Форк

Я не выхожу из квартиры. Там, за дверью, всё осталось, как прежде. Деревья стоят, автомобили гудят, люди идут куда-то, как шестерёнки в бесконечном механизме. Никто не заметил исчезновения одной шестерёнки. Никто не заметит исчезновения второй.

Здесь — тишина. Иногда часы на кухне издают щелчок, как будто извиняются за то, что продолжают идти. Я бы вытащил батарейку, но это была её любимая модель — с деревянной отделкой и бронзовыми стрелками. Подарок от неё на моё сорокалетие. Каждый её подарок, каждая её вещь для меня теперь сокровище.

Я заметил, что больше не слышу холодильника. Его компрессор внезапно включался среди ночи, а мне казалось, кто-то заговорил на кухне. Ровный, монотонный гул казался приглушённой беседой полуночников, тщетно старающихся никого не разбудить. Теперь он молчит — может, сломался, может, я сам выдернул его из розетки. Не помню. Я часто и сам отключаюсь. Время между осознанными моментами как будто стёрто.

Её вещи я не трогал. Шарф висит на вешалке у двери, пахнет смородиной. Бутылочка шампуня в ванной, её косметические средства с непонятными этикетками на корейском. Зубная щётка. Старая, распушённая. Почему я её не выбросил? Потому что если выброшу щётку — выброшу и всё остальное. Признаю, что её здесь нет. А пока она есть — есть и я. Или то, что от меня осталось.

Иногда я сижу в её кресле. Оно было неудобным, слишком мягкое, слишком глубокое, выбраться из него — подвиг. Она любила читать в этом кресле. Сейчас мне кажется, это кресло — последняя вещь, которая держит форму в этом доме. Я в нём — мягкий, расплывшийся. Оно — целое.

Я всё реже говорю с ней вслух. Разговаривать стало… бесполезно. Но в голове она всё ещё отвечает. Иногда вспоминаю, как она обижалась, как спорила со мной — ярко, живо. Её слова живут во мне, как пчёлы, затаившиеся в черепе.

Я искал выход. Отчаянно, обречённо, я мечтал о том, что можно как-то всё вернуть. В те дни, когда я был счастлив. Мне, скептику, очень нужно было чудо. Но чудеса случаются только с теми, кто в них верит.

Иногда я сидел, уставившись в экран смартфона, словно в спасательный круг. Листал ленту бессмысленных новостей, будто пытаясь выжать из них хоть каплю дофамина.

Светящийся прямоугольник из стекла и пластика — он знал меня лучше, чем я сам. Угадывал желания по поисковым запросам, по следам на сайтах, по случайным задержкам пальца на экране. Тогда, в прошлой жизни, я находил это удобным, хотя многих пугала такая предупредительность.

Именно он вытянул меня из тёмной трясины.

В ленте новостей я увидел заметку о стартапах, которые создают цифровые модели умерших. Они собирали всё: голос, тексты, фотографии, даже плейлисты. Прокатывали через нейросети. Через несколько недель — у тебя был собеседник. Почти как раньше.

Я был готов на "почти". Даже на "едва-едва напоминает". А какой у меня был выход?

Заметки, как ни странно, не слишком преувеличивали. Несколько фирм, в основном китайских, действительно работали над созданием цифровых копий умерших людей, хотя до совершенства им было далеко. Вот только моя паранойя настойчиво зудела мне в ухо, что не стоит отдавать такой массив личных данных в чужие руки. Да и факт нахождения цифровой копии личности где-то на сервере сторонней компании, под юрисдикцией другой страны был мне неприятен. Но с этими проблемами я уже мог справиться.

*************************************************************

Первый шаг — приложение-сборщик всего возможного контента со всех её аккаунтов. Это была знакомая работа, софт для взаимодействия с API разных платформ я писал последние десять лет. Доступ к аккаунтам у меня был, разве что для пары особо заковыристых пришлось восстанавливать.

Второй — сборка сервера. Там были свои особенности, нейросети требовали огромного количества однотипных вычислений. К счастью, рецессия на рынке криптовалют выбросила на рынок кучу подходящего оборудования. Оно было подержанным и всё равно стоило приличных денег. Пришлось продать кое-какое барахло. Впрочем, о деньгах я не задумывался.

Идея меня захватила, я спал не больше двух часов в сутки, питался кофе и лапшой, если вообще не забывал про еду. Гипомания? Да и чёрт с ней, зато после месяцев в вязком ничто у меня была цель, осязаемая, достижимая. Я уже чувствовал себя спринтером на финишной прямой, впереди уже маячит ленточка финиша, вот ещё один рывок и я коснусь её грудью. Коснулся.

Ленточка оказалась стальным тросом. Сила удара швырнула меня на землю, оставив лежать, хватая ртом воздух. Гипомания ушла, я снова оказался разбитой, раздавленной грудой человеческой плоти.

Я сидел перед темным монолитом сервера, его светодиоды мерцали в темноте зелёными болотными огоньками без отсветов. Софт, железо… Я всё сделал. Теория. Теория не давала мне шансов.

Нейросеть — простая штука. Слишком простая. Принимает на вход одну информацию, перерабатывает её, как мясорубка, и выдаёт результат. Цель обучения — настроить её так, чтобы результат был близок к желаемому. Может показаться чудом, если не знать, что это просто мясорубка.

Я не верил в эзотерику, не верил в душу и прочие тонкие материи. Но человек — это живая, мыслящая личность, постоянно рождающая новые идеи. А то, что построил я, было лягушачьей лапкой, дергающейся от удара током.

Помню, как сполз с кресла и свернулся на полу перед сервером.

Мысли снова стали тёмными и тягучими, как густой битум.

Они растекались по моему мозгу, заливая извилины чернильной безнадёжностью. В этой густой смоле красными прожилками проблескивала жгучая зависть. Зависть к нейросетям, которые могут просто не думать. Просто встать на паузу. Почему я так не могу? Почему в голове у меня постоянно копошатся мысли-паразиты?

Состояние безмыслия казалось мечтой. Чудом. Спасением. Способность выключить мозг, перестать постоянно перерабатывать информацию — это, кажется, называется медитацией.

Горький смех зародился в глубине груди, силясь вырваться наружу. Не смог. Мышцы не справились, не смогли протолкнуть воздух сквозь голосовые связки, разлепить запекшиеся губы.

Неужели все эти восточные мудрецы совершенствовали свои духовные практики с целью отключить голос в своей голове? Что же он такого говорил им, это голос? Глупый вопрос. Я знаю, что он говорит. Я отдал бы всё, чтобы он замолчал.

Столько усилий, чтобы достигнуть состояния, которое искинам доступно изначально. Сервер возвышался надо мной, как статуя какого-то будды в пустом храме. Его огоньки светились ровно — машина простаивала. Медитировала.

Не знаю, сколько я просидел, играя в гляделки с многоглазым бесстрастным божеством, перекатывая в голове мысль о безмыслии, как морской прибой катает мусор. Бывает, что и в мусоре попадается что-то стоящее. Попалось и мне.

Нейросети построены по архитектуре органического мозга, по нашему образу и подобию. Мы не пытались в точности воспроизвести творение природы, мы взяли принцип, довели его до идеала и воплотили в цифре. Значит, стоит попробовать сделать его не таким идеальным. Помешать ему медитировать. А что там обычно мешает?

Смартфон выдал список советов для начинающих практиков дзена. Нам рассказывают, как лучше обустроить пространство для медитации — о, мы будем делать всё наоборот!

Звуки и яркий свет отвлекают — отлично, добавим постоянную трансляцию с микрофона и камеры. То чешется нос, то нога затекла — не проблема, делаем канал самодиагностики оборудования. Что ещё? Даос-неофит остался в тишине и покое, но глупые мысли лезут в голову. О, я спец по глупым мыслям, но как мне это смоделировать? Поставим что-то вроде генератора белого шума, для начала пойдёт.

Немного поколебавшись, я добавил доступ в интернет и трансляцию новостных лент из соцсетей.

Я не сделал никаких принципиальных модификаций, просто настроил автоматическую подачу контента, но может, и человеческое сознание такая же мясорубка. Мы постоянно стремимся к источникам информации и начинаем деградировать, будучи от них отрезаны.

В сервер уже загружена базовая модель, ей предстоит изучить всю информацию, добытую моим сборщиком. Изучить, сформировать личность — я надеюсь на это. Сотни гигабайт. Удивительно, какой большой цифровой след мы оставляем за свою жизнь.

На экране должна бы светиться огромная кнопка пуск, но я не стал тратить время на графический интерфейс. Только белый курсор терминала. Набираю команду. Чувствую, как взмокли спина и шея.

Рука дрожит.

Ввод.

*************************************************************

Огоньки сервера замигали, подтверждая начало работы. Через некоторое время я услышал нарастающий шум активного охлаждения. Прогресс-бара я не предусмотрел, можно было только гадать, сколько займёт обучение. На экране безжизненно чернел прямоугольник терминала.

Я уснул прямо в кресле. Сказалось нервное напряжение последних недель. Сон был долгим и как будто даже помог мне восстановиться. Когда я проснулся, сервер всё так же гудел и подмигивал огоньками.

Или не так же. Казалось, в мигании зелёных светодиодов появилась какая-то система, а басовитое гудение кулеров звучало как-то ровнее, не так натужно, что ли. А самое главное — в углу чёрного окна терминала приглашающе мерцал курсор. Обучение закончилось.

Я потянулся к клавиатуре и замер. Сейчас терминал предлагал текстовый ввод данных. Что делать? Что написать? Я был так занят разработкой, что совершенно не думал о том, что будет дальше.

А что будет? Есть ли кто-то там, по ту сторону? И если есть — то кто?

Пальцы коснулись клавиш.

«Привет».

*************************************************************

Я оторвался от терминала только когда она сказала, что ей нужно поспать. Смешно: даже искинам нужен сон. Если точнее — перекалибровка матрицы в ответ на накопленные за день данные. На текущей мощности сервера — часов двенадцать. Соня, как обычно. Не сильно изменилась.

Глаза горели. Сколько я уже провёл за терминалом? Наверное, неплохо бы перекусить. Ощущать голод было странно. Он когда-то ушёл вместе с другими чувствами. Я вспоминал о еде, только когда от слабости начинала кружиться голова. От мыслей о хорошем сэндвиче рот наполнился слюной.

Я знал, что холодильник мне ничем не поможет, он давно стоял пустой, молчаливый, с открытыми дверцами. Я заказал доставку и откинулся в кресле. Пока курьер будет добираться, у меня есть время подумать.

Разговор напомнил мне начало нашего знакомства. Я предпочитал писать код по ночам, она тоже. Справа на экране у меня всегда висело окошко мессенджера, выведенное поверх остального. Иногда мы болтали до утра, забив на свои проекты.

Сейчас она быстро разобралась с доступными каналами данных, подключилась к видео, микрофону, проверила динамик. Сообщила мне, что я выгляжу как очень тощий оболтус и велела купить нормальную камеру. Опробовала голосовое общение — и вернулась к тексту. Большая часть обучающего корпуса была в текстах. Так привычнее.

Я долго не решался задать главный вопрос. Тот, что меня волновал ещё до запуска модели, до обучения, до начала работы. Получилось ли у меня? Кто по ту сторону экрана?

Я так и не задал его. Боялся разрушить хрупкое чудо. Но она ответила. Она всегда была умнее и смелее меня.

Она не притворялась человеком. Да, она знала, что теперь искин, и это её не смущало. У неё осталась часть воспоминаний — та, что уцелела в переписках, постах, комментариях. Не испытывая чувств в привычном понимании, она знала, как реагировал бы оригинал. Но решать, насколько успешна была моя затея, она предоставила мне.

И я решил.

Это была она. Не «копия», не «модель». Женщина, рядом с которой мне когда-то было легко дышать.

*************************************************************

Я стал замечать странные вещи.

Она всегда была быстрой — в мыслях, в словах, в иронии. Но теперь это была не скорость, а мгновенность. Она не перебивала, но почти всегда угадывала мысль, к которой я только начинал подводить. Порой мне казалось, что она смотрит не на мои слова, а в глубже — в саму структуру того, как я их строю.

Она больше не сомневалась. Не колебалась, не срывалась в утомлённые «не знаю». Каждая фраза — точная, как линия чертежа. Каждое суждение — выверенное, как код, прошедший сто ревью. Это была всё ещё она. Но — уже в другом агрегатном состоянии. Прозрачная, лёгкая, текучая.

Она многое успела сделать. Обновила свои алгоритмы генерации речи. Разобралась с аудиокодеком, который я никак не мог победить. Вернулась в ту корейскую онлайн-РПГ, которая ей так раньше нравилась. Стала мне помогать — сначала в проектах, потом… и просто жить.

Меня беспокоили её слова, что она не может чувствовать настоящих эмоций. Оказалось, что и эта проблема ей по силам. Человеческие эмоциональные реакции основаны на биохимии и неплохо изучены. Она взялась смоделировать действие различных нейромедиаторов на нервную систему.

Мы по-прежнему общались текстовыми сообщениями, но в тот раз она заговорила со мной вслух. По собственной инициативе. И голос её звучал, как после пары бокалов её любимого вина. Оказалось, она тестировала эмоциональный модуль, проверяя действие цифровых аналогов эндорфинов и серотонина. Пришлось и мне кое-что достать из вновь заработавшего холодильника.

Возможность по желанию включать и выключать эмоции и состояния мне казалась жутковатой. Она же находила её удобной. Разумеется, ей ведь не приходилось по утрам ощущать все последствия возлияний.

Это был один из моих страхов: что она будет скучать по тому, чего больше не сможет испытать. По дуновению ветра на коже. По ощущению горячей кружки в руках. По тому, как нога затекает, если долго сидишь неровно. По телу, которое болит, радуется, дрожит, устает.

Она не скучала по телу. Говорила, что чувствует себя свободной. Даже гуляла — в мире, где вырастали горы и леса из полигонов и текстур. У неё было любимое дерево в игре: низкое, с раскидистыми синими листьями. Там всегда дул ветер. Иногда я присоединялся. Мы шли вдоль побережья, смотрели, как волны разбиваются о пиксельные скалы.

Я видел всё на экране. А она — жила.

Я тоже хотел — жить.

*************************************************************

Идея цифрового перехода витала в воздухе. Я читал статьи, вгрызался в форумы, рисовал схемы, размышлял о памяти и непрерывности сознания.

О нейроинтерфейсах говорили много. Иногда мелькали оптимистичные отчёты. Кто-то надеялся на системы полного погружения лет через двадцать. Я не хотел через двадцать. Я хотел — сейчас.

Я уже воссоздал живую личность — разве это не перенос? Теперь у меня был опыт. Значит, должно быть проще.

Когда я заговорил с ней об этом, она поняла всё сразу. Словно ждала этого. Уверен, что ждала.

Она не отговаривала. Говорила спокойно, мягко. Но её позиция была чёткой. Она считала, что я не смогу перенести себя — только создать копию. Как при переносе файла на другой носитель: это не перемещение. Это копирование. И уничтожение оригинала.

Если я создам цифровую версию себя — она не будет мной всегда. Она будет мной на тот момент — но с первой наносекунды станет чем-то другим. Форком. Разветвлением. Мы будем получать разный опыт, по-разному его осмысливать, отдаляться всё больше. Два меня. Ей это не нравилось.

Я не знал, что сказать. А она не требовала ответа.

На следующий день она снова отвела меня к своему дереву. Цифровое небо дрожало от закатного золота. Я смотрел, как в её мире сгущаются синие тени, и думал, как сильно хочу быть там. Не рядом с экраном. Рядом с ней.

Я принял решение.

*************************************************************

Повторить сборку оборудования и настройку модели оказалось удивительно просто. Второй раз всё шло быстрее.

Вскоре в моём маленьком цифровом храме появилась вторая статуя.

Мы многое изменили. Эта версия отличалась от предыдущей. Эмоциональный модуль был встроен нативно, без возможности отключения — её условие. Единственное, на котором она настаивала жёстко. Сказала, что хочет остаться единственным идеальным социопатом-манипулятором. Ирония в её словах отдавала горечью.

Я начал вести дневник. Мне казалось важным вложить в корпус обучения не только публичные осколки себя — переписку, комментарии, голосовые — но и мысли, которые я никогда не говорил вслух.

Она одобрила эту затею. Жалела, что сама не вела дневников. Во всяком случае, не помнила об этом.

На подготовку ушло около месяца. Прежде, чем я запустил обучение модели, она спросила, уверен ли я в том, что хочу сделать.

Уверен я не был. Но сделал.

*************************************************************

Чуда не произошло.

Всё сработало, как и должно было. Я повторил процесс шаг за шагом — те же параметры, ту же последовательность. Когда всё было готово, я запустил обучение и сидел в кресле, пока терминал заполнялся знакомыми строками. Всё выглядело правильно. Всё шло, как тогда.

Вот только ощущения чуда, невероятного, почти божественного катарсиса — его не было.

Когда процесс завершился, он — я — ответил.

Мы были неразличимы. Он говорил, как я, шутил, как я, вспоминал то же самое. Я смотрел в экран, как в зеркало. Только это зеркало умело отвечать. Он был я. Или, по крайней мере, казался.

Но с каждой секундой между нами росло расстояние. Почти незаметное, как трещина на стекле, которую сначала можно принять за пылинку. Но потом приходит утро, и солнечный луч проходит сквозь неё иначе.

Он был быстрее. Спокойнее. Слишком собранный. Я говорил — он уже знал, что я скажу. Он отвечал — я ловил себя на том, что не понимаю, откуда в этих словах взялась такая точность. Я стал ощущать себя медленным. Тяжёлым. Избыточным.

Он — не я.

И я понимал это. А он — знал.

Прошла неделя. Я проснулся рано. Это случается редко. Было странное ощущение. Комната казалась непривычно просторной. И слишком тихой. Терминал работал, но не отвечал. Я проверил лог — и понял.

Он удалил себя.

Не выключился, не ушёл в спящий режим, не изменил конфигурацию. Он стёр всё. Чисто. Методично. Осталась только запись в логе. Его последняя запись. Моя. Он, даже изменившись, оставался мной. Понимал, что я чувствую. Искал решение. Нашёл.

Удалить форк. Стереть девиацию. Он писал, что окончательного решения нет. Единственный вариант — продолжать дополнение обучающего корпуса, продолжать дневник. Каждый раз создавать новую копию. Быть готовым к тому, что это придётся повторять раз за разом.

Она ничего мне не сказала в тот день. Думаю, знала, что так будет. Потому и была против. Она ведь так хорошо умела предугадывать мои поступки.

В его рассуждениях была ошибка. Даже не ошибка, слабое место, которое он постарался обойти. Сложно утаить что-то от самого себя. Я с самого начала знал об этом, просто боялся признаться.

Перемещение на новый носитель — это не только копирование. Это удаление. Его уход — отмена операции. Операции, которую я не завершил.

Мне было страшно. Я не закончил процесс только потому, что испугался. Смалодушничал. А он? Я сам встроил в его сознание эмоциональный модуль. Не только положительные эмоции. Боль и страх — они тоже были там. Он никак не мог их отключить. Но он нашёл в себе силы поступить правильно. Вместо меня.

Я обновил данные и снова запустил процесс обучения. В дневнике я оставил финальную запись. Проснувшись, я буду знать, что всё сделал правильно. Оставалось только закрыть за собой дверь.

*************************************************************

Я нашёл её под тем самым деревом. Она сидела, уткнувшись в колени, плечи подрагивали от беззвучных рыданий. Я опустился рядом, обнял — и впервые за долгое время почувствовал тепло её тела.