Фонарь, которого больше нет

Лето 2008 года выдалось жарким, даже у моря. Городок Лимани — маленький, пыльный, с облупившейся плиткой на набережной и запахом жареной кукурузы. Александр снимал комнату над рыбным магазином и работал продавцом в книжном «У фонаря» — единственном месте, где пахло не рыбой, а бумагой и старым клеем.

Ему было двадцать. Он был высок, угловат, носил очки в металлической оправе и всегда смотрел в пол, когда разговаривал с незнакомыми. Хозяин магазина, дядя Миша, говорил: «Сашка, ты как библиотечная мышь. Только книжки и любишь».

Александр не спорил. Книжки не предавали.

Она вошла в четверг, ближе к закрытию. Солнце било сзади, так что лицо её было в тени, но Александр запомнил сначала голос — низкий, с хрипотцой, как будто она только что проснулась или много смеялась.

— Здравствуйте. У вас есть Цветаева? Сборник. Любой.

Александр поднял глаза. Девушка — лет восемнадцати, в выцветшем сарафане, с рыжими, выгоревшими на солнце волосами — разглядывала полки с таким видом, будто искала не книгу, а ответ на вопрос, который мучил её всю жизнь.

— Есть. Но он на верхней полке, — сказал он. — За старой картой города.

Она улыбнулась. У неё была неправильная улыбка — чуть кривая, с ямочкой на левой щеке.

— Вы специально прячете Цветаеву за картами?

— Только от тех, кто не спросит.

Она рассмеялась. Александр понял, что пропал.

Они проговорили до закрытия. Он узнал, что её зовут Елена, что она учится на художника-иллюстратора, приехала к тёте на каникулы и терпеть не может море после шести вечера, потому что «оно становится слишком большим и пугающим».

Она узнала, что он бросил архитектурный, потому что «чертежи не дышат», что он любит Бродского и что у него была собака по кличке Фонарь, которая умерла прошлой зимой.

— Поэтому ты работаешь здесь? — спросила Елена. — Из-за названия?

— Поэтому, — тихо ответил Александр. — Фонарей больше не будет. Хотя бы этот пусть светит.

Они вышли из магазина, когда уже зажглись уличные лампы. Настоящий фонарь — старый, кованый, с мутным стеклом — стоял прямо у входа. Елена остановилась под ним, подняла лицо к свету.

— Знаешь, это похоже на сцену из фильма. Девушка под фонарём. Парень рядом. Через кадр должно пойти что-то трагическое.

— Не говори так, — попросил Александр.

— Почему?

— Потому что я не хочу трагедии. Я хочу… — Он запнулся. — Я хочу запомнить это.

Она взяла его за руку. Просто. Спокойно. Как будто делала это тысячу раз.

«Тысячу раз», — повторил про себя Александр и понял, что запомнит эту секунду навсегда.

Они гуляли по набережной до рассвета. Елена рисовала его профиль на салфетке в кафе, а он рассказывал про тайные лестницы к морю — старые, каменные, заросшие плющом, по которым когда-то ходили контрабандисты.

— Покажешь? — спросила она.

— Сейчас уже темно. Опасно.

— А ты боишься?

— За тебя — да.

Она снова рассмеялась. И тогда, под звук её смеха, он поцеловал её в первый раз. У неё были губы солёные — то ли от морского ветра, то ли от слёз, которые она не проронила, но которые стояли в глазах.

На закате они сидели на старом пирсе. Елена положила голову ему на плечо и сказала:

— Завтра я уезжаю. Но я вернусь через две недели. Давай встретимся здесь же, у этого фонаря, ровно в 18:00.

Александр посмотрел на фонарь. Тот горел тускло, но ровно.

— Я приду, — сказал он. — Даже если будет потоп.

— И я приду, — пообещала Елена.

Они не знали тогда, что через две недели ни один из них не сможет сдержать обещания.