Фонарь

Владик проходил мимо помойки, когда нечто призывающе подмигнуло ему из мусора. Ну-ка? Воровато оглядевшись, парень принялся разгребать завал. Из шмоток, брошенных помирать, показался фонарь: старая, потрепанная жизнью стекляшка. На кованой раме соблазнительно изгибались медные завитки.

– Прикольна-а-а!

По мнению мамы Владика, фонарь был хламом. По его личному мнению, как выражалась мама - сорочьему – величайшей ценностью.

– Кла-а-асс, – парень с довольным видом повертел добычу в руках, – Свечной! – Владик сгреб находку под подмышку и, насвистывая, пошел домой.

Владику нравилось представлять себя драконом: могучим, жадным. Или хотя бы пиратом на пенсии. Ну или богатеем-коллекционером. Кем – было не важно, главное – он казался себе почти-что героем фильма. У таких всегда были особенные вещички.

Полок в комнате Владика было много, и все они были заняты. Любой киногерой был бы посрамлён его коллекцией артефактов! Обилием хлама, как ворчала мама. Сорока - Владик был с ней категорически не согласен.

Фонарь был водружен на стол и разобран: закопчённое стекло, залитое парафином основание, сорванные винты... китайский ширпотреб. Но это – пока! Сорока принялся воплощать в жизнь чудо посредством тряпки, химии и всемогущей полироли. А потом подошло время и для клея с красками и лаком.

На часах перевалило за полночь. Фонарик казался Владику даром волшебной феи: медь засверкала, чистая колба гоняла по стенам комнаты радужных зайчиков.

– Красивы-ы-ый! – Сорока гордился собой, улыбка не сходила с его лица. Осталось главное – проверить работоспособность. В фонарь была вставлена пузатая свечка: настоящая, восковая. Чиркнула зажигалка. Затрещал, завоняв дешево и сердито, фитиль. Звонко чпокнуло и вокруг Владика сомкнулась тьма. Погасли даже окна дальних пятиэтажек. Мрак разгоняла только свеча, горящая в фонаре.

– Эээ! Вы чо, совсем уже? Чувыдлы, свет что-ль вырубило? Вот блин! – Сорока подхватил фонарь за кольцо на крышке и решительно вышел из комнаты.

– Вашу ж вонючую полироль! Ы-ы-ы! Какого поломанного патефона? – туман и тьма не заканчивались. Проклятущая тьма пожрала и Владика, и маму, и квартиру, и даже город.

– Не может такого быть! – Сорока стучал зубами. Он не выходил из квартиры. Даже в коридор не вышел. Он попытался уйти из комнаты и вляпался в эту мглу. В туман. В непроглядную темень! И вообще не пойми куда.

– Блин, ну я же не в фэнтези каком-то, да? А?! – впереди показался свет. Далеко-далеко, едва видно: он восходил звездой, разгоняя мглу у самого горизонта. Владик победно взвизгнул, поднял фонарь повыше и рванул к источнику свечения, грозясь превзойти достижения Усэйна Болта.

Сорока хрипел как заезженный патефон. Под его ногами ползла назад макушка холма: лохматая от травы, в остальном – совершенно лысая. Ну, почти: возвышенность украшала, как тортик вишенка, какая-то мутотень. Наконец, перед озадаченным Владиком предстало зеркало. Здоровенное – метра три в высоту, и в ширину – полтора. Оно просто висело в воздухе, застыв как бабочка в янтаре. Сорока озадаченно обошел пластину по кругу. Попробовал обстучать ногтём: звука не было, понятнее не стало. Владик попробовал ковырнуть отражалку, а потом – обхватить, как дуб из музея Пушкина, но коснуться стекла не смог, и озадаченно почесал в затылке. Вот загадка... В бездонной глади Сорока не отражался. Вернее, в ней не отражалось вообще ничего – ни он, ни холм, ни туман. Зато в глубине плавали звезды, цветные туманности и кусок какой-то планеты. Космос. Прикольно так – как на снимках с Хаббла. Или как в образовательных видео. Только по-настоящему. Владик вздохнул и отчаянно выругался – он точно попал в какое-то приключение. Очень странное. Стоп. Он ведь стал настоящим героем ИСТОРИИ? И даже со своим артефактом! Не то, что все эти актëришки!

Рядом с зеркалом – в чаше на длинной ножке – тлели угли. Позади холма – у подножия – начинался мост: бетонный такой, основательный. Сорока потряс фонарëм. Свечка внутри тихо фыхнула.

– И что это за фигня такая? – по ощущениям Владика, фонарь горел уже больше часа. А может – два, или три – часов с собой у Сороки не было. Свечка не уменьшалась. И есть не хотелось, хотя Владик, когда нервничал, ел как не в себя. Мама ему так и говорила – жрун.

– Дубина я... маму надо было хоть иногда слушать, – парень повинно постучал себя кулаком по лбу. Огляделся, поднял фонарь повыше и на заднице сполз с холма, чтобы взойти на мост, теряющийся в темени и тумане.

Сорока сидел на очередном холме. Перед ним снова торчало зеркало. Какое уже по счету? Он, вроде, после пятого десятка перестал их считать? В отражении красовался утренний перекресток в какой-то деревне: европейско-киношной, зализанной такой, с каменными домами. По улице к Сороке кто-то шел. Вернее, шагал мимо Владика. Парень успел насмотреться на отражения: люди, твари, звери – все, кто приближались к нему, просто исчезали за кромками. И этот тоже пройдет.

Заляпанный кровью громила в шерстяном плаще и широком, цветастом сомбреро поднял голову и неожиданно уставился Сороке в глаза – не мимо, как бывало обычно. Скинул с плеча здоровенную хрень – вроде ручного рельсотрона – и шагнул сквозь поверхность зеркала. Владик тонко, по-девчачьи взвизгнул и попытался как был – на карачках – удрать с холма. И впечатался лицом в невидимую границу круга, освещенного фонарем. Мужик харкнул и озадаченно приподнял сомбреро. Опустил пушку. Смерил угрюмым взглядом стоящий в траве фонарь и бьющегося в край между светом и мраком Владика, и прохрипел:

– Твой?

Сорока икнул. Повернулся к носителю плаща и шляпы, и сполз вдоль невидимой стенки:

– А-а-а-а?

Мужик воткнул оружие в землю, скинул с плеча мешок и зарылся в него по плечи. Владика затрясло. В траву перед Сорокой шлепнулись сапоги размера эдак сорок девятого.

– Носи. Пригодятся.

Владик икнул ещё раз. Мужик выдернул рельсотрон из земли, закинул на плечо сумку и пошагал за границу света, растворившись в чернильном мраке как сахар в кофе. Сорока уставился на ботфорты: целые, явно не ношенные, в отличие от его кроссовок, запросивших каши ещë десять зеркал назад. Этот громила что – помог? Типо, как герою истории? Владик вспомнил, что каждому герою полагается свой помощник. А этот – в сомбреро – был сильным. И точно чего-то знал.

– Эй! Стой, слышишь! Мужик! Погодь! Ах ты ж… – Владик вскочил, второпях сунул ноги в сапоги как был – прямо в кроссовках, подхватил фонарь и рванул за “мексиканцем” в темень.

– Эй, мужи-и-ик! Кха, кха! А-кха! – Сорока охрип орать. Громила исчез: его как и Владика проглотил туман. Ни зеркал, ни холмов, ни мостов, ни света над горизонтом! Сорока даже не мог присесть, чтобы отдышаться – стоило перестать шагать, как ноги, а за ними и Владик, проваливались в черноту. Дна у тумана не было.

Наконец, вдали показалось мерцание. Сорока заорал от восторга и прибавил ходу. Вскоре у него под ногами заскрипел гравий: мелкие, окрашенные во все цвета радуги камешки с острыми сколами.

На вершине холма снова стояло зеркало, но непривычно мелкое – в половину Владика, по пупок.

– Чёрт, – Сорока нервно забегал перед пластиной туда-обратно. Он устал бесконечно бродить во мгле. Ему страшно хотелось попасть хоть куда-нибудь. А лучше - домой! Вспомнились кухня, пирожки с печёнкой и мамины, покрытые мозолями, руки. Владик уставился в зеркало. По ту сторону отражалась нора: огромная, сырая, со свисающими с потолка корнями и ошмётками паутины. Грязная и, наверное, обитаемая. Но какая разница? Это была НОРА и она куда-то вела! Не в туман, не в проклятую черноту. Ведь прошел через зеркало тот мужик в сомбреро? Чем он – Сорока – хуже?

– А ну-ка! – Владик поставил фонарь в траву, отошел к краю света, разбежался и ударился плечом о стекло. Его с треском отбросило и впечатало в невидимую границу. Пластина обиженно загудела. Сорока с отчаянным воем принялся драть из холма траву. В зеркало полетели комья земли и клочья зелени.

– Не хочу! Я устал быть героем! Надоело! Домой хочу! Пусти меня, тварь! К ма-а-ме-е-е хочу-у-у! К маме-е-е!

В себя Сорока пришёл, лёжа звездой на склоне изрядно потрепанного холма. Фонарь валялся рядом, на боку, и горел так же ровно, как и в первое мгновение появления Владика на холме. Непривычное положение пламени не мешало – оно даже не изгибалось. Для свечи верха и низа словно не существовало вовсе.

– Ы-ы-ы-ы-ы! Проклятые зеркала! – Сорока поднялся на ноги, схватил фонарь и саданул им по гладкой поверхности. Что-то хрустнуло. Пламя свечи ослабло, приблизив невидимую границу, отделяющую Владика от мглы и тумана. Зеркало посыпалось человеку под ноги крошевом.

- Ой!

Земля под Владиком заходила ходуном. Сорока взвизгнул и дал чёсу с быстро оседающего внутрь себя холма.

Над горизонтом снова висела звезда. На этот раз – розовая, видимо для разнообразия. Владик переставлял ноги в такт её слабеющему мерцанию: левая, правая, левая, правая. Монотонность движения успокаивала, вгоняя Сороку в своеобразный транс. Ему начинало казаться, что ещё немного и он научится спать на ходу.

Наконец, впереди показался холм. Звезда оказалась большой жаровней, стоящей перед потрескавшимся зеркалом в толстой, тяжелой раме. Щели трещин сочились чёрным. Сорока уставился на медную тарелку-ложе. Жара не было, угли оттенка мадженты едва ощутимо тлели. Происходящее неожиданно показалось Владику неправильным. В жаровне должен был полыхать огонь, разгоняющий тьму. Оставалось или сломать отражатель, или разжечь огонь. Сорока уставился в разбитую гладь. Зеркало было красивое. Ломать его Владику не хотелось.

– Хм. Сейчас-сейчас... – парень торопливо ощупал карманы джинсов, - Да где же эти чертовы спички... А, точно. Я же их на столе оставил!

На каком столе, Сорока уже не помнил. Вернее, стол он помнил прекрасно. Но вот где этот стол стоял...

– Ладно. Так обойдёмся, – Владик поставил фонарь на землю, открыл стеклянную дверцу, аккуратно достал свечу и придирчиво её осмотрел. Пузатенький огрызок был цел. Воска меньше не стало. Огонь горел всё так же неестественно ровно. И рама была цела, несмотря на попытку расколотить светильник об зеркало.

– Да, это я дурака отпраздновал… – парень виновато шмыгнул носом. Поднёс огонёк к жаровне и коротко дунул на фитилёк. Пламя пыхнуло, волной разбежавшись по макушкам углей, как по пролитому бензину. Жар ударил Сороке в лицо. Владик довольно заулыбался и убрал свечу в короб. Трещина на зеркале начала зарастать, истончилась, а потом исчезла. В отражении проступил слабо фосфоресцирующий берег ночного моря и обрыв нависающей над водой скалы.

– Вот так! Теперь всё работает правильно, – Сорока довольно хмыкнул. Он молодец – настоящий герой! Огнём поделился. Светом. Владик нахмурился и приподнял фонарь повыше: ему показалось, или свет от свечи ослаб? Парень фыркнул и отмахнулся от глупой мысли. Свет слабел и раньше. Он всегда разгорался заново. Сорока посмотрел в отражение: ему подумалось, что он что-то хотел от зеркала... что-то важное. Но он так и не вспомнил что.

– Не помню, значит – не важно, – и Владик, выставив перед собой фонарь, посвистывая, пошел искать в темени и тумане новый далёкий свет.

На макушке холма кто-то ревел: с постанываниями, громко и жалобно. Сорока тряхнул головой и в сомнении почесал живот через рваное рубище. В предыдущие две попытки поговорить его попытались убить. Один раз - отнять фонарь. Все три раза он успел удрать. Но ведь был же ещё мужик, подаривший ему сапоги? Или это был не мужик?

– Да какая разница? – Владик засвистел под нос смутно знакомую песенку, но сбился – забыл мотив. Сплюнул под ноги и двинулся к холму по разбитым сходням. Отсутствие воды или хоть какого-то корабля их наличию не мешало.

Сорока поднялся на вершину. Перед расколотым на три части зеркалом ревела девочка, пытаясь сложить выщербившиеся осколки. Отражалка чадила черным. В чаше стоящей рядом жаровни тлел последний живой уголёк. Владик огорчённо присвистнул:

– Зря копаешься. Я пробовал – не собрать. Разбилось зеркало.

Девочка обернулась. Её лицо потекло, превращаясь в белёсую маску героя картины "Крик":

– А-А-А-А! ПОЧИНИ! ПОЧИНИ ЕГО! ПОЧИНИ! А-А-А-А-А-А! – по человеку ударил визг, в границу фонарного света влепилась лишенная формы клякса. Пламя свечи мелко затрепетало. Сорока охнул: чтобы какая-то дрянь раззявила рот на него – героя и Носителя Света!? Владик попытался стянуть сапог, чтобы кинуть в потерявшую контроль психичку, но обувь не поддалась – прилипла. Нет, не так. Приросла, став частью владиковой ноги. Как ноготь. Сорока бессильно сплюнул:

– Зря ты так. Не люблю, когда мне угрожают, – Владик, игнорируя попытки до себя добраться и крепко держа фонарь, подошел к жаровне и смачно харкнул на последний уголь. Свет потух. Тварь замолкла и стекла по границе света, снова став маленькой, горько ревущей девочкой. Зеркало с тихим шелестом осыпалось пылью на макушку холма. Возвышенность начала медленно опускаться, растворяясь в тумане и мгле. Сорока повернулся спиной к ребёнку и пошагал во тьму. В последнее время во тьме и тумане ему было куда спокойнее.

На новый холм Владик взошел по осыпающейся скальной тропке. Стрёмно-о-ой! Темнота и туман смотрелись с обрыва страшно, хотя парень знал, что в них нет ничего опасного. Кроме остановок. Законам физики темень не подчинялась. Впрочем, в пределах холма обрыв оставался обрывом и гробануться с него было не приятно. Сорока вздохнул и потрогал измятый по дури бок. Да, с холма он уже один раз скатился. Болеть не болело, жить не мешало, но большая вмятина на рёбрах выглядела слегка пугающе.

Новое зеркало оказалось странным. Во-первых, оно прилагалось в тумбочке. Или к комоду? Во-вторых, в такой комплектации Владик отражалок ещё не видел. Ни факела, ни жаровни – никакого источника света рядом. В пластине отражалась непроглядная темень. Казалось, провалишься целиком – не вернёшься. Сорока выставил перед собой фонарь и принялся маленькими шагами приближаться к комоду. В шаге от зеркала что-то ударило Владика по ногам: парень плюхнулся на живот, щёлкнув зубами и едва не прикусив язык. Из покрывшейся морозными узорами отражалки полезли налитые тьмищей щупальца. Сорока заорал и пополз назад, принявшись лупить светилкой по лезущим следом за ним отросткам:

– Отвали! Дрянь поганая! – кольцо в крышке лопнуло, фонарь по высокой параболе взлетел вверх и хряпнулся на комод точно в основании зеркала. Хрустнуло. Щупальца завизжали. Комод пыхнул и разлетелся вдребезги, рванув как склад фейерверков под Новый Год. Холм принялся оседать.

– Ой, нет! – Сорока драпанул за пригасшей светилкой, – Стой, стой, стой! Не смей гаснуть! Мы ещё историю не закончили! – Владик подхватил фонарь на руки как младенца и кинулся прочь с осыпающегося холма.

На новый холм Сорока взбирался медленно. Свет от жаровен стал его раздражать – особенно от поломанных. Владик перевёл взгляд на накрытое тканью зеркало, поставил на землю фонарь и сдёрнул с отражателя покрывало. Ну конечно. Как он и думал – растрескалось.

Из почерневших трещин сочилась дрянь – такая же как от щупалец, едва не сожравших Сороку сотню зеркал назад. Пока горела жаровня, она была безопасна. Владик задумчиво растянул в руках цветастое покрывало. В центре ромбической тряпки красовалась большая дырка. Парень хмыкнул и просунул в отверстие руку. Повертел запястьем, изображая неведомое чудище, и заржал:

– Прикольно! – что-то это ему напомнило. Сорока не помнил что. Он вообще перестал вспоминать своё далёкое прошлое и это его устраивало. Он был героем своей истории. Он даже имя своё вспоминать не хотел. Носитель Света! Так звучало гораздо лучше. Владик, посмеиваясь, просунул в отверстие голову и натянул на себя покрывало. Огладил прилипшую к телу ткань. Полотно въелось в кожу намертво. Это подарило Сороке приятное чувство целостности. Он стал как его фонарь - неделимая вещь в себе. Парень довольно присвистнул, хозяйски сунул светильник под локоть и подошел к жаровне. Властным взмахом полы потушил горящие угли и отправился вон с холма. За спиной Носителя Света с шелестом осыпалось зеркало, убивая в зародыше порождение черной мглы.

Свет звёзд раздражал. Существо шло за ними из желания отдохнуть – дорога без остановок слишком сильно его выматывала. Наконец, из тумана проступил узкий мост из красного кирпича. Значит скоро покажется холм. Носитель Света прибавил ходу.

Мост не кончался. Гребень украшал узор в форме раздвоенных птичьих хвостиков. Что такое птицы и хвостики существо не помнило и вспоминать не имело желания. Спустя вечность Носитель Света неподвижно замер, пустым взглядом уставившись на кирпич. Он ведь шагал ко мраку? Шел во мрак. Он ходит в нём. Во мраке было спокойно и хорошо. Значит мост был лишним? Существо взмахнуло полой цветастого покрывала и мост исчез. Куда оно шло? Существо повернуло голову и увидело свет: тот дрожал у него в руках, заточенный в стекле и меди. Да, оно должно было поймать свет… и погасить? Да. Погасить раздражающий свет! Существо сощурилось. Улыбнулось закостеневшим лицом, открыло дверцу и задуло огонь.

Чтобы где-то в тумане снова зажегся свет.

Итак, слово автора, оно же - ответы на вопросы, которые вызывают ещё больше других вопросов))))

Фонарь писался как тренировочный манекен для практики "создания атмосферы" . В идее было изобразить атмосферную, углубленную картинку, которая должна погрузить в себя и... всё. Наблюдательный эксперимент: как красивый закат, или фотография водопада. Пресловутое Фраевское "всё происходит само собой, без Макса" - с Фонарём было так же. Вышло именно то, что я и пыталась сделать, так что считаю эксперимент удавшимся)

Теперь затрону не поверхностное, а то, что легло в основу вопроса и было охарактеризовано как "фэнтезийная основа": "что за водопад, как течет, куда и почему он вообще водопад."
Поговорим о базе и идее, ставшей основой истории, и начнем с фонаря и механики того, что его породило.

Возьмем условное междумирье. Эдакий пласт не то под, не то над реальности - своего рода изнанку вселенского бытия. Состоит оное из темени, тумана, не статичной бездны под ногами и относительно статичных, подобных реальным холмов, которые "вырастают" там, где с междумирьем соприкасаются осколки реальности. И закрепляются в нём с помощью якорей-зеркал, которые одновременно могут служить порталами. Жаровни при зеркалах работают по большей степени индикаторами - цел ли якорь или поломан? Изношен, и если да - то насколько? Надо ли вмешиваться в систему?
Отсюда возникает вопрос - а кому вообще это всë в междумирье надо? Ответ прост: изнанке мироздания, ведь она не предмет, а сущность. Условно разумная, в целом нейтральная почти стихия - часть вселенского бытия. И конечно у неё есть свои проблемы: паразитные сгустки разрушения, поселяющиеся в щелях сломанных якорей и выглядящие в "телесной форме" как огрызки вязкой, агрессивной тьмы.
Естественно, есть и "лейкоциты, защищающие организм" - Носители Света. Да-да, те самые хтони, таскающие по холмам и туманам горящие Фонари. Зачем? Фонари Носителей - это не колбочки со свечой. Свечи образуются из души несущего, из их памяти, воли, жизни. Из того, что они есть по сути. И чем чище, ярче и сильнее душа, тем ярче исходно фонарь. Свеча - сгусток чистого созидания, энергии обратной для тьмы полярности, нужной Носителям для работы. Их задача - ремонтировать якоря или доламывать, если чинить стало слишком поздно. На починку свет тратится почти незаметно и со временем восстанавливается. На гашение он не тратится вообще - Носитель просто забирает свет из остатков якоря себе. Для прямых же мордобоев с тьмой свет Фонаря АБСОЛЮТНО не предназначен. Потому что прямой контакт просто аннигилирует друг об друга энергии-противополож ности, как и положено по закону об антиподах.
Что дарует Фонарь Носителю помимо хтоничности и работы, которая становится смыслом жизни? Вполне практикуемое бессмертие… если, конечно, Носителя не убьют. Или если он исходно не такой как Владик.
Как появляются Носители? В какой-то момент один из них всё-таки умирает (ну или якорей становится слишком много), и где-то в мироздании один из существующих в реальностях фонарей становится Фонарём Носителя. И кто-то "удачливый" его зажигает своей душой. Со всеми вытекающими последствиями. Так что, НИКТО не застрахован от обретения Фонаря, НИКТО!!! АХАХАХА!!! Кхем-кхем)))
Ну или есть вариант намбер два: кто-то по собственной доброй воле принимает при очной встрече роль Носителя от другого Носителя. Но, такое случается ещё реже, чем при первой версии хтонизации.
Что же касается якорей-зеркал, то проходить через них могут лишь те, кто НЕ привязан к изнанке или мирам (плоть от плоти), но принадлежит при том междумирью. Мужик в сомбреро - один из таких выдающихся джентельменов. Бродяги достаточно знают о специфике Носителей… и случаях попыток всучить проходящему мимо свечку не самыми добрыми методами. Потому “стрелок” и слинял от греха и Владика, отжалев в силу мягкости характера несчастной будущей хтони сапоги. Но это уже история про межмирных шлынд и их камео к истории Фонаря практически не относится.)))

Что же касается Владика, коий ещё и Сорока… как правильно замечено в комментариях, он самый настоящий неопределённый человек. Сколько ему лет? Сложно сказать, физически - 21, морально… надо смотреть на комментарии его психиатра. Ибо с головой у Владика есть проблемы. Согласитесь, далеко не каждый человек полезет ради “блестяшки” копаться в мусоре? Да и вообще - "нечего шастать по мусоркам и таскать оттуда что попало".)))
Владик перестал нормально взрослеть примерно в 12, но сам этого так и не осознал. Он считает себя вполне нормальным, пусть и не особо умным. У него есть любимые увлечения, которые вернее будет обозначить как мании. Нет друзей или приятелей, из близких - только мать-посудомойка, давно плюнувшая на больного сына и опустившая руки. Кормит, поит, оставила жить с ней, но и всё. И вот мы имеем в итоге такого вот странненького “героя”. Который нашел Фонарь и понëс потому что смог.
Что ещё сказать о Владике?
В силу бытия собой, он не пытался толком изучать место, куда попал. Не смог анализировать происходящее, не пытался с собой бороться. Не захотел помнить, даже когда понял, что теряет память и самого себя. Ведь он Сорока, любящая блестяшки. Он поплыл по течению, выбрав реальностью манию о Героях и она идеально легла в больную картину мира. О неë Владик радостно и убился, погасив себя “чтобы где-то снова зажегся свет”. Загасил по дури своё бессмертие, полностью уничтожив.

Если смотреть на рассказ аллегорически, то Фонарь в какой-то мере история о выгорании. О свете, который даже погаснув, порождает новое, даёт шанс. О том, как ничего не делая, делаешь только хуже. Намёк о том, что даже на месте сломанного можно создать что-то большее, приложив усилия и подключив мозги.
Будь Владик осознаннее, он заметил бы множество закономерностей и подсказок. Не упорись в самозначимость - мог спасти девочку с еë зеркалом, задать ей уйму важных вопросов и встретить позже ещë кого-нибудь. Выжить в конце-концов. Будь он другим, многое бы стало проще, понятнее и яснее, и история бы раскрылась. Но у нас вместо героя оказался такой вот Сорока, который свою историю эпически запорол))) И это, честно говоря, тоже было частью эксперимента. Просто в качестве героя Фонаря у меня в какой-то момент нарисовался в голове вот этот Владик и мне стало интересно к чему это приведëт)