Форма защиты

«Адвокат Радулов Николай Александрович».

Так было написано на золотой табличке, которую снимали с двери кабинета.

У него осталось меньше четырёх часов, чтобы освободить это рабочее место. И покинуть здание в историческом центре Москвы навсегда. Он уволен. Точнее, не так – он уничтожен. В этом городе ему не место. Тесть сказал, чтобы в Питер тоже не совался. Именно этот человек выбил предупреждение – меру дисциплинарной ответственности. Естественно через комиссию адвокатской палаты.

Не очень повезло с родственниками, хотя в самом начале своей блистательный адвокатской карьеры, он считал, что такой тесть – это просто подарок судьбы. Он даже жениться не хотел вначале, пока не познакомился с родителями девушки. А старый адвокат, чьё имя на слуху, конечно, ухватился за такую возможность – обеспечить дочери безбедное будущее. Радулов подавал невероятные надежды, и он их оправдывал до какого-то момента. Пока не пришло осознание того, что семьи у него в принципе нет.

Он работал. Очень много. Долго, часто, беспробудно, с остервенелым удовольствием. Втягиваясь в новые дела, пропадая на работе с утра до ночи. А иногда даже ночью, не возвращаясь домой. Он не видел, как его дочь сделала первые шаги. Она долго не называла его папой. А Виолетта? Молодая энергичная женщина осталась одна. Хотя…

Возможно, она не была одна очень давно. Николай не знал этого и не хотел этого знать. Все в целом можно было выяснить где, когда с кем жена ему изменяла. Но после громкого и жёсткого бракоразводного процесса, Радулов понял, что многие вещи уже не важны.

Не дотянулась семья тестя до его счетов. И в целом квартиру в центре Москвы он бы тоже мог оттяпать. Но, в какой-то момент остановился.

Вообще в жизни очень важно вовремя остановиться. И он сумел это сделать. Насколько это поздно было?

Поздно. Жена за границей, дочь не разговаривала с ним. Родных не осталось, он совершенно один с грузом тяжёлых дел за спиной.

Он не собрался судиться с тестем бесконечно, хотя тот впрягся по-серьёзному. Николай Александрович понял, что это уже война, но в любом случае – лучше плохой мир. Договорился о мировой. Свою часть квартиры он оставил дочери, а его оставили в покое, пригрозив… Да, пригрозив, что работы не будет.

Уже создали ему такую славу, что даже смени он фамилию, клиенты вряд ли к нему потекут. Если только те, которые уже давным-давно обращались к нему и знали его хватку. Его уровень адаптации в современном законодательстве. Он как рыба в воде на судебных разбирательствах. Он знал, где и как, он это чувствовал. Вытягивал совершенно безнадёжных. Даже там, где просто не давали вытягивать. Допустим, в террористических делах. Да, это обвинение достаточно серьёзное. Если кто-то, где-то засветился, вытащить такого человека крайне сложно. Но он постарался однажды. И это сейчас выливалось во что-то нечто новое, обещающее ему какие-то невиданные перспективы и изменения в жизни, её поворот на сто восемьдесят градусов, к чему-то забытому – человеческому.

А человеческого в Радулове осталось крайне мало. Он был хищником беспощадным, ловцом беспринципным, жёстким, безжалостным.

Человек-крепость, построенная на руинах разбитых надежд и личных катастроф. Его высокомерие, злость, властность – это броня, защищающая глубоко несчастного, уставшего и бесконечно одинокого человека.

За глаза его прозвали Адвокатом дьявола. Небезосновательно. Хотя он смеялся над этим.

Ему было весело когда-то…

Сейчас нет.

Дочь не писала, не отвечала на звонки, не хотела его знать. Совсем. Она и по-русски то не разговаривала. Это самая глубокая, самая незаживающая рана. Ребёнок – живое напоминание о самом большом провале, о его неспособности быть отцом, о его ненужности самому дорогому человеку. Это не просто отсутствие общения – это активное отторжение, которое жгло изнутри.

На столе в кабинете стояла старая, пылящаяся рамка с фотографией пятилетней малышки – единственное свидетельство былой связи, которое он не решался убрать, но и смотреть на которое без боли не мог.

Жена уже давно ему не была женой. Мама умерла – даже не заметил. Очнулся, а уже пять лет прошло с её похорон.

У Радулова было две любовницы, обе отвернулись от него. Первая не захотела лжесвидетельствовать на суде, назвала его тварью и распрощалась. А вторая прожжённая, узнав, что у него проблемы, и квартира в центре Москвы помахала ей рукой, просто сама ушла. Это все, чего он был достоин в свои сорок лет.

Усталость не просто физическая (хотя и ее хватало). Это экзистенциальная усталость. Усталость от людей, от обязательств, от самой жизни. Она висела на нем, как тяжелый плащ. Движения замедленные, голос сейчас был глухой, как будто раздражение и уныние годами разъедали его изнутри.

Абсолютная пустота – желание нажраться. А может, даже взять какую-нибудь забористую дурь и нахрен в мир иной, как уходят артисты. А он и был самый настоящий артист. Выступал на театральных подмостках больших судов.

Николай надевал маски – льстил, врал. Уговаривал, соблазнял, угрожал. Но живой человек так долго не может… Если тесть узнает, что он был у психиатра, то его лишат всего, даже водительских прав. Последнее вообще жестоко. И прекращение статуса адвоката за недееспособностью.

Он пока не определился: был ли смысл жить дальше, или надо уходить красиво.

И он уже был от своей кончины в четырёх часах.

Да, именно через четыре часа он должен покинуть этот кабинет. И уже доминировала мысль – забуриться в какую-нибудь дыру. Узнал, где есть отличные места для невозвращенцев. И, может быть, хотелось попробовать чего-то новенького, что однозначно заведёт его в тупик и на тот свет. Хотя казалось бы, куда ещё круче.

И вдруг!

Вдруг два гостя. И Николай Александрович передумал погибать.

Вообще вся их троица: адвокат и двое его гостей, смотрелись как единый ансамбль, прямо семья. Кареглазые, черноволосые, смуглые. У самого Николая Александровича кого только не было в родне. Внешностью он обладал очаровательной, и к какой-либо национальности отнести его было нельзя. Карие глаза, аккуратная чёрная бородка. Строгий прямой профиль. Но волосы не в смоль, как у его собеседников.

Он умел говорить красиво, громко, чётко с расстановкой. Ни в коем случае не запинался. И очень быстро соображал. Но в обычной обстановке Николай никогда не повышал голос, он говорил очень тихо. И казалось, что этот человек забит куда-то внутри себя, у него какая-то скованность. Это глубоко обманчиво. Не было такого. Он просто привык беречь голосовые связки. И даже когда жена устраивала ему скандалы, никогда не орал на неё.

Двое его собеседников свалились на него, как с луны, нежданно-негаданно и совершенно непредсказуемо. Судьба подкинула ему таких незваных гостей, что он чутка опешил.

И вот эти двое были откровенно кавказской национальности. Внешне. Но почему-то Рустамович Далиев был Касьяном. А его курчавый, как баран из аула, племянник Марат, на волосатой груди, что торчала в вороте расстёгнутой чёрной рубашки, носил золотой православный крест. И это с арабским именем.

Николай Александрович мало что знал об этой семье. Марата Далиева десяток лет назад пришлось отмазывать как раз по той самой статье "терроризм". Ну, там все карты были в руки, там была чистая правда. Правду не всегда выгодно защищать. Правда, не всегда оценивается так, сколько стоила его работа, но в тот момент было очень приятно это делать, вот прямо с удовольствием Радулов занялся отмазыванием Марата Далиева, который случайно приехал к дальним родственникам, оказавшимся настоящей террористической ячейкой.

Вот он – его бывший клиент.

Сейчас будет интересное предложение.

****

Адвокат и его гости расположились в кабинете, в котором уже пустовали полки на стеллажах. И свернут был иранский ковёр. Стоял рулоном в углу.

Тишина.

Николай Александрович посмотрел на телефон, дочь не ответила на очередное сообщение. Хуже того – он был заблокирован.

Разошлись. Все же умные люди умеют расходиться. Все правильно. И он не останется без работы.

У него было невероятно интересное предложение.

— Так откуда ты узнал, что у меня развод с коллегией? — поинтересовался Радулов у Касьяна Далиева.

— Слежу за новостями.

— Это такие новости, которые не прочитаешь в интернете, — вздохнул адвокат и решил оставить фотографию своей дочери в кабинете.

Не было у него ребёнка.

— Нет, не прочитаешь, — согласился Далиев старший. — Только в скрытых чатах.

Он поднялся со стула. На нем пальто, стильная рубашка и брюки. Касьян когда-то работал моделью. И помнится, Николай Александрович даже встречал его фотографии. Племянник его, Марат был самбистом. Если в тюрьме десять лет назад выглядел, как мальчишка, то теперь сидел в его кабинете здоровый, коренастый мужик.

— Квартира в новостройке. Две комнаты. Пока что идёт, как рабочая, — продолжил Касьян, заглядывая под жалюзи на окне. А , там ничего не было, никакого вида. Окна выходили на кондиционеры, что облепили соседний фасад здания. — Достойная зарплата. Защита меня и моих интересов. У Марата не так много проблем, как у меня.

Радулов соображал, вспоминал, что он знал о Касьяне. Ничего толком.

— Какой бизнес? — Он перестал мучиться и задал этот вопрос.

— Рестораны, турбазы, строительство, спорт. Развлекательные комплексы. Все. Пожалуй, на этом всё. И строительство в меньшей мере. Просто возможны такие варианты, — пояснил Далиев, отстав от окна.

— На что напирают? — поинтересовался Радулов, получив наконец-то живую эмоцию – интерес.

— А напирают на меня, Николай Александрович...

Касьян, медленно повернулся к нему и, закинув голову, посмотрел на адвоката. Действительно, модель. У Далиева старшего было какое-то идеальное лицо. С элементом женской красоты. То есть было в нем изящество. Никаких грубых черт лица. И при этом отсутствовала мягкость, а было что-то острое, классическое и хищническое. И, возможно, эти большие карие глаза делали его реальным красавцем. На него было приятно смотреть, и Радулов смотрел.

— Диаспора заебала.

— Можно узнать, какая? — тут же заинтересовался адвокат.

— Хо-хо, — посмеялся Марат Далиев, — все, имеющиеся в нашем городе, — ответил за своего дядьку он. — Все хотят что-то откусить. Не получается, хочу сказать, грубой физической силой, так понеслись по судам.

— Двух юристов уволил. Работали на конкурентов… Оказалось.

Касьян Далиев был в негодовании, это отразилось на его лице – поджал губы, и брови съехали на глаза, сделав взгляд ну, совершенно диким.

Видно, война его уже задолбала.

— Такое бывает, — кивнул Радулов. — Подсовывают своих адвокатов, чтобы провалить дело однозначно.

Радулов понимал, о чем шла речь. Бывало... Тогда они выиграли дело, и Радулову заплатили, но, возможно, в тот момент погибла его совесть. Хотя нет. Если б совесть тогда погибла, он бы не отдал свою квартиру неизвестной девушке, которая ему не звонила. Родная дочь. Он вернул фотографию своей дочери в портфель, решив всё же взять её с собой.

Почему-то так захотелось семью! Наверное, после того, как он окончательно её просрал, и все потерял. А ведь была попытка, вернуть всё на свои места. Не вышло.

— Заманчиво, — он вздохнул и посмотрел на Касьяна. — Все, что вы выловили обо мне, частично, правда, я уволился. И хочу уехать из Москвы, но не в Питер. Крупная Сибирь меня вполне устраивает. Только при условии, что сейчас мне сообщите, откуда такая подробная инфа обо мне, я не публичная личность. И мои дела обычно – закрытые слушания.

— Николай Александрович, — Касьян смотрел в пол, даже хмурился красиво.

Вот на такого вешаются бабы сто процентов. У него большое обручальное кольцо на пальце. Любящая жена. Это все, что он знал о Касьяне Далиеве. И соглашался в мутный, тихий омут за ним? Крупный предприниматель со связями в Москве, и частично с политическими, где-то в кого-то вложено. Где-то как-то покрутились, повертелись, как обычно.

Николай Александрович посмотрел на Марата. Если там так кормят, то почему нет.

Вопрос не в деньгах. Как бы не нуждался. Вопрос исключительно в желании сменить место. И вообще всё хотелось изменить, измениться самому…

— Вольнов рассказал, — еле слышно добавил Касьян Далиев и каким-то орлиным взглядом проткнул Радулова насквозь.

И кого адвокат только не видал в своей жизни, с кем только не общался, но этот... Запомнился ещё десять лет назад. И Касьян всегда будет таким. Впечатляющим. Не знал Радулов, насколько тяжело будет с ним работать. Потому что вся эта внешность, барские повадки могли скрывать нечто такое, что, допустим Николаю Александровичу и даром не надо. Это были его мысли, они с ними остались, он натянуто улыбнулся.

— Вольнов Вовка? Это тот, кто в разговорах намеренно путал лубрикатор с лубрикантом? — и рассмеялся открыто.

Но это уже что-то! Его приглашали туда, где был по крайней мере один знакомый. Но такой… Сотни друзей не нужно, когда есть на связи Вольнов.

Дядька и племянник поулыбались, но ничего насчёт Вольного не сказали. Тот был ищейкой с нюхом и охотником чистой воды. Слава его ещё не догнала? Иначе они бы постеснялись при Радулове произнести эту фамилию.

— Я даю согласие.

— Могу помочь в переезде? — поинтересовался Касьян Далиев.

— Я отправлю вещи, а сам поеду на машине.

— Далеко ехать, — предупредил Марат.

— Я знаю. Мне как раз надо проветриться. Или у вас горят какие-то дела?

— У нас горит, варится, бурлит и жарится, — посмеялся Марат Далиев.

Он был гораздо проще своего дядьки. Такая грубая физическая сила. Возможно, даже бесхитростная. И была заметна иерархия в их отношениях. Они были поделены на старшего и младшего, и существовали единым целым.

Радулов давно такого не видел. Даже со своим тестем, даже в самые ранние времена адвокатской карьеры, не было такого. Чужая семья – потёмки.

— Договорились. Когда выезжаешь?

— Завтра рано утром.

— Отлично, на подъезде к городу позвони мне, — Касьян подошёл к столу.

И Николай Александрович поднялся с места, ему вручили визитную карточку. Он пожал мужчинам руки, и они покинули его полупустой кабинет.

Эхом отдавались их шаги от стен, на которых когда-то висели картины известных художников, Радулов продал их. Он продал все, что только возможно, даже свою коллекцию машин. Оставив только уродливый внедорожник. Возможно, именно для этой поездки. Поездки в новую жизнь.

****

Его карьера складывалась блестяще: он вёл сложнейшие дела, выступал в высоких судах, пользовался безупречной репутацией среди коллег и клиентов. Годы работы на юридическом поприще подарили ему немало врагов, но и уважения, признания и профессиональных побед.

Но эта трагическая трещина! После острого, непримиримого конфликта с тестем, чуть не сорвался.

Пронесло…

Ссора оказалась настолько серьёзной, что разрушила не только семейные узы, но и всё, что по-настоящему наполняло жизнь. Дом перестал быть домом, а Москва – любимым городом.

Она оставалась за его спиной, столица удалялась от него, а не он отъезжал от неё.

Всё, что ему удалось приобрести за годы упорного труда: картины, книги, старые юридические сборники, коллекции. Всё продал!

Сказал Далиевым, что отправит вещи, а их не было.

Он покидал столицу с одним чемоданом. Будет теперь чужим человеком в чужом городе, где о нём никто не слышал, где его прошлое не имело значения.

Никто… Громко сказано, у него был Вольнов, да и Далиевы – работодатели давно его знали.

Он не строил планов, не надеялся на успех, просто искал новое начало. Всё, что у него осталось, это опыт, имя и тень прошлого, которую он хотел оставить позади. Семьи у него больше не было. Начинать всё с чистого листа после стольких лет – слишком тяжело для любого человека, даже для сильного. Но нужно было как-то спасаться от желания удавиться.

Он хотел выжить!

Тоска сжирала серьёзно.

А сейчас спасался необычностью происходящего.

Он ехал из Москвы в Сибирь на своей машине – впервые в жизни за рулём на таком долгом маршруте. Раньше он никогда не путешествовал на автомобиле так далеко и даже поездки на близкие расстояния воспринимал скорее как необходимость, чем как удовольствие. Маршрут, полный непривычных поворотов, обгонов и заправок, казался ему чужим и непонятным. Путь растянется почти на три тысячи с лишним километров, то есть более чем на сорок четыре часа пути. Он будет где-то ночевать, есть химозу в забегаловках и пить дерьмо-кофе на заправках. Это… необычно как минимум.

Он не знал, на что обращать больше внимания: на непривычную тишину за окном, монотонный стук шин по трассе или своё смятение в душе.

А за окнами машины Россия была другой: степенной, равнодушной, чужой и манящей одновременно. Он будто вернулся в свою юность.

Тогда только восемнадцать, и он едет в Москву поступать… Так давно это было!

И получалось, что он в действительности не уехал, не отрезал себя от прежней жизни, он возвращался к истокам. Здесь он настоящий. Не рождён он с золотой ложкой во рту, а значит, не сдохнет от низкого качества кофе. Выживет! И у Далиевых на работе устроится неплохо.

Утром, перед поездкой из Москвы, он надел джинсы грубоватые, чуть жёсткие, они непривычно сдавливали колени. Поверх рубашки он надел тёмно-синий свитер, а ещё была старая куртка, найденная в глубинах шкафа, которую когда-то удалось купить «на всякий случай». На голову он надел простую летнюю кепку, какие предпочитают носить дачники и таксисты.

В последние десятилетия его гардероб состоял из строгих костюмов, белых и голубых рубашек, галстуков, шёлковых кашне и домашней одежды из гладкого трикотажа. Джинсы раньше казались ему чем-то подростковым, неуместным, почти вызывающим. Кепку он бы никогда не надел в Москве, казалось бы, это атрибут простой, неслужебной жизни.

Но теперь, в пути, этот наряд казался уместным и даже необходимым. Чем дальше он отъезжал от Москвы, тем больше одежда казалась подходящей. Начинающий с нуля человек в чужой, непривычной, но вдруг такой настоящей одежде.

Он позвонил Владимиру Вольнову ни потому что что-то хотел от него конкретно, просто… даже объяснить не мог. Эта атмосфера требовала хоть одну живую душу, которая с ним может говорить легко. А Вольнов, несмотря на то, что человек сложный, говорить легко мог.

Дорога тянулась вперёд, уходя за горизонт плавной, едва заметной дугой. Возникало ощущение бесконечности. Стояла золотая осень, полная прозрачного света. Природа от тепла бабьего лета решила задержаться в своих самых тёплых красках.

Машин на трассе было много, встречные проносились мимо, кто-то обгонял. Где-то на заднем плане тихо потрескивало радио, но шум шин и равномерный гул двигателя погружали в почти полную тишину.

Простор, золотой воздух, мягкий свет – всё наполняло дорогу покоем и тихой верой в завтрашний день.

— ... я тебе и звоню, потому что номер сменил. Всё – крест. Как ты поставил, так и я. Я рад, что твоя шалава кинула на тебя ребёнка. И рад, что у тебя есть женщина, которая подобрала тебя ущербного с этим ребёнком, — Радулов усмехнулся, на дикий смех Вольного на весь салон, потому что работала громкая связь, создавая эффект присутствия. Продолжая рулить, говорил в голос:

— Семья, Вольнов, это самое ценное, что у нас есть. Это понимаешь с возрастом, и когда её не становится в одночасье.

— Ещё не поздно завести новую, Колян. А может и самое время. Для мужика сорок лет – не срок.

— Ха-ха, бля… Вольнов, я рад, что буду с тобой в одном городе работать.

— То есть одолел тебя Далиев, — констатировал Воля.

— Я выслушал их предложение, про диаспоры и светлое будущее самбистов и решил приехать в ваш город, приобрести килограмм травы, что они курят. Ты куришь, Воля?

— Нет, завязал, пять лет скоро. Так не сорвался.

— Молодец… — Радулов посмотрел на золотой портсигар, что лежал под навигатором. — Я тоже хочу завязать. Тошнит по утрам. Вялость такая, всё время жрать охота и никого видеть не могу.

— Судя по симптомам, ты беременный, Коля. Короче, как только обоснуешься, жду звонка.

У Вольнова на заднем плане плакал младенец. И почему-то захотелось туда... К младенцу.

— Бывай, — с грустью усмехнулся Радулов и отключил звонок.

Вольнов весь в детях! Любовница родила и кинула младенца на него, точнее Воля подсуетился и забрал, можно было бы и не скандалить так, раз сошлись в желаниях. А ещё Вольнов женился на женщине своего возраста, у которой своя дочь. В итоге – жена и двое детей, меньше чем за месяц.

Это хороший знакомый и очень нужный кадр. Третьим номером появился в новом телефоне, в свеженькой записной книжке. Радулов предусмотрительно сохранил нужные номера в файле. Но всё же решил, что попробует с чистого листа.

****

Радулов стоял возле небольшого придорожного отеля, щурясь в темноте. В руке он держал банку пива. Это он в дорогу купил, не желая приобретать пойло неизвестного происхождения. Тишина вокруг была почти абсолютной: где-то за зданием шумел старый грузовик, а остальной мир, казалось, застыл на границе света тусклой лампы над входом.

Перед ним у дороги возвышался дорожный указатель, освещённый фарой одинокой припаркованной машины. На одной стрелке было написано название города, ведущего дальше на восток, в новое, незнакомое будущее. На другой – поворот в сторону, по которому можно было бы доехать до его исторической родины, места его детства, где когда-то всё только начиналось.

Ночь казалась особенно длинной и тихой. Дорога впереди уходила в темноту, растворялась в осеннем мареве. Завтра он решит, куда повернуть. В этот момент у него было право выбора, которого не было много лет: он мог, если захочет, оставить всё как есть или попытаться вернуть утраченное.

Пиво закончилось, Николай Александрович оставил бутылку у урны, ещё раз посмотрел на указатель и медленно вернулся на тёмное крыльцо, зная, что ответ придёт утром.

До новой работы у Радулова была целая неделя – редкая, неожиданная передышка. Он знал, что может позволить себе поездку на историческую родину, не торопясь, не переживая из-за сроков и дел. Это время принадлежало только ему, и он мог использовать его, чтобы подумать, вспомнить, понять.

Ночь прошла неспокойно. Постель в недорогом отеле казалась неудобной, а комната слишком дешёвой, обшарпанной и даже немного опасной: мрачный коридор, тусклый свет, незашторенное окно с потрескавшейся рамой. Где-то в коридоре на первом этаже хлопнула дверь. За стеной кто-то хрипло переговаривался. От этих случайных звуков становилось не по себе, и странные мысли не давали уснуть.

Разум метался в полумраке маленькой комнаты, вспоминая всё и ничего. Мужчина разглядывал тёмный потолок и прислушивался к ровному, успокаивающему шуму проезжающих машин где-то рядом на трассе. Только под утро его отпустило, он заснул, несмотря на душный воздух, чужой запах простыней и тревогу снаружи.

Завтрак, предложенный в отеле, показался Радулову едва ли съедобным. Столовая была пуста, а официант то и дело оглядывался через плечо, словно ждал неприятностей. Николай Александрович сделал пару глотков дешёвого кофе, съел кусок хлеба и решил не задерживаться.

Но стоило выйти на утренний воздух, вдохнуть прохладу, и тело потянулось к движению.

Надо заехать на кладбище и найти могилу матери.

Радулов не был в родном городе двадцать два года. На обратном пути с трассы, после долгих раздумий, он всё же свернул на знакомую с юности дорогу, позволив воспоминаниям взять верх. Сердце колотилось от неясного ожидания: ему казалось, что за поворотом снова появится тот самый дом, знакомый с детства, кленовая аллея, старый кинотеатр, где когда-то проходили тихие летние вечера. И друзья – мальчишки.

Но реальность оказалась пугающей. Город встретил его незнакомым лицом: новые дома, чужие вывески, гул. Ничто не напоминало о прежнем уюте. Привычные кварталы исчезли, были снесены или перестроены. Даже центральная улица казалась ему другой – шире, холоднее, не такой, как в памяти.

Он медленно ехал по шумным улицам, не узнавая ни одного знакомого уголка. Его бросало из прошлого в настоящее, между старым желанием вернуть прежнюю жизнь и равнодушным приёмом нового города.

На этот раз он не пытался найти свой дом, его просто не существовало. И школы не было. Стоял новый район высоток.

Ну, теперь только вперёд: искать себя на новых улицах, среди совсем других стен и вывесок, оставив раз и навсегда всё, что было за двадцать два года разлуки.

И он свернул за город. Ведь городское кладбище хоть и выросло, но осталось на прежнем месте.

Утро было серым и пасмурным, когда Радулов зашёл за изгородь. Медленно бродил между памятниками, читая фамилии и даты, вдыхая сырой воздух и пряный запах увядшей травы. На могилах лежали осенние листья, некоторые были аккуратно сметены, другие почти забыты.

Он пытался вспомнить, где похоронили мать. Но всё время натыкался на чужие надгробия, встречал незнакомые фамилии и снова возвращался к началу, чувствуя, как усталость сменяется глухим разочарованием.

Могилу матери он так и не смог найти. Нужный участок словно растворился среди сотен одинаковых памятников, металлических оград и цветов из искусственного шёлка.

На кладбище стояла особая тишина. Радулов вышел за изгородь, встал у дороги, вспомнил мамины руки, её тихий голос и впервые за долгие месяцы позволил себе почувствовать настоящее одиночество. Он плакал, точнее рыдал беззвучно. Ему было больно, что бросил единственного человека с безусловной любовью.

Никогда не простит себе этого. Ощущал себя самым последним подонком на земле.

Было тихо, так что слышен каждый хруст гравия под ногами. К нему медленно подошла женщина сгорбленная, в платке, в поношенном осеннем пальто. Она остановилась, вгляделась в него.

И в её чертах вдруг проступило что-то знакомое: прищур, лёгкая сутулость, движение рук. И рассечённая бровь... Радулов замер, не веря своим глазам! Перед ним стояла тётя Света, соседка. Их с мамой соседка! Как постарела!

— Тёть Света?!

— Коля?! Ух ты ж, какой парень вымахал! На отца как похож!

В её глазах заблестели слёзы, она широко улыбнулась, и он, неловко шагнул вперёд. Они обнялись прямо у ворот кладбища крепко, как обнимаются только по-настоящему близкие люди после долгой разлуки. Радулов почувствовал тепло воспоминаний. Наконец-то город родной отблагодарил за то, что он заглянул в гости.

Тётя Света торопливо рылась в своей старой сумке, её пальцы дрожали, словно она боялась что-то выронить. Посмотрела на Радулова долгим проницательным взглядом, вроде бы хотела что-то сказать, но не могла подобрать слова. Наконец она достала из глубины сумки небольшой мешочек, завязанный узлом.

— Вот, — тихо сказала она, — это тебе. Мама просила. Я всё хранила, ждала, когда ты приедешь. Это же какая удача! Всё неслучайно. Судьба ведёт свои законы, Коленька. Надо же, а ведь не хотела идти сюда. Мама всех любила, всем помогала. Запомни это! Мама – святая женщина была. Она молилась за тебя, и всё у тебя сложится, — тараторила старушка. — Надо же! Рая, я выполнила твою просьбу! Не волнуйся, вот он твой сын!

Она разжала ладонь, и на её морщинистой руке блеснул золотой крест на цепи – тот самый, крупный, тяжёлый, который когда-то носила его мать. А отдал ей эту мощь, грамм на сто, отец Николая перед смертью. Папа в те времена… В те времена многие так жили. Одним словом рано не стало отца.

— Мама давно говорила: «Пусть, если что, Коля понесёт». Я хранил его, а теперь пришло время тебе его носить. Всё это неслучайно, понимаешь?

Николай Александрович бережно взял крест в ладонь, почувствовал его тяжесть и тепло, медленно сжал пальцы.

— Спасибо, Света... — выдохнул он, и в его голосе послышалась лёгкая дрожь.

А она уже уходила, даже не оглядываясь.