Форт-Росс. Русская Калифорния

Пред тобой, драгой читатель, путевые, географические, этнографические, экономические и прочие заметки касательно моего невероятного приключения в поселении Росс, ныне известном как Форт-Росс — первой и единственной русской колонии на землях Калифорнии.

Проще говоря — подробнейшая летопись не поддающегося научному разумению перемещения в середину девятнадцатого века, не иначе как учиненного самим провидением для восстановления попранной злым роком исторической справедливости. Но обо всем по порядку.

Меня зовут Игнат Попов. И на момент нижеописанных необъяснимых событий мне исполнилось двадцать семь лет — как и человеку, в тело которого моей душе суждено угодить уже в самое ближайшее время.

По образованию я — историк-краедвед, по долгу службы — экскурсовод в краеведческом же музее своего славного города, а по зову сердца и души — страстный поклонник и как следствие большой знаток истории Русской Америки и Российско-Американской Компании, поселения которой раскинулись на Аляске, Алеутских островах, в Калифорнии и даже затронувшие Гавайский архипелаг.

Долгие годы я скрупулезно и педантично вел блог, посвященный хронологии тех интереснейших событий, и написал две небольшие книжки, не снискавшие хоть сколь-нибудь заметной популярности. Но, возможно, именно это духовное влечение и поспособствовало моей реинкарнации аккурат во временя и место моего главного увлечения. Но я опять немного забегаю вперед, что для честного хрониста совершенно недопустимо, и потому начну с самого начала — со дня, когда я совершенно неожиданно для себя умер.

И коль уж вы, уважаемые читатели, нашли в себе смелость ознакомиться с сим трудом, значит, имеете прямое представлении о таком жанре литературного творчества, как хронофантастика. В простонародье (и всемирной паутине) так же пошло и грубо именуемом попаданчеством.

И герои сего жанра, как вам, ценителям и знатокам, наверняка известно, перемещаются в иные эпохи благодаря удивительным событиям, немыслимым стечениям обстоятельств или ратным подвигам. Они погибают в бою, отдают жизни, спасая невинных, пользуются хитроумнейшими научными приспособлениями или же магическими артефактами. И все без исключения авторы соревнуются в самом интересном, захватывающем, необычном и уникальном способе отправить своего персонажа в долгий путь назад в будущее.

Я же умер от пребанальнейшего инсульта, без меры разволновавшись в ходе спора с одним из подписчиков прямо в комментариях под крайним (хотя теперь уже точно последним) роликом. Где оный индивид с пеной у рта доказывал, что продажа Аляски имела куда больше смысла, чем развитие этого скудного и бедного поселения, которое отнимало куда больше средств и ресурсов, чем могло предложить.

И что выплаченные деньги по тому курсу были просто огромные, и что американцы неминуемо захватили бы колонию военной силой, и что сдача плацдарма в Новом Свете ради добрых отношений с молодыми Штатами — действительно мудрое и рациональное решение, в отличие от грез всяких любителей альтернативной истории вроде вашего покорного слуги.

Спор сей затянулся до поздней ночи и вымотал настолько, что я в полном измождении дополз до кровати, чувствуя себя так, словно не переписывался с невеждой и малолетним разгильдяем, а целые сутки валил лес без отдыха и перерывов на обед.

И не успел коснуться подушки, как меня хватил удар. Голову пронзила страшнейшая боль, точно в череп вогнали раскаленный гвоздь, половина тела одеревенела, лицо перекосило, а рванувшее в галоп сердце трепыхнулось раз-другой и замерло навсегда, а я погрузился во тьму прежде, чем успел что-либо осознать.

Но вечный сон продлился на удивление недолго, и уже в следующее мгновение на смеженные веки упали яркие лучи, а слух приласкали плесканье океанских вод, крики чаек и ритмичный деревянный скрип, какой обычно издают парусные суда на легких волнах.

— Вижу вымпел! — прокричал дозорный из «вороньего гнезда», и миг спустя неистово зазвенела рында.

Я дернулся, как ужаленный, и лишь чудом не свалился с кровати. Беглый осмотр помещения без сомнений определил, что нахожусь я в небольшой корабельной каюте, облаченный в накрахмаленную сорочку с высоким воротом и старомодные темные брюки.

И тело мое неким загадочным образом заметно постройнело, вытянулось и раздалось в плечах. Хотя в прошлом я, чего уж греха таить, предавался плотским излишествам и регулярным возлияниям, что во многом и стало истинной причиной столь раннего инсульта.

— Что, блин, тут происходит? — я приподнялся на локте и потер гудящую голову.

Чужая память как по приказу безудержным потоком хлынула в мое сознание. Большую часть ее скрывал непроглядный туман, другая же разорвалась на множество разнокалиберных фрагментов, будто изрубленная мечом кинопленка. И все, что удалось достоверное установить — это имя, должность и цель.

Меня (а точнее, господина, чью оболочку я занял по неведомой причине) зовут Игнат Иванович Державин. Ранг мой — коллежский регистратор, происхожу я из старинного (по традиции, ныне разорившегося) графского рода, и по окончанию учебы тружусь ревизором в Российско-Американской Компании благодаря протекции более знатных, пусть и очень далеких родственников.

На календаре десятое мая 1839-го, и я на быстроходном востроносом шлюпе направляюсь в поселение Росс, чтобы помочь господину Ротчеву оформить документы и проверить сделку о продаже колонии Джону Саттеру. Тому самому Саттеру, на землях которого всего через девять лет найдут золото, что послужит началом калифорнийской золотой лихорадке. А за три года до этого вспыхнет американо-мексиканская война, по итогам которой Штаты получат и саму Калифорнию со всеми ее несметными богатствами, не идущими ни в какое сравнение с той же Аляской.

Или не получат, если я задействую все свои знания и вовремя подсуечусь.

Твою мать… Сердце бешено забилось в груди, а лоб прошибла испарина от осознания открывшихся перспектив. Я же смогу развить Росс из захудалой крепостицы в процветающую колонию, помочь мексиканцам победить в войне, а потом отжать у них целый штат и превратить в изобильную и необычайно могучую заокеанскую губернию. Вот это движуха тогда начнется. Со всеми своими знаниями я сделаю Русскую Америку снова великой и навсегда изменить ход истории! Черт побери, я в деле!

От влажных имперских фантазий отвлек далекий грохот, похожий на приглушенный гром. Мгновение спустя раскат сменился нарастающим свистом, а затем раздался такой треск, что в ушах зазвенело, а голова пошла кругом. В каюте же образовался еще один иллюминатор — и слава богу, что ядро прошло под самым потолком, иначе я бы крякнул второй раз всего через несколько минут после чудесного возрождения.

— Пушки к бою! — заорал боцман, и потолок (а точнее, настил верхней палубы) задрожал от топота десятков ног, ненароком напомнив мне соседей сверху с пятью детьми.

И пока спешно канониры готовили ответ, я выглянул в пролом и увидел вдали небольшую двухмачтовую шхуну под флагом Конфедерации. В те (для меня — в эти) времена южане частенько заплывали в Мексиканский залив, чтобы невозбранно пощипать соседей, и то ли не разглядели наш триколор, то ли решили наехать еще и на русских, но корабль стремительно сокращал расстояние с определенно недобрыми намерениями.

Пока что он мог бить лишь из носовых орудий нам в корму, но так уж сложилось, что именно там находилась моя каюта. И хоть из нового окна открывался потрясающий вид на поросший секвойями берег, я предпочел поскорее ретироваться из пристрелянного места. Быстро обулся, накинул сюртук и поднялся наверх, где вовсю кипела работа по отражению грядущего абордажа.

Но не успел и шагу ступить, как преследователи дали второй залп, и начиненный порохом шар пронзил доски в опасной близости от меня и лишь потом взорвался, что и уберегло вашего покорного рассказчика от неминуемой гибели.

Громыхнуло так, что солидную часть квартердека разметало в стороны, точно стружку. Взрывная волна ударила в грудь тараном и сдула в океан, как пушинку. Не помог даже фальшборт, который я пробил спиной, как паутину, и в полуобморочном состоянии рухнул в теплые калифорнийские воды.

И неминуемо пошел бы ко дну, если бы не плавающие повсюду куски обшивки. Мне посчастливилось ухватиться за обломок шпангоута, благодаря которому я и спасся от утопления. Ведь вытаскивать меня никто не собирался, более того — шлюп все быстрее набирал скорость в тщетной попытке оторваться от пиратов. Так что я никак не мог винить экипаж — им еще предстояла долгая и кровавая борьба за десятки пассажиров, а одного пропавшего (к тому же, ревизора) никто попросту не заметил.

Я неторопливо погреб ногами к берегу, старательно экономя силы, ведь до суши оставалось не меньше трех-четырех километров. Мне предстоял долгий, опасный и затратный путь, пусть даже его величество Гольфстрим нежно толкал меня в нужную сторону.

Но несмотря на помощь неудержимых сил природы, под конец я выдохся настолько, что едва держался за брус. И как вскоре выяснилось, дело вовсе не в слабости моей новой оболочки (с ней, как раз, все в полном порядке, особливо для офисного клерка, коим и являлся любой ревизор), а в нескольких мелких, но крайне неприятных осколочных ранений, полученных после взрыва.

Ума не приложу, как на мой кровоточащий окорок не соблазнились все окрестные акулы — не могу объяснить это иначе, чем божьим промыслом. Но адреналин хлестал в жилы под таким напором, что я почуял жжение от морской соли лишь когда сознание повисло на волоске и удерживалось только за счет гремучей смеси из страха и воодушевления от того, что я каким-то чудом оказался на своей метафорической малой родине, о которой узнал столь много, будто лично прожил там не один год.

Но даже этот запал иссяк, как и подобает любому другому запалу, кои никогда и не славились особой длительностью, и я безвольно соскользнул в теплую воду с четким осознанием — двум смертям все же бывать, и я — живой (покамест) тому пример.

И самое обидное, что сия гибельная оказия приключилась практически под самым берегом, и я не дотянул до спасения жалкие полсотни шагов. Но как вскоре выяснилось, спасение решило дотянуться до меня и любой ценой уберечь будущего губернатора Калифорнийской области от свидания с Костлявой.

На том берегу, в укромной мелкой бухточке вблизи упомянутого поселения своего часа дожидалась посланная судьбой прекрасная молодая женщина из племени помо — а конкретнее, из его юго-западной ветви — кашайа. Дева та смывала кровь после удачной охоты и потому была совершенно нага, а ее мужской наряд — мокасины, туника и брюки с бахромой в беспорядке лежал подле кремниевого мушкета и невесть где раздобытой кавалерийской сабли. Но несмотря на интимность уединенного момента, красавица не забывала о безопасности, и на бедре ее — крепком, натруженном и донельзя приятном взору — крепились парой ремешков ножны с тяжелым кинжалом.

Едва заметив вдали мое изможденное тело, помо без промедлений кинулась в нахлынувший прибой и ловкой щукой добралась до меня прежде, чем охваченные огнем легкие сделали долгожданный вдох супротив моей воли. Индианка бесцеремонно вцепилась мне в волосы и рывком вытянула на поверхность, где я задышал с той же жадностью, с какой глотают первый воздух новорожденные.

Но как вскоре выяснилось, черноокая охотница обращалась со мной столь грубо и неучтиво не столько из удобства, сколько из подозрений. Стоило нам оказаться на суше, как незнакомка немедля взгромоздилась мне на грудь, выхватила кинжал и приставила острие к трепещущей шее.

— Кто ты? — грозно спросила она на чистом русском с едва уловимым акцентом, заключавшимся в слишком быстром и рваном произношении слогов. Аборигенка не говорила, а будто била плетью, что показалось мне в какой-то степени забавным, нежели угрожающим. — Американец?

— Нет-нет, — прохрипел я и поднял ладонь. — Русский. Из Петербурга. Я — ревизор Российско-Американской Компании. Александр Гаврилович должен знать о моем прибытии.

Девушка нахмурилась, осмотрела меня цепким хмурым взором и села подле на корточки. И внезапно занесла клинок так, точно хотела не то вспороть мне брюхо, не то пронзить ногу насквозь. Я попытался отползти и принялся подспудно набрасывать все известные термины и определения, чтобы твердо убедить ее в своей русскости, но охотница как тисками вцепилась в лодыжку и одним движением разрезала штанину от пояса до колена.

После убрала оружие и достала из сумки моток бинтов, что пришлись весьма к стати — от созерцания поджарых бронзовых изгибов поутихшее кровотечение заметно усилилось из-за рванувшего в галоп сердца. Индианка быстро и умело перевязала раны, и хоть важных артерий шрапнель не задела, меня все равно ожидало хирургическое вмешательство.

А с учетом развития анестезии середины девятнадцатого века (вернее, его почти полного отсутствия), мне предстояло пережить немало болезненных моментов, вот я и старался запастись приятными воспоминаниями до того, как окажусь на столе местного хирурга, с которого, быть может, уже не суждено будет встать.

— Как тебя зовут? — спросил я, чтобы отвлечься от дурных мыслей.

— Шена, — хмуро бросила девушка.

Она отвернулась, чтобы взять еще бинтов, и я заметил на ее спине и плечах свежие следы от хлыста. Моя свободолюбивая душа, всецело тяготеющая к заветам равенства и братства, сей же миг воспылала праведным гневом.

К сожалению, меня занесло в Росс в последние годы его полнейшего упадка. В ту злую и тягостную пору колонисты уже не особо церемонились с туземцами и порой гнали их на работы силой в попытках хоть как-то исправить бедственное положение поселения.

Хотя прежде, стоит отдать должное нашим прославленным предкам, они всегда договаривались с племенами на выгодных условиях и платили за труд едой или разномастными благами цивилизации вроде одеял и стальных инструментов.

Собственно, землю под форт выменяли у вождя за весьма скромный набор предметов быта и украшений. В те времена это считалось обыденной практикой, потому что коренные народы не имели ни малейшего представления о недвижимости, частной собственности и кадастровом праве, зато отлично знали цену топорам и мушкетам.

— Кто это сделал? — спросил я, указав на ссадины.

— Комендант, — нехотя ответила девушка.

— Ротчев? — искренне удивился я, помня его как добродушного литератора и путешественника, а не злобного деспота.

— Нет. Ротчев сидит в большом доме и заведует бумагами. А комендант руководит солдатами.

— Хм…

— Его зовут Ферзен. Будь с ним осторожен. Это опасный воин.

— Ферзен? — я нахмурился. — Швед, что ли?

— Да. Северянин. Холодный, как лед. Жестокий, как мороз.

— А что он тут вообще забыл?

— Крепость умирает. Пшеница гибнет, пушнина выбита. Раньше ваш брат ехал сюда, как на праздник. Теперь — будто в ссылку. Нет денег — нет и воинов. Приходится нанимать хоть кого-нибудь. Порой это очень плохие люди.

— Понял, учту. Меня Игнатом зовут, к слову.

— Жди здесь, Игнатом. Я приведу помощь.

— Нет, я просто Игнат.

— Как скажешь, Просто Игнат, — Шена протянула мне саблю. — Держи. Может, придется отбиваться от грифов.

— От грифов? — в изумлении протянул я. — По-моему, все не настолько плохо…

Индианка промолчала, наспех оделась и словно прыткая лань устремилась по каменистой тропе, что вела из бухты на высокий обрывистый берег. Прошло около получаса, прежде чем наверху показались люди с носилками.

То были солдаты из гарнизона, облаченные в темные черкески и папахи. Почти всегла основу оружного люда крепости составляли сибирские казаки, но при ближайшем рассмотрении я заметил довольно смуглую кожу и раскосые глаза, выдававших в бойцах креолов — метисов от русских и коренных народов. Причем не только помо, но и алеутов и эскимосов, что охотно завозились РАК с Аляски в качестве дешевой рабочей силы.

И увиденное никоим образом не противоречило моим знаниям об истории колонии, под конец которой большую часть защитников составляли как раз креолы, которые просто переняли от отцов-казаков привычное им облачение.

Командовал отрядом бородатый хорунжий, что первым делом осмотрел мои повязки и удовлетворительно кивнул:

— Ну-с, сударь, с почином. Добро пожаловать в эту проклятую дыру. Слава богу, что ее наконец-то надумали продать.

— Все настолько плохо? — спросил я, поудобнее устроившись на носилках.

— Хуже некуда. Все гниет и дохнет, дохнет и гниет. Дикий гиблый край. Ни золота, ни меха, ни пышных девок. Делать тут совершенно нечего.

Ну-ну. Еще посмотрим.

Меня понесли в форт, словно царя в паланкине. И как любая уважающая себя крепость, Росс условно делился на посад, пригород и цитадель. Посад представлял собой россыпь хуторков и подворий среди чахлых злаковых полей вдоль побережья, которое и стало приговором для всей затеи с колонией.

РАК отправила экспедицию в Калифорнию с единственной целью — добывать там пропитание для русской Аляски, климат которой был пригоден для сельского хозяйства еще меньше, чем калифорнийское побережье, а привезенные из метрополии припасы обходились так дорого, что расходы едва покрывали и без того скудный прибыток.

И предприятие сие в корне своем выглядело более чем разумно, однако столкнулось с особенностью местной географии. Несмотря на жаркий и благоприятный климат, на берега неустанно наползали океанские туманы — густые, как молоко, и чрезвычайно соленые, отчего пшеница колосилась крайне скверно и страдала от «ржавчины» — характерного цвета грибка, который разрастался в условиях повышенной влажности.

В итоге поселение не справилось со своей основной задачей и было продано за бесценок местному дельцу, что станет сказочно богат всего через несколько лет из-за найденных запасов золота. Но мы это исправим, мистер Саттер. Уж не сомневайся.

Пригородом я окрестил немногочисленные постройки за стеной, включавшие в себя неудачные и неумелые попытки заместить провалившееся фермерство мелкой промышленностью. Снаружи располагались кузницы, кожевенные и столярные мастерские и прочее ручное производство, которое в лучшем случае обеспечивало собственные нужды, но совершенно не годилось для солидного заработка и развития колонии.

Это мы исправим тоже — пара идей имеется. Потому что жара и влага идеально подходят для огромного количества самых разных растений, кроме несчастной пшеницы. Например, здесь отлично растут финики, клубника, лимоны, апельсины и виноград. Но это — планы средней дальности, сперва придется или раздобыть собственный капитал, или убедить местную власть вложиться в действительно прибыльные прожекты.

Кстати, о власти. Администрация Росса обитала в обнесенном частоколом квадрате с часовенкой, бараками, лазаретом и двумя большими крепко сбитыми домами. Сама же крепость отличалась столь малыми размерами, что от стены до стены ее, конечно, не переплюнешь, но камнем перебросить вполне реально.

И что самое забавное — форт выглядел настолько убого и был так беден, что за все десятилетия его существования никому и в голову не пришло на него напасть — ни американцам, ни мексиканцам, ни индейцам. Разумеется, под моим чутким руководством ситуация резко изменится, и возможная битва за выросший в цене актив — вариант, о котором никогда не стоит забывать.

Особенно после того, как золото потечет рекой, а колония начнет неминуемо разрастаться вглубь материка. Но для свершения сих наполеоновских планов неплохо бы пережить визит к хирургу, ведь с одной стороны раны ныли все сильнее, но с другой от одного вида шаткой двери в лекарню меня одолевали самые тревожные предчувствия, на фоне которых даже самая сильная боль казалась незаметным пустяком.

Но не успели мы преодолеть и половину пути, как раздался резкий посвист, и дорогу процессии заступил белобрысый тощий господин средних лет с пышными усами и острыми бакенбардами. Незнакомец носил черный казакин нараспашку, засаленную белую рубаху и брюки с красными лампасами. На широком поясе его покачивалась шашка и кобура с револьвером, а макушку с конским (хотя я бы сказал — крысиным) хвостом венчала кожаная треуголка, которую особливо любили лейб-гвардейцы шведского короля.

— Это еще кто? — проворчал офицер, выглядящий как нечто среднее между мушкетером и пиратом.

Но я сразу узнал его имя, едва заметил торчащую из-за голенища рукоятку стека — сиречь, лошадиного хлыста, коим белобрысый северный засланец потчевал не только лошадей.

— Ревизор из Компании, комендант Ферзен, — неуверенно ответил хорунжий. — Вроде как…

— Вроде как? — командир нахмурился.

— Ну… Шена так сказала.

— Все верно, — я взял слово. — Меня зовут Игнат Иванович Державин. Директор должен был прислать письмо о моем визите еще в прошлую навигацию.

— Письмо-то мы получили, — проворчал блондин. — Но все же я хочу взглянуть на ваши документы и прошение о переводе.

— Увы, бумаг при мне нет. Зато есть пару осколков в ноге после атаки американского корабля.

— Как любопытно. Я думал, гром гремит, а то пушки были. Эй, на вышках! — он обратился к дозорным в блокгаузах по углам частокола. — Это правда?

— Так точно, ваше благородие! — отозвался молодой креол. — Шлюп и шхуна пронеслись вдоль берега — только их и видели.

— А почему не доложил, дурья твоя башка?

— Я… не могу знать, ваше благородие. Все случилось очень быстро, я думал…

— Двадцать плетей! — рявкнул комендант. — Тебе и твоему соседу, что тоже ни черта не сказал! А тем, что в других углах — по десять, чтобы не расслаблялись.

— В этом нет необходимости, — возразил я. — Вы все равно не успели бы развернуть пушки и помочь нашему кораблю — все случилось слишком быстро.

— А вы у нас что, офицер-артиллерист? — окрысился Ферзен. — Ваша задача — проверять бумажки, вот ими и занимайтесь. А поддержание порядка в крепости оставьте тому, кто хоть что-то в нем смыслит.

— Я хочу поговорить с Ротчевым, — сказал я, глядя в выцветшие, как у воблы, серо-голубые глаза.

— Конечно, — швед ощерился. — Я лично вас сопровожу, как только выясню, что вы и впрямь тот, за кого себя выдаете, а не чей-нибудь шпион.

— Шпион? — тут уж я не удержался от смешка. — Кому придет в голову шпионить за крохотным нищим поселением?

— Не знаю. Американцам. Мексиканцам. Людям Саттера. Мало ли кому. Но обстоятельства вашего появления кажутся мне весьма подозрительными. Поэтому я заключаю вас под стражу до тех пор, пока вы не представите железные доказательства того, что и впрямь являетесь Игнатом Державиным.