сквозило странное сочувствие, — отправятся обратно в порт ближайшим фуникулером. Грин-Таун ждет своих героев... в качестве грузчиков.

На плацу воцарилась тяжелая тишина. «Небесный лес» звучало красиво, но я уже кожей чувствовал подвох. В этом мире ничего не бывает «просто». Если нас закидывают в облака, значит, почва под ногами будет такой же надежной, как обещания пьяного матроса.

— Ты слышал это, Сати?! — Колин (он же Леголас) резко развернулся ко мне, и его красный плащ взметнулся, словно знамя. — Охота за флагами в небесах! Это же само провидение дает нам шанс заявить о себе! Мой револьвер уже жаждет правосудия, а мой дух готов пронзить туманы!

Он выхватил свой старый шестизарядник и крутанул его на пальце с такой скоростью, что тот превратился в стальное пятно. Пафос Колина зашкаливал, но, честно говоря, сейчас он был мне нужен. Его безумная уверенность работала лучше любого успокоительного.

— Слышал, — ответил я, разминая плечи. — Главное, чтобы твой дух не забыл, что в лесу из облаков можно провалиться в эти самые облака.

Я посмотрел на Виллера. Тот уже вовсю собирал свою «элитную» группу. Его рапира тускло поблескивала, а в глазах читалась явная охотничья жажда. Он бросил на меня короткий взгляд, полный яда, и сделал красноречивый жест ладонью по горлу.

— Группы по четыре человека! — прокричал Лонгродов, споткнувшись о невидимую неровность на плитке и едва не совершив кульбит. — У вас пять минут на сборы, иначе пойдете в одиночку!

Я огляделся. Нас было двое: я, пропахший солью рыбак, и Колин — косплеер с пушкой XIX века. Нам нужны были еще двое, причем такие же отбитые, чтобы не сбежать при первом же шорохе в тумане.

— Эй, Леголас, — я толкнул напарника в бок. — Ищи тех, кто выглядит достаточно сумасшедшим, чтобы пойти с нами. Кажется, этот тест проверит не только наши ноги, но и то, умеем ли мы выбирать союзников.

К нам подошла девушка. На вид возраста Колина, то есть на год-два старше меня. Внешне была красиво: русые волосы, растрепанные ветром, и глаза цвета предрассветного неба. Но в этой красоте было столько небрежности, будто она только что вылезла из сеновала или проехала три тысячи километров на крыше поезда. Судя по слою пыли на её сапогах и тому, как подкашивались её ноги от усталости, Го-Мартшта по сравнению с её домом — это центр цивилизации.

— Не знаете, где тут туалет? — спросила она, и в её голосе было столько вселенской скорби, что мне на секунду захотелось бросить всё и пойти искать ей этот чертов санузел.

Я растерянно переглянулся с Колином. Тот замер, явно не ожидав такого захода в свой эпический сценарий.

— А-а, понятно... Ну, тогда придется мне терпеть до окончания испытания, — вздохнула девушка и, не дожидаясь приглашения, просто встала рядом с нами. Она смотрела на нас своими огромными глазами, в которых читалось полное безразличие к пафосу Академии и острое желание присесть.

Колин тут же пришел в себя. Он слегка наклонился ко мне, поправил шляпу так, чтобы тень легла на его лицо максимально загадочно, и прошептал: — Видишь, Сати? Она — тот самый недостающий элемент! Она дополнит наш дуэт своим... невозмутимым спокойствием перед лицом нужды!

— Дуэт? — легко переспросила она, потирая затекшую шею. — Вы тип лучшие друзья?

Колин мгновенно выпрямился, принял позу античного героя и вскинул руку к небу, едва не задев нос проходящего мимо аристократа.

— Мы — главные здесь, понимаешь?! — прогрохотал он голосом, который, казалось, должен был расколоть облака. — Я и мой верный соратник Сати станем легендами этих тестов! Мы будем первыми! А это значит — и ты будешь первой, если пойдешь под нашими знаменами!

Девчонка посмотрела на него как на душевнобольного, потом перевела взгляд на меня, ища поддержки. Я лишь страдальчески вздохнул.

— Не обращай внимания, это у него... состояние души, — пояснил я. — Я Сати. А этот парень в красном — Колин, хотя он предпочитает называть себя Леголасом. Раз уж тебе всё равно терпеть до конца теста, может, пройдем его вместе? Нам как раз не хватало кого-то, кто не пытается проткнуть нас взглядом.

— Я Мира, — просто ответила она, слегка улыбнувшись. — Ладно, Леголас так Леголас. Главное, чтобы вы бегали быстрее, чем болтали, а то я очень хочу закончить с этим и найти... ну, вы поняли.

К нам подошел мальчик, который выглядел так, будто буквально полчаса назад оставил пасти коз на каком-нибудь далеком альпийском лугу. Простая сельская одежда из грубого льна, коротко стриженные светлые волосы, и одна-единственная деталь, которая сразу бросалась в глаза — тонкая, аккуратно заплетенная косичка, спадающая на лицо.

Он был мелким. Даже ниже меня, хотя я сам не считал себя великаном. В его взгляде не было ни капли той ядовитой амбициозности, которой дышал Виллер, или безумного пафоса Колина. Только какая-то обезоруживающая доброта и верность, которую обычно видишь у щенков, готовых идти за хозяином в огонь.

— Вы не против, если я пойду с вами, ребята? — тихо спросил он, переводя взгляд с моей пыльной майки на красный плащ Колина и измученное лицо Миры. — Кажется, все остальные уже разбились на группы, а я... ну, я один остался.

Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри что-то екнуло. В этом месте, где каждый пытался казаться стальным монстром, этот паренек выглядел как живая мишень.

— Меня зовут Руни, — добавил он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я не очень сильный, но я... я быстро бегаю. Честно.

Колин мгновенно принял позу великого полководца, поправляя шляпу так, чтобы она эффектно отбрасывала тень.

— Ха! — прогрохотал он, и его голос заставил Руни вздрогнуть. — Скорость — это дар богов! Нам как раз не хватало разведчика, чья душа не отравлена городской гнилью! Добро пожаловать в отряд «Королей это академии», малыш Руни! Под моим руководством и с кулаками Сати мы станем грозой этого облачного леса!

Мира лишь тяжело вздохнула, прикрыв глаза. — Боже, дайте мне просто флаг и покажите, где финиш... Привет, Руни. Я Мира. Вставай рядом, пока этот в красном не начал цитировать стихи.

Я протянул парню руку. — Я Сати. Не слушай его слишком часто, а то голова разболится. Раз ты быстро бегаешь — значит, мы сработаемся. В моей деревне говорили: «Если не можешь пробить стену, просто оббеги её».

Руни просиял, его лицо осветилось такой искренней радостью, что мне на секунду стало стыдно за наш общий вид. Рыбак, косплеер-ковбой, сонная девчонка и пастушок. Если бы Лонгродов увидел нас сейчас, он бы точно решил, что это какая-то шутка.

— Внимание, абитуриенты! — голос Лонгродова прервал наши знакомства. Великан стоял у края плаца, где из тумана начали подниматься огромные механические платформы, подвешенные на цепях. — Загружайтесь! Небесный лес не любит ждать. И помните: облака только кажутся мягкими. На самом деле они тверже, чем ваши лбы!

Платформа вздрогнула, цепи натянулись с утробным стоном, и мы начали проваливаться вверх, в самую гущу белесого марева. Секунды тянулись, как густая патока, пока влажный холод не окутал нас целиком, стирая из памяти и ослепительную плитку штаба, и суету порта. А потом облака расступились, открывая взору то, что Лонгродов назвал Небесным лесом.

Это было зрелище, способное лишить дара речи даже такого болтуна, как Колин.

Перед нами раскинулся исполинский сад, парящий в бездне. Деревья здесь не росли из земли — их могучие, узловатые корни, похожие на лапы доисторических чудовищ, вгрызались прямо в застывшие, уплотненные до состояния камня облака. Стволы, покрытые серебристым мхом, уходили ввысь на десятки метров, закручиваясь по спирали, словно пытаясь дотянуться до самого солнца. Их кора отливала перламутром, а листва — тяжелая, мясистая, цвета темной бирюзы — не шелестела на ветру, а издавала глухой, рокочущий звон, будто сталкивались тысячи крошечных щитов.

Между кронами проплывали обрывки тумана, зацепляясь за ветви, как клочья шерсти гигантских овец. Воздух здесь был иным — густым. Он пах озоном, свежестью после грозы и чем-то неуловимо древним, от чего по коже пробегал мороз.

Снизу облачный наст казался мягкой ватой, но здесь он напоминал матовое стекло: полупрозрачное, коварное, испещренное глубокими разломами, в которых клубилась бездонная синева. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, преломлялись и рассыпались на тысячи радужных искр, превращая лес в причудливый лабиринт из света и тени.

Это было место первозданной красоты и абсолютной тишины, нарушаемой лишь далеким гулом ветра в пустотах. Лес манил своей безмятежностью, но я кожей чувствовал: под этим лазурным покровом прячутся клыки. Здесь не было тропинок, не было правил — только бесконечное переплетение ветвей и облачных плит, где каждый неверный шаг мог стать последним.

— Ну что, «Короли», — прошептал я, глядя на это величественное безумие. — Добро пожаловать в ад.

Колин поправил шляпу, Мира сонно прищурилась, а Руни покрепче сжал свои маленькие кулаки. Где-то в глубине этого сияющего тумана уже прятались наши противники, и игра за выживание началась.