Фото

ФОТО

— Вика! Вика, постой! Вика, да подожди же ты, наконец!

— Это все ты! Это все ты со своими дурацкими идеями! Если бы не ты!

— Вика!

— Ключи от машины! Ключи, я сказала!.. Хорошо, я на такси!

— Стой! Кому говорю!

От бури удалось увернуться в последний момент. Я просто влипла в стену, распласталась по крашенному в серый цвет бетону. Швабра в одной руке, тряпка в другой, ведро рядом — только бы не задели.

Повезло. Буря пронеслась мимо. Промчалась по коридору, подскочила к двери, выбила темный прямоугольник. С ноги, что ли? Это мне теперь и дверь мыть?

Следом торопливо сбежал со второго этажа мужчина, молодой, светловолосый. Он так и не смог остановить свою Вику-бурю, хотя что там останавливать? Рост полтора метра с каблуками, худая, тонкая, а вот поди ж ты — так бежала, что чуть стены не рухнули.

— Вика!!!

Это мужчина прокричал уже с улицы. Наверное, девушка все же укатила на такси, как и грозила. Да…

Я потихоньку отлипла от стены, опустила тряпку в ведро и осторожно потерла крестец. Тянет, ноет. То ли на дождь, то ли просто так. А еще мыть первый этаж. Хорошо хоть второй, откуда бежали эти двое, уже в порядке.

Боль в крестце немного утихла, дала передышку, как будто подслушала и разрешила — иди, работай дальше, я подожду. Я покрутила головой. Длинный коридор с блеклыми, разве только таблички разные, дверьми. Двадцать метров в одну сторону от входа, двенадцатьметров в другую, пара банкеток. Все.

То же самое на втором этаже, разве что дверей меньше — не престижно там хозяевам «ипэ» офисы снимать, не все захотят подниматься по темной, исхоженной за десятки лет лестнице, даже если она в порядке. А ведь в порядке, я стараюсь. Два раза в неделю прихожу, чтобы вымыть коридор на двух этажах, лестницу и полить фикусы-переростки, которые стоят по площадке.

Вот уже третью неделю как прихожу. Ну, работа такая… Обстоятельства… Прижмет, так придется и нянечкой в детском саду бегать, и полы мыть.

Входная дверь глухо бухнула. Я бы сказала, что еще и жалобно — после резкого с ней обращения тайфуна по имени Вика. Я на всякий случай подтолкнуланогой ведро к стене — мало ли — и посмотрела, кто пришел в этот раз.

За высоким и тучным мужчиной я сначала не разглядела маленькую женскую фигурку. Да там и смотреть-то было не на что — тоненькая, поникшая, с опущенными плечами женщина семенила следом за своим спутником и постоянно встряхивала кистями. Словно пыталась что-то убрать с пальцев, но вот не получалось никак.

При виде лестницы мужчина тяжело задышал, как перед испытанием, и принялся медленно подниматься. Меня он не заметил. Да и кто, собственно, замечает уборщиц? Разве только в крупных организациях, банках всяких, но там не уборщицы, там клининг-менеджеры в дорогой униформе и со спецоборудованием. Попробуй не поздоровайся.

Женщина меня увидела. Повернулась ко мне чуть ли не всем корпусом, близоруко прищурила глаза, выдавила тихое и тонкое, как она сама, «Здравствуйте» и спешно последовала за мужчиной.

— Дорогой…

— Знаю!

Два слова. Второегустым басом, первое жалобное, дребезжащее. Видимо, вспоминали, куда надо поворачивать на втором этаже. Дальше шаги, какой-то шум, тишина. Нашли нужную дверь.

Я знала, куда они идут. И эта пара, и другие, которые приходили раньше. И откуда вылетела эта шальная Вика, тоже знала. После восьми вечера здесь работал только один офис — двадцать первый на втором этаже. Остальные начинали сворачиваться уже после шести, редко кто оставался до семи, только если клиент был выгодный.

Выгодные покупатели заглядывали не всегда. Или мне пока просто не встречались постоянные толпы желающих приобрести сотни воздушных шаров, тысячи гирлянд и миллион блесток для праздника или свадьбы. Хотя по логике должны были. За углом находился ЗАГС. Не центральный Дворец бракосочетания с его парадным крыльцом, арками и вереницей лимузинов, но тоже не последний из двух таких же в городе.

Так, забегали иногда посмотреть, прицениться, узнать, спросить — если заглядывали в офисы всего необходимого для массовиков-затейников. Восхититься — это если попадали к тем, кто продавал или сдавал напрокат свадебные платья, такие тут арендовали сразу три кабинета и постоянно скандалили через стенку. Или порадовать себя, это когда шли в чайную лавку или кондитерский отдел с его всевозможными конфетами. Еще здесь были восточная лавка, детский трикотаж и фасовочные пакеты оптом и в розницу.

Все эти магазины с гордым названием «офисы продаж» располагались на первом этаже. Второй оставался безлюдным. Немногочисленные продавцы оттуда или уже съехали, или находились в процессе переселения, поэтому двери были закрыты. Открытой оставалась только одна дверь в левом рукаве коридора. Деревянная, обитая черным дерматином, с вытертой до блеска бронзовой ручкой и лаконичной табличкой на стене, где большими буквами было написано «Фото».

Вот туда и шли люди. Нечасто, но бывали, поднимались по ступенькам. Обычное дело — фото всем нужны, хоть на документы, хоть просто так. Необычным было то, как эти люди шли обратно. Не первый раз мне приходилось видеть, как со второго этажа на первый бежали, брели, спотыкались или летели, как эта Вика. Как судорожно цеплялись за перила, прятали мокрое лицо в ладонях, счастливо улыбались, смеялись и даже напевали.

«Странно все это, странно», – говорила я себе всякий раз и продолжала тереть пол или убирать пыль с подоконника. Рассматривать посетителей в упор было не вежливо, интересоваться, что случилось, тоже. Мало ли… Вдруг, поймут не так, тогда точно скандала не оберешься. Прощай, работа.

А еще я говорила себе, что мне все это только кажется — слишком яркие эмоции, слишком частые слезы и почти всегда то, что к фотографу шли парами. В одиночку редко кто заходил наверх, разве что фото забрать. Как правило, в офис № 21 шли двое. Юные, зрелые, пожилые, но вместе, парой. А вот обратно и в другой раз так получалось не всегда.

Я опять вспомнила, как выбегала эта бешеная Вика, удивилась немного и потянулась за ведром. Надо бы поменять воду и действительно протереть входную дверь. Но перед этим передохнуть, перевести дух, тем более, что поясница опять потребовала внимания. А еще рука…

Ни поменять воду, ни тем более отдохнуть я не успела. Со второго этажа донеслись голоса — сначала глухие, неразборчивые, а потом с четкими нервными словами.

— Мошенничество! Чистой воды мошенничество! Я не позволю! Я обращусь! Я поставлю на место! Это даже не фокусы, это… это… Мошенничество!

— Дорогой!

— Не позволю! Слышишь! Мошенничество!..

— Но…

— На чистую воду!

— Может все же попытаемся разобраться?

Тоненький голос женщины тонул в гневном рокоте, но вот эти слова я услышала. У этих тоже что-то случилось. Что-то пошло не так.

— Разобраться? — мужчина уже не рокотал — сипел, видимо, ему не хватало воздуха.

Страшно так, натужно.

На всякий случай я забилась подальше в коридор. Не отошла, а именно забилась — влипала опять в стену, хоть и была не на пути к выходу. Чтобы не увидели, не заметили, особенно мужчина с его страшным сипом. Вдруг, ему покажется, что я тоже в чем-то виновата.

— Прокуратура будет разбираться! Суд! Я по судам!.. Мошенник…

Голос стал ближе, мужчина пусть с перерывами, но спускался вниз, к двери, к выходу.

— И выбрось эту дрянь! Выбрось! Вот так! — и следом неразборчивый низкий рокот — видимо, у говорившего уже не осталось слов, одни эмоции.

На обратном пути мужчина меня снова не заметил, да я и не хотела попасться на глаза, а вот женщина опять углядела. Бросила тревожный взгляд, словно проверяла — я точно не испорчу настроение? Не выкину что-то ужасное? Не рассержу каким-то неосторожным словом? Даже рот раскрыла, как будто хотела предупредить меня о чем-то, вот только сказать ничего не успела — спешила за своим сердитым супругом.

Дверь в этот раз пара пощадила. Посетители даже хлопать не стали, наверное, весь негатив оставили на лестнице. Я второй раз за вечер отклеилась от стены и приблизилась к ступенькам, чтобы убедиться, что они в порядке. Убедилась. И тут же удивилась, потому что на ступеньках лежал порванный надвое конверт и такой же разорванной фотографией.

Почему-то я сначала отпрянула, словно меня могли застать за нехорошим делом, но потом осторожно потянулась за находкой. Коснулась пальцами шершавой коричневой бумаги, провела по глянцевой поверхности пострадавшей от грубого обращения снимка. Подумала. Подождала. Вдруг эта пара все же вернется и заберет свое фото? Вдруг передумает оставлять его даже в таком растерзанном виде? Посмотрела на дверь, подняла снимок вместе с конвертом и бросилась в левый рукав коридора, где был туалет.

В туалете никого не было, но на всякий случай я заперлась в кабинке и только после этого принялась рассматривать фотокарточку. Глянцевый прямоугольник, с которого смотрели мужчина и женщина — те самые, которые только что бросили конверт на лестнице. Хотя точно те же? На улицу вышли сердитые взвинченные люди, а со снимка на меня смотрели спокойные лица. Широкое, бровастое с плоским носом мужчины и вытянутое, с острым подбородком, женщины.

Хорошо так смотрели, по-доброму. Наверное, потому что слегка улыбались и кренились друг к другу макушками. Как будто хотели столкнуться лбами, но не успели — вылетела птичка. Не столкнулись. Кадр был сделан раньше. А теперь тем боле не столкнутся — вместо целой картинки остались две половинки. Разве что склеить.

Я сложила половинки вместе, наложила одну часть на белый бумажный шрам, чтобы портрет выглядел еще лучше. Странно, но лучше не стало. В почти целом и неповрежденном виде пара странным образом изменилась. В глазах мужчины вдруг появился вопрос, какое-то тревожное удивление, а вот лицо женщины стало довольным. Даже каким-то уверенным.

Что за шутки?

На миг я зажмурилась, потом поморгала и опять посмотрела на снимок. От легкого движения половинки опять разошлись по «шву», разделились макушками, лицами, фоном и стали прежними — какими я увидела их на разорванной бумаге в первый раз. Обычные лица, спокойные, с легкой улыбкой люди.

Хм…

— Да это же бумага такая! Блестит, искажает, а я выдумываю невесть что!

От волнения слова вырвались, стукнулись о белую дверь тесной кабинки и испуганно затихли. Я тоже затаилась: стало неловко и почему-то страшно — вдруг кто услышит. Хотя, кому тут слышать? В туалете точно никого нет, в коридоре, наверняка, тоже. Кому надо идти сюда вечером?

Чтобы убедиться, что бумага все же искажает, я снова соединила две половинки и чуть не выронила их на пол. Лица изменились. Удивительным образом перетекли из улыбчивых в тревожное у мужчины и торжествующее у женщины. Как будто первый услышал неприятную новость, а вторая — его спутница — не без злорадства выдала фразу «Я так и знала».

Я резко развела кусочки бумаги, разъединила лица на фото, потому что еще немного и точно упала бы в обморок. Хотя, куда тут падать-то? Сердце бешено колотилось, по спине бежал холодный противный пот. С опаской я бросила взгляд на лица и чуть не закричала от ужаса.

Они дрожали! Лица на фото мелко дрожали.

На какое-то время мир померк. Может, это и был обморок, не могу сказать. Но состояние было странное. Дверь передо мной, серый, давно не видевший побелки потолок, кафельный пол — все вокруг схлопнулось, причем вместе со мной. Остались только чужое разорванное фото и мой ужас, который взял меня за горло и душил, душил…

Совсем рядом раздался стук, и мир резко вернулся обратно. Правда, с болью. Не сразу, но поняла — я ударилась лбом о дверь, видно, от слабости все же шатнулась вперед, головой в дверь. Хорошо, что закрытую — иначе не миновать полета на пол.

А еще я поняла, что дрожат не лица, а мои руки. От страха ли, от переживаний, но они трясутся мелкой дрожью, а месте с ними две половинки когда-то целого снимка.

— Вот же…

Стало досадно и даже немного смешно. Надо же было так себя довести!

Я даже хихикнула. Получилось почти весело. Снова бросила быстрый взгляд на фото — лица, как лица — но продолжать опыт все же не стала. Хватит с меня потрясений, итак лоб болит.

— Точно хватит.

Резко щелкнул шпингалет, я вышла из кабинки и на всякий случай прислушалась, есть ли кто на этажах. Вроде, никого — можно домывать и собираться домой. Вот только куда деть фото?

Первой мыслью было выбросить. Вот прямо здесь, в ведро с туалетной бумагой. После всего пережитого снимкам здесь самое место. Я даже руку занесла, чтобы отправить в ведро обрывки. Правую. И остановилась.

Не по-человечески было вот так с фото. С людьми на фото. С работой фотографа, наконец. Он же трудился, время тратил, усаживал эту пару, следил, чтобы смотрели в кадр, не щурились, не моргали в тот самый момент, когда вылетит птичка, возился потом… Что там фотографы обычно делают потом? Выводят фото на экран, в потом стирают морщины, добавляют блеска глазам, зубам… На снимках все обычно красивые — хоть в журнал, хоть на плакат. Не то, что в обычной жизни.

— Но ведь снимок выбросили. Порвали и выбросили, так что…

Вторая попытка отправить фото в урну тоже провалилась, хоть и я уговаривала себя вслух. Я вообще редко говорю вслух, разве что в особых случаях, когда странно или страшно. Здесь было все сразу. Странные фото, странные перемены, от которых стало страшно… Странная я, потому что не могла разобраться, что делать.

А ведь еще работа! Еще полы мыть, между прочим.

— Хоть бери и неси фото обратно.

Я не поняла, подумала я так или проговорила вслух, но идея понравилась. Лучше всего было отнести фотокарточку туда, где она лежала, на лестницу. Вдруг пара передумает и вернется — не сегодня, так завтра. Хотя, что-то мне подсказывало, что ждать этих клиентов фотосалона не придется.

Как бы то ни было, я зашагала к лестнице, нашла взглядом ту самую ступеньку, где лежал снимок… и пошла наверх. На второй этаж, в левое крыло, к черной дерматиновой двери с блестящей ручкой и табличкой «Фото».

То самое «что-то внутри меня» приняло решение отдать портрет фотографу и решительно повело меня наверх по стоптанным, но крепким ступеням в строгой рамке давно уже крашеных перил. Я шагала, смотрела на себя со стороны, удивлялась неожиданной смелости и уже представляла, как изумится человек по ту сторону двери, когда я протяну ему то, что осталось от когда-то целой фотографии.

Я решительно приблизилась к черному глянцевому прямоугольнику, точно так же решительно вцепилась в массивную ручку, потянула. Дверь поддалась на удивление легко, даже слишком легко и тут вся моя смелость пропала. Я смотрела, как на меня надвигается дверь. Более того, я сама тянула на себя этот черный провал, а вместе с ним, скорее всего, проблемы и неприятности потому что ничего другого от этого странного фото ожидать не приходится.

Вернуться?

Мысль проскочила испуганным зайцем и тут же скрылась. И не потому, что я вдруг отбросила все сомнения и страхи. Просто на меня смотрели серьезные, строгие, немного грустные глаза, причем настолько пристально, что я сразу не поняла, что глаза — это часть человека, который стоит за дверью. И не просто человека, а хозяина этого самого фотосалона, куда я только что так решительно направлялась.

Шла отдать разорванное фото. Пока не коснулась дверной ручки.

— Вот…

Последний раз я так сипела зимой, когда меня свалила жесткая ангина. Но тогда была болезнь, а тут почему-то дикий ужас, от которого голос сменился противным шепотом.

— Вот… фотогра…фотография.

Я осторожно протянула в дверной проем несчастные половинки. Два лица. Мужское и женское. Смотрят по-доброму, тянутся друг к другу макушками, улыбаются…

Пристальный взгляд сменился вопросительным, и я так испугалась, что затараторила, пока меня не спустили с лестницы.

— Она на лестнице была. Броси… Выпала, наверное. Люди к вам приходили, видно, шли и… Порвалась… Случайно, наверное. Бывает такое… Лежит там… А мне мыть… Увидела. Решила занести, отдать…. Так лучше, навер… наверное…

Произнести простое «Заберите фото, их там ваши клиенты разорвали и выбросили» я не смогла. Боялась, что фотограф рассердится или даже разозлиться настолько, что спустит меня с лестницы. Или накричит так, что я сама скачусь по всем ступенькам.

Не накричал. Не спустил. Даже не рассердился. Это я поняла потом, чуть позже, когда перевела дыхание и рассмотрела лицо хозяина фотосалона. Усталое лицо пожилого человека. Глубокие морщины, высокий лоб, седые, почти белые волосы, брови и все те же глаза — внимательные и грустные. Только теперь они смотрели с пониманием и даже усмешкой.

— Рука не поднялась выбросить, решила принести мне. Обратно.

Мужчина не спрашивал, говорил, как есть. Сразу понял, с чем и почему я пришла. Да здесь и понимать нечего — в руке чужое фото людей, которые к нему приходили во второй раз. Что тут непонятного?

Непонятно было мне. Я стояла дурацким столбом с разорванной фотокарточкой и не знала, что мне делать. Но только до тех пор, пока из дверного проема не донеслось:

— Заходи. На пороге не стоят.

— Я…

— И не передают через порог. Заходи, не бойся. А фото… можешь вот на тот на столик положить. Ты же за этим их принесла? Вернуть?

Кивнула.

— Вот и оставь их там.

Пришлось пересилить себя и сделать несколько шагов. Точно столик. Низкий, красивый, с круглой стеклянной столешницей на витых ножках, наверное, тоже бронзовых, как и ручка двери. А на столешнице фотографии. Много фотографий — десятки. Раскиданы веером, но так, чтобы почти каждую было видно. Почти на всех снимках — счастливые люди. Стоят парами, сидят парами, обнимаются, держатся за руки, прижимаются щеками, касаются плечами, где-то молодые люди обнимают девушек за талию, где-то девушки робко прижимаются к груди своих избранников. Трепетно, немного наивно и…красиво.

— Сюда положить?

Странно как-то было оставлять пострадавший снимок рядом с красивыми и целыми фотографиями. Неправильно, что ли.

— Сюда.

Голос донесся из угла, пока я рассматривала снимки, фотограф разместился в огромном и тоже черном, как дверь, кресле за безликим, как школьная парта, столом, на котором вперемешку лежали какие-то круглые стекла, видавшие виды фотоаппараты в разобранном и целом виде, пара потрепанных блокнотов, разные детали, о назначении которых я даже не догадывалась, маленькие круглые коробочки, зачем-то пустые, без ниток, катушки, еще уйма мелких вещиц и лампа с зеленым, под старину, абажуром.

Больше ничего в этой комнатке не было. Разве только полочки с фарфоровыми фигурами и парой кружек и несколько маленьких фото в толстых овальных рамках на стене, но рассмотреть, что там снято, не представлялось никакой возможности. Фото были темные, висели далеко, как будто специально их задвинули подальше от посетителей. А еще дверь — из этого помещения в другую комнату. Тоже безликая, темная и закрытая.

Я осторожно положила многострадальное фото на край столика, так, чтобы оно не касались фото других людей — почему-то мне это казалось важным, еще раз посмотрела на заваленный всякой всячиной стол. Да, здесь уже пыль просто так не протрешь, сколько всего убирать придется. Пыль… Уборка… Ведро с тряпкой так и стоит, ждет. И работа ждет.

— Ну, я пойду?

Бочком, как бы меня не остановили, я двинулась к выходу. Фотограф молчал. Просто сидел в своем кресле, молчал и смотрел на меня своими внимательными глазами, словно запоминал или хотел рассмотреть что-то. Так мне показалось.

— До свидания.

Это не я сказала — фотограф. Спокойно так, по-доброму. Как будто знал что-то такое, о чем я даже не догадывалась. Эта мысль пришла уже за черной дверью, когда я шла к лестнице и считала шаги на знакомых ступеньках, но была настолько ненавязчивой, что я ее толком не заметила. Знает и знает. Пусть.

Последние несколько ступенек я чуть ли не протанцевала. Настроение отличное! Снимок отнесла, про боль в пояснице почти забыла, осталось только отнести все свои рабочие инструменты в туалетную комнату, где для них был выделен специальный узкий шкафчик и…

— Стоп! А домывать!

Так быстро я пол еще не мыла. Управилась за считанные минуты. Получилось не очень хорошо, но оставаться до позднего времени не хотелось, тем более, что предстояла дорога домой — через весь город на автобусе и еще три квартала.

«А он, что же, тут останется? До ночи? Или совсем не уходит?», — вдруг подумала я на полпути к выходу.

Он — это фотограф. Пожилой человек с глубокими, какими-то резкими морщинами и белыми волосами. Интересно, сколько ему лет. С виду точно и не скажешь. Много — да. Вот только глаза. Я вспомнила внимательный пристальный взгляд и покачала головой — таких глаз у стариков не бывает. Старики все больше в себя смотрят, в свое прошлое, ищут там хорошее, светлое. Как свечку, чтобы идти в темноте. Или идти в темноту…

Я осторожно закрыла дверь и вздрогнула. Вот это мысли! Раньше ничего подобного не было. С чего бы сейчас?

Опять заныла поясница, напомнила о себе. Хорошо хоть, что сейчас домой. Я закуталась в кофту, сказала себе спасибо за то, что не забыла захватить теплую вещь — вечер все-таки — и зашагала к остановке. Перед глазами маячили три лица. Три пары глаз. Той самой пары, которая порвала и выбросила свой снимок, и фотографа. Как он там сказал? До свидания…

В свою следующую очередь я не столько убирала, сколько прислушивалась. К входной двери, ко второму этажу — никто не идет? Ничего не намечается? Я специально пришла раньше, чтобы быть в курсе происходящего, вот только что должно происходить, я не знала. Просто было интересно.

Фикусы намекнули на то, что их пора освободить от пыли. Я сходила за маленькой тряпкой, хорошенько прополоскала ее под краном и принялась вытирать продолговатые листья, а заодно думать, что растениям в коридоре не место. Темновато. К окошку бы, к солнышку, но так, чтобы не обожгло, не спалило мясистую зелень.

Окошко было одно, как раз на лестничной площадке, подоконник там тоже был подходящий. При желании можно десяток цветочных горшков разместить, а тут два фикуса. Больших фикуса… И одна постоянно ноющая поясница. Я перевела взгляд на подоконник и обратно на цветы. На лестницу и снова на цветы. Нести будет тяжело. Но и оставлять фикусы вот так, особенно после того, как я решила подарить им нормальную жизнь при хорошем освещении, было неправильно.

Растения все понимают. Когда-то я услышала, что хоть деревья, хоть кустарники, хоть самые маленькие травинки все слышат. Чувствуют своим особым способом, понимают и ведут себя соответственно. Уловили опасность — прижались к земле, а то и в кучу сбились, чтобы эта самая опасность к ним не пробралась. Почувствовали хорошее — разрослись, расцвели.

Вот эти многострадальные фикусы, наверное, тоже все видят и слышат. А еще понимают, что еще немного в потемках, и можно будет засыхать.

Я еще раз посмотрела на подоконник, прикинула расстояние, силы, обхватила горшок руками и медленно двинулась к лестнице. Самое главное — не оступиться, не выронить ношу, не…

— Дорогу! Неужели не видно!

Понадобилось время, чтобы разглядеть того, кто произнес эти слова. Вернее, ту. Рядом со мной стояла девушка в спортивной курточке и тяжелым взглядом. Больше из-за цветка я ничего не разглядела. Только куртку, злые темные глаза, а еще маленький, какой-то скошенный подбородок с замазанными в тон кожи буграми. Прыщи, что ли…

— Сказано же.

Двигаться мне было некуда, разве что падать. Я и так чуть не загремела вниз — все от неожиданности и резкого, хоть и негромкого голоса, но нашла силы остаться на ступеньке с цветком в обнимку. До подоконника всего ничего…

Прыщи на коротком подбородке задрожали — через листья их было хорошо видно. Я поняла, что это от злости, вот только не могла понять, почему. Места на лестнице было сколько угодно, фикусы были почти ничьи: сюда они попали давно и потому, что на прежнем месте за ними никто не хотел ухаживать. Оставалась только я, но я впервые видела этот прыщавый подбородок на скомканном, как у хорька, лице.

— Милая?

Я чуть не упала вместе с фикусом. Что-что, а обращение «милая» девушке подходило, как ажурный мостик городской свалке. Но оно прозвучало. По лестнице взлетел высокий парень в васильковой ветровке. Догонял с улицы.

Догнал.

На всякий случай я обхватила горшок покрепче и приготовилась к худшему. Мне одной агрессивной посетительницы уже хватило, а теперь еще подкрепление пришло. «Только бы не оступиться… только бы спина не выдала, только бы…», — билось в голове.

Что еще сложить в третье «только бы» я не придумала, потому что девушка зло стрельнула в меня глазами и вдруг мило улыбнулась — уже парню.

— Решила подождать тебя на лестнице! Нормально припарковался? Пойдем?

Про меня посетительница забыла. Ловко цапнула парня под локоть и зашагала по лестнице, то и дело прижимаясь к своему спутнику бедром. Я уже хотело было перевести дух, но когда пара заворачивала на лестничной площадке, девушка бросила в мою сторону быстрый взгляд.

Быстрый и тяжелый.

Так смотрят на тех, кого собираются уничтожить.

Вот уж точно не знаю, откуда пришла такая мысль. Разбираться было некогда. Я напрягла все силы, сделала глубокий вдох, тут же выдохнула и продолжила свой путь наверх — к свету для этих несчастных жителей потемок.

За первым цветком тут же пошел второй. То есть, я пошла. Отправилась вниз без отдыха, даже без короткого перерыва. Бережно и цепко схватила горшок, подняла его, стараясь не завалиться вместе с ним на бок, и принялась подниматься. Офисы-магазинчики на первом этаже уже не работали, если там кто-то находился, ничего не было слышно. Только мои шаги и мое шумное дыхание.

Ступенька, еще, третья… Подоконник… Есть!

Я даже не стала любоваться проделанной работой — фикусами на окне, хотя смотрелись они красиво. Широкие листья под светом загорелись сочной зеленью, живой, яркой. Цветы на новом месте смотрелись совершенно иначе, но мне было не них.

Хотелось бежать отсюда, как это бывает во время опасности. «Точно, точно», — то ли думала, то ли бормотала я, спеша сначала к своим нехитрым орудиям труда, а потом вместе с ними к туалету. Не оставлять же их посреди коридора! Выговор, может, и не получу, но украдут — это уж к бабке не ходи.

Но я прислушивалась. За суетой, за всеми своими внезапными страхами, я пыталась услышать, что происходит там, наверху, за черной дверью. Я вытягивала шею, чтобы не ускользнул ни один звук. Я даже смотрела на потолок, словно он мог стать прозрачным хотя бы для слов.

Было страшно уже не за себя. За фотографа. Пожилой ведь человек, можно даже честнее сказать — старый. Если она и с ним вот так! А ее спутник? На лестнице он ничего плохого не сделал, даже не сказал. Разве его обращение «милая». И кому? Ей! Слепой он, что ли?

Второй этаж молчал. Или бетонные плиты не пропускали звук, или этих звуков не было, но внизу ничего слышно не было. Странно, но меня это пугало еще сильнее. Перед глазами то и дело всплывало залитое злостью лицо и нелепое, как будто к бульдозеру, обращение «милая».

Из дальнего офиса на первом этаже вышли две женщины — то ли продавец со знакомой, то ли внимательные покупатели.

Рубашек бы еще заказать…

— Классических только, их хорошо берут. Вон, на выпускной расхватали даже по пять тысяч. Ходовые размеры только так разлетаются.

— Белые?

— Почему только белые? Сейчас даже женихи на свадьбы белое редко берут, все цвета шампанского… Розовые еще в ходу… Да, да…

— А еще…

Что там «еще», я не услышала. Дверь отсекла меня от мира мужской моды, да и не до нее было. Гораздо важнее было происходящее наверху.

«Ты же уходить собралась», — прозвучало в голове. Наверное, второе «я» решило увести меня от возможных проблем. Я растерялась и застыла на месте. Испуг, тот, который накрыл меня на лестнице, почти прошел. За себя — точно. А вот за пожилого фотографа…

С одной стороны, что этот бульдозер может сделать? Драться-то в принципе не будет. Накричать разве.

«Крик крику рознь. Пожилым людям иногда и крика достаточно, чтобы сердце прихватило», — резонно заметило первое «я».

Или второе. Мне это было уже не важно, потому что я почти решительным шагом — это если не обращать внимания на дрожь в коленках — направилась наверх, к знакомой дерматиновой двери. Ступенька, еще ступенька, еще…

И застыла перед табличкой.

Я не знала, что мне делать. Заходить, раз уж пришла? Уйти подобру-поздорову? Затаиться и послушать, что там происходит, может что и донесется? Но вдруг услышу что-то странное или плохое, тогда что? Как дальше?

— Не знаю, честно не знаю, — пробормотала я.

Смущенно так пробормотала. Наверное, поняла, что лучше бы мне уйти. Зря всполошилась. Подумаешь, какая-то случайная посетительница злобно посмотрела. И что? Может, она на всех так смотрит? Или ей трусы жмут?

Последняя мысль неожиданно развеселила, причем настолько, что я хмыкнула и улыбнулась. И тут дверь распахнулась, и я со своей улыбкой до ушей очутилась нос к носу с «милой».

Я как была, так и застыла — с этой своей улыбкой до ушей. У меня так часто бывает: не сразу получается переключиться, хоть с хорошего на плохое, хоть наоборот.

Вот это был как раз тот случай. Я улыбалась прямо в лицо девушке и смотрела, как она багровеет — видно было даже через слой краски, как начинают дергаться — каждая в свою сторону — губы.

— Ты чего это? — прошипела она.

Я не ответила. Во-первых, я не знала, что мне сказать. Во-вторых, говорить было уже незачем. Следом за своим бульдозером появился парень, перекрыл собой, посмотрел настороженно, мол, что тут происходит, и тут же выдохнул. А что, собственно, может происходить? Стоит человек перед дверью, наверное, по делу пришел.

— А-а… убрать надо, — вдруг проговорил он, вспомнил, видимо, как я тащила цветок наверх, да и ведро со шваброй заметить успел.

И сразу же:

— Пойдем, милая. Завтра заедем, заберем готовые.

«Милая» ответила не сразу. Чем-то я ее зацепила, что не смогла она перестроиться из боевого режима в роль любящей девушки, не получилось. То ли моя дурацкая улыбка ее вывела из себя, то ли факт, что я не уступила ей дорогу на лестнице. Я видела, как изо всех сил она пытается переключиться на своего спутника, как натужно растягивает кривые губы и как криво все это выходит.

И как ее накрывает настоящая злость.

Здесь я уже опасности не ощущала — я видела эту опасность перед собой. Не придуманную, а настоящую, когда ты знаешь, что в следующую секунду тебя могут снести. Если не с лица земли, то со своего места точно.

Я мысленно прикинула расстояние до лестницы. Ну, на ступени не упаду, не пересчитаю их спиной — и то хорошо.

— Пойдем, пойдем, нам еще к родителям надо заехать.

Мне повезло. Парень не просто сказал, он взял девушку за руку и потянул за собой — дела. И спутница откликнулась. Вяло, но все же шагнула за ним, а главное — от меня. Так же вяло принялась спускаться, даже что-то все же проворковала парню на ухо, но потом все же бросила на меня взгляд. Тяжелый, злобный.

Дрогнули прыщи на подбородке. Не сразу, но я поняла — девушка что-то сказала. Скорее всего мне и уж точно — нехорошее.

— Добрый вечер.

Я вздрогнула. Какое там! Я чуть не закричала от неожиданности. Потребовалось время, чтобы сообразить, что в дверях стоит пожилой фотограф. Подошел неслышно, пока я тут с бульдозером переглядывалась.

— Они…

Не знаю, что я хотела сказать. В тот момент я готова была даже пожаловаться, но меня опередили.

— Они приходили фото делать. В стиле ретро, как это было принято пятьдесят лет назад. Хотя, какое там пятьдесят. Больше, много больше. Сейчас мода на такие вещи, а мастеров мало.

Я не помню, ответила я или нет. Наверное, что-то все же пробормотала, надеюсь, что и поздороваться не забыла и принялась двигаться к лестнице. Фотограф остановил.

— Заходи. Успеешь еще убрать.

— Так я уже, — выпалила я, радуясь, что не надо ничего придумывать.

Фотограф еле заметно усмехнулся, хорошо так, по-доброму. Раскрыл дверь шире:

— Тем более, заходи. Кто ж на пороге стоит.

Я кивнула, согласилась со сказанным — действительно, кто? Тем более, сама сюда шла, хоть по другой причине. Но раз уж приглашают, то почему бы и… да?

За дверью с прошлого раза ничего не изменилось, те же стены, кресло, тот же стол с мелочами и еще один — маленький — под фотографиями. Я невольно скосила глаза на ворох карточек, нет ли там той, разорванной, которую я принесла. Нет ли среди счастливых пар половинок плотной бумаги, с которых смотрят лица — мужское и женское? И если есть, то как они теперь выглядят?

Пока я искала глазами знакомые лица, фотограф пытался убрать со стола хотя бы часть вещей. Просто ссыпал их в ящик, не разбирая — оставлять это или не нужно. Как вещи падали на дно ящика, его тоже мало интересовало.

— Я убрал их, — сказал он как бы между прочим.

— Что? Кого? — всполошилась я, но потом протянула «А-а».

Дошло.

— Действительно, зачем плохие снимки держать среди хороших. Посетители не поймут, перестанут приходить, фотографироваться, — решила я поддержать тему.

Хотела еще что-то добавить про репутацию, но хозяин офиса меня перебил. Коротко так, тремя словами.

— Они не плохие.

Я растерянно захлопала ресницами, застыла.

— Фото не плохие. Просто не все могут принять реальность, как она есть.

Фотограф смахнул в ящик еще одну порцию всякой всячины, выудил из-под стола табурет и кивнул мне:

— Садись.

Я кивнула в ответ и послушно опустилась на краешек стула. Фотограф поморщился, но как-то особенно, с понимающей такой ехидцей.

— Сейчас многие говорят «присаживайся». Как говорят, так и ведут себя. Согнутся на краешке стула, словно он электрический, и будут уверять, что слово «садись» грозит если не тюрьмой, то проблемой с правоохранительнымиорганами.

Я кашлянула и сдвинулась, всем своим видом показывая, что суеверие — зло, а приметы — бабкины сказки.

Фотограф смерил меня своим особым взглядом и одобрительно кивнул.

— Спасибо, что принесла фото. В прошлый раз я не поблагодарил.

— Она там… на лестнице лежала.

Мужчина еще раз кивнул.

— Я понял, — произнес он задумчиво и тут же поспешно добавил: — Понял, что домой это фото не заберут. Точнее, не донесут. Там с самого начала все проявилось.

Хозяин фотосалона подцепил двумя пальцами круглое стеклышко со стола, повертел его в руках, зачем-то посмотрел в него одним глазом и хмыкнул. То ли увидел что, то ли подумал. Я молчала, робко перебирая в голове какие-то темы, предложения, слова и еще неприятно удивлялась сама себе. Вот тогда, когда я рассматривала фото в туалетной кабинке, мне о многом хотелось спросить, а сейчас все вылетело из мозгов. Может, даже с самим мозгом — то ли от испуга на лестнице, то ли от растерянности.

— Павел Игнатович.

— Н-надежда, — торопливо проговорила я и тут же досадливо скривилась от того, как неуверенно прозвучало собственное имя.

Фотограф вдруг улыбнулся, залучился у глаз морщинами:

— Да ну? Надежда! А я Надеждин. Павел Игнатович Надеждин, — и засмеялся негромким счастливым смехом.

Смех мне понравился. Да и сам Павел Игнатович тоже. Было в нем что-то хорошее, доброе, от старых черно-белых фильмов, вернее, от персонажей, которые там встречались. Доктора, ученые, педагоги… У них тоже было похожее лицо, не чертами, скорее выражением. И глаза похожие. Внимательные, добрые, с искринкой.

— Вот это да, — продолжал тем временем Павел Игнатович, — Надежда. Тогда давай, Надежда, чай пить. За знакомство.

Я поднялась со своего места, смущенно одернула застиранную рабочую свою кофту.

— Мне пора. Я там фикусы переставляла. Потом они, вот эти вот…

— Клиенты.

— Да, клиенты эти к вам зашли. Там еще девушка странная была, я решила, что мало ли… зайти, посмотреть, прове…

Слово «проверить» мне не далось. Кто-то внутри меня строго одернул: а кто ты, собственно, такая, чтобы проверять? Точно без тебя не справятся?

Павел Игнатович прервал мои мучения, пожалел — не иначе.

— Понятно все с ними. Ну, что ж. Если нужно, то иди. Но приглашение на чай оставляю в силе. Может, завтра? А то нехорошо как-то. Впервые к фотографу Надеждину пришла сама Надежда, а он угостить не сумел.

Сказал и опять улыбнулся, теперь уже одними глазами. И так хорошо стало от этой улыбки, так по-доброму светились частые морщины у глаз и по всему лицу, что я невольно улыбнулась в ответ, чуть ли не впервые за все недолгое время работы тут и довольно долгое — по жизни. Я знала, что обязательно приду. И мы обязательно выпьем черного чаю с кусковым — почему-то представила именно такой — сахаром, поговорим, а еще я наконец-то спрошу про ту самую фотографию, которая стала меняться у меня в руках.

— Хорошо, — кивнула уже я.

Следующий день был не мой. Я не про везение, оно-то как раз наблюдалось, я про то, что мыть коридоры мне не пришлось — в этот раз дежурила смуглая Назия, которую все любили за старательное «Здравствуйте» для всех, кто работал в офисах или заходил сюда. Свое «Здравствуйте» Назия произносила неспешно, чуть нараспев и неизменно ждала, когда прозвучит ответное пожелание здоровья. Того, кто все же игнорировал вежливость, Назия одаривала скорбным взглядом, в котором была вся мудрость Востока и снисхождение, мол, что с тебя ждать-то.

Поэтому я просто поехала в гости на чай, как и обещала Павлу Игнатовичу. За квартал до знакомого здания я вспомнила, что приходить в гости с пустыми руками не вежливо, и забежала в магазинчик за печеньем. Выбрала лимонное, с сахаром, красивые такие квадратики, знакомые почти всем с детства.

Павел Игнатович меня ждал, я это сразу увидела по порядку, который царил на столе. Точнее, по самому столу, где не было ничего, кроме двух внушительных кружек, салфеток, пачки рафинада и блюдечка с печеньем. Лимонным. Тем самым, посыпанным сахаром, квадратиками.

— И у меня вот, — я протянула фотографу гостинец и засмеялась, когда он ойкнул и всплеснул руками при виде такого совпадения.

— Лишним не будет, — Павел Игнатович принял от меня упаковку съедобных квадратиков и хозяйским жестом показал на стол.

Почти сразу же под столом раздалось недовольное клокотание — электрический чайник, которому не нашлось места на столе, дал знать, что вода закипела.

— Вообще-то он живет в проявочной, но там нет места посидеть, поэтому принес сюда, — проговорил Павел Игнатович, заливая одноразовые пакетики.

Из кружек почти сразу же пошел густой дух, насыщенный, настоящий. И чего почти все ругают такую разовую заварку? Чай как чай, с сахаром, лимоном очень даже вкусно. А если еще есть черный хлеб с маслом или, как сейчас, печенье!

Я положила в свою кружку пару кусочков сахару и осторожно помешала ложечкой, чтобы не стучать о стенки. Павел Игнатович, наоборот, бодро и звонко наколотил себе сладкого — он кинул сразу четыре сладких кубика — чаю и тут же хлебнул. Как только не обжегся!

— Ну, рассказывай, — приветливо проговорил он.

Я опять растерялась, но уже не сильно, без испуга. Просто для меня начинать говорить всегда было сложно, так уж повелось. В детдоме выскочек не любили. Наверное, потому что там и так были четыре девочки, которые командовали всеми и вся. Кроме воспитателей, конечно. Когда этой четверке кто-то не нравился или, по их мнению, делал не то, они били. Сначала несильно, для воспитания, но могли и хорошенько припечатать хоть ногой, хоть об пол.

Мне досталось ногой. Когда я отказалась бежать им за сигаретами, меня окружили и просто пнули в спину. Без слов, молча. И даже не очень сильно, но я умудрилась улететь вперед, снести табурет и завалиться набок. С тех пор поясница и болела. Не постоянно, не всегда, но давала о себе знать.

— Да мне и рассказывать толком нечего. Вот работаю пока здесь, устроилась, чтобы хоть как-то продержаться, пока что-нибудь другое не подыщу.

— Куда хочется устроиться?

Я погрела ладони о стенки кружки, стало приятно, совсем по-домашнему.

— Цветы нравятся. Я бы в теплице работала. Или в цветочном магазине… Спокойно, красота кругом, букеты красивые.

Я осторожно взяла кружку в руки, посмотрела в потолок — еще одна давняя привычка, когда думаю вслух.

— Я иногда вижу, как я составляю букеты. Небольшие такие, красивые, легкие, их носить удобно, не тяжелые. Из полевых цветов, чтобы там васильки были, ромашки, клевер вот еще хорошо смотрится, только его почему-то не используют. А он такими пушечками…

Я мысленно представила себе эти пушечки — пушистые цветки клевера, которые когда-то в детстве видела в деревне. Представила атласную ленту для букета… И даже нарисовала на потолке девушку, которой я отдаю такой букет. Счастливое лицо в светлых кудряшках и с голубыми глазами. Почему-то именно такие глаза приходили на ум, когда думала о хороших людях.

Когда потолок закончился, я посмотрела на Павла Игнатовича. Старый фотограф улыбался — тихо, спокойно, практически одними глазами и глаза у него были тоже голубые. Как это я раньше не рассмотрела. Вот же…

— Видеть — это хорошо, — проговорил он задумчиво. — Смотреть каждый может, если есть глаза, а вот видеть. Это дано не всем.

Опять помолчал, продолжил:

— Ты вот красоту видишь, каждый цветок в букете представляешь, а кто-то будет смотреть на него, как на деньги. Которые нужно выложить за букет. Кто-то видит красивый парк, а кто-то смотрит на все эти деревья со скамейками и недоумевает, как на таком хорошем месте не построили многоквартирный дом — сколько жилья можно продать… Люди опять же. Понимаешь?

Почему-то я занервничала. Поставила кружку, чтобы не пролить чай. Как будто знала, что сейчас прозвучит что-то важное, недоступное еще мне.

— На людей тоже можно смотреть и на этом все. А можно видеть то, что внутри. Хоть люди и прячут это, закрывают старательно.

— Зачем? Зачем прячут?

Наверное, так, как посмотрел на меня Павел Игнатович, смотрят на птенцов. Желторотых и глупеньких, которые дальше гнезда носа… клюва не высовывали, поэтому ничего не знают.

— Хорошие — чтобы сохранить тот хрупкий мир, который у них внутри. Плохие — чтобы пользоваться. Возможностями, благами, людьми. Людьми особенно. Но чтобы те не разбежались в ужасе, выдают себя за других —честных, умных. Так проще всего добиться своих целей.

— То есть… все люди выдают себя за кого-то другого? Притворяются, значит?

— Гм…

Павел Игнатович, казалось, был удивлен такими вопросами от желторотого птенчика, даже брови на время сдвинул.

— Наверное, да. Но хорошие вынужденно, чтобы их не затоптали, не смяли, как травинку. Особенно, если кругом те, кто их не может и не желает понять. Здесь больше вопрос выживания. А вот плохие — те притворяются, чтобы нажиться за чужой счет.

Голос прозвучал глухо, грустно. Я сначала подумала, что он обижается на мою непонятливость, но потом посмотрела на Павла Игнатовича и поняла — он говорит не мне, бестолковой. Сейчас он просо рассказывает.

Наверное, мне стоило бы сменить тему, но прозвучавшее было так ново и интересно, что я рискнула задать вопрос.

— А притворство вот это, особенно у плохих, можно увидеть?

Фотограф кивнул.

— Можно. И видят. Не все, конечно. Здесь опыт нужен. Время, насмотренность. Но есть люди, которые умеют видеть чуть ли не с рождения. Иначе откуда все эти байки про ясновидящих?

— Байки?

— Конечно. Сказки, что особые люди могут увидеть будущее, прошлое, рассмотреть органы, скрытые болезни. Это все придуманное для дешевых газет и сплетен — про события и внутренности. Да, умеющие видеть люди есть, вот только видят они суть человека. Не желудок с селезенкой, не будущее — повезет ему выиграть миллион в лото или нет, а саму суть. Сущность. То, кем человек является на самом деле, без масок.

Моя рука застыла на полпути к печенью, внутри похолодело, хотя чай должен был приятно согревать. Не грел. И все потому, что я вспомнила разорванное фото, мужчину и женщину на глянцевой бумаге — какими они были при первом взгляде на фото и как изменились потом.

Переплавились. Проявились. В моих руках…

— Надежда, ты в порядке?

Передо мной было лицо Павла Игнатовича, светлые глаза смотрели с тревогой. Я помотала головой. То ли хотела успокоить фотографа, то ли отмахнуться от странных мыслей.

Не получилось, поэтому сказала, как есть.

— Вспомнила про фото. Разорванное, то, что вам принесла. Они…они… там люди изменились. Прямо на картинке, на бумаге! Я видела! Сначала они просто смотрели, ну, с фотографии, на меня, а потом у них появилось другое выражение! Сначала я думала — показалось, а они действительно так!

Не умею я гладко рассказывать. Особенно, когда волнуюсь. А тут я не просто волновалась – меня почти что трясло, отчего слова выходили корявыми, дрожащими, резкими. Не слова — обрывки.

А еще я боялась, что Павел Игнатович примет меня за сумасшедшую. Пришла с печеньем, нагородила всего, придумала историю про странное фото. Как оказалась, зря переживала. Павел Игнатович смотрел на меня все тем же взглядом, только теперь к тревоге добавилось что-то похожее на удивление и… радость.

Стало шумно. За разговором мы не заметили, что в студию вошла пара и вежливо осталась у двери. Хотя, почему «мы»? Я не заметила. Павел Игнатович уже был с гостями — взглядом точно, видел, как к нему заходили.

Я повернулась и тоже посмотрела на посетителей. Мужчина и женщина. В возрасте. В очень и очень большом возрасте. Можно было бы даже сказать «старые», но я бы точно никогда не решилась на такое. Давно заметила, что дедушками и бабушками назвать можно не всех пожилых людей. Есть категория, к которым эти слова не подходят. Как вот эти гости.

Мужчина и женщина были похожи, но не как брат и сестра, а как люди, которые давным давно вместе. Сухие, седенькие, с узкими лицами и прямыми — по ставшей давно привычной манере держать осанку — спинами, застегнутые на все пуговицы легких пальто и с головными уборами. Только мужчина держал свою шляпу в руке, а женщина свою оставила на голове. Маленькую такую шляпку-таблеточку с вуалью.

— Добрый день. Прошу прощения, здесь работает фотограф? — спросил гость.

— Здравствуйте. Совершенно верно. Надеждин Павел Игнатович к вашим услугам.

У меня чуть челюсть не отвалилась. Сейчас все три человека перед моими глазами оказались одним целым, одним прошлым — галантным, вежливым, со спокойным чувством собственного достоинства.

— Вот видишь, Люсенька, мы правильно пришли, — обратился гость к своей спутнице.

Женщина сдержанно и мило улыбнулась, чуть кивнула еле заметным отточенным движением. В ушах дрогнули большие серьги, сверкнули яркие камни.

— Здравствуйте.

— Нам хотелось бы сделать фотографию.

«Сделать фотографию»… Сейчас мало кто так говорит – полным словом. Все больше «сфоткаться» или «мне нужно фото», — мелькнуло у меня в голове. И зря. За мыслями я пропустила, когда начала говорить женщина.

— Фотографию для нашего единственного правнука. Нам кажется важным, чтобы он видел нас в самом начале нашей истории, молодыми, и сейчас, когда мы…

— Люсенька, друг мой, ты для меня та самая школьница с золотыми кудрями, — ласково прервал свою супругу мужчина.

— Да, — робко согласилась женщина, но тут же собралась, даже стала еще прямее. — Нам хочется сделать фотографию, как делали в фотосалонах нашей молодости. Мы даже принесли свою карточку. Вот она.

Обернутая в темную перчатку рука извлекла из маленькой сумочки миниатюрную книжицу, а из нее — карточку.

Павел Игнатович бережно принял фотографию, скользнул глазами.

— Великолепная работа.

Гости улыбнулись. Мужчина глазами, женщина — еще и уголками губ.

— Можно надеяться получить подобную фотографию? — уточнил гость.

Павел Игнатович вернул женщине карточку, кивнул утвердительно:

— Проходите. Вот сюда. Здесь можно оставить верхнюю одежду. Зеркало. Стулья. Приводите себя в порядок, располагайтесь. Да, конечно…

Мне бы удивляться. Странно, но я не заметила, что комната делилась на две части — в эту со столом, где мы пили чай, и еще одну, куда Павел Игнатович пригласил гостей. Но я находилась под впечатлением от манер, необычной речи и самих этих красивых людей. Оказывается, старость может быть вот такой… Элегантной, что ли? Нет, не то слово. Благородной!

Мне очень хотелось посмотреть, как эта красивая пара фотографируется, но я понимала — соваться мне туда не нужно. Там сейчас волшебство творится, а мое любопытство только все испортит.

Волшебство. Вот как!

Брови удивленно прыгнули вверх. Я удивилась сама себе, своим же мыслям, потому что никак не ожидала, что в голове возникнет это слово. Но вот поди ж ты. И самое главное — так оно и есть.

Я прислушалась к происходящему рядом, к чуть дрожащему от волнения голосу женщины, к несколько смущенному непривычным вниманием супруги и фотографа голосу мужчины и доброму — Павла Игнатовича. К легкой суете, к шорохам, к скрипу мебели. Наверняка, пара устраивалась на стульях, но так и не могла застыть из-за беспокойства Люсеньки, как ее назвал муж. Сколько лет вместе, правнук есть, а все равно ласково так… Красиво.

— Я все ждала, когда вы скажете, что вылетит птичка! Фотографы всегда так раньше говорили…

— Люсенька, право!

— Это просто милая шутка. Просто шутка! Надо же! Вы уже сделали фото. Это… так неожиданно. Волнительно так.

Голос женщины стал громче, как и шум. Пара явно собиралась уходить.

— Прошу прощения, что не заметила здесь юную леди и не поздоровалась. Слава, ты тоже не увидел, что здесь есть люди?

Хорошо, что в этот момент я не отхлебнула из кружки, иначе точно бы поперхнулась. Оказывается, меня заметили. Как только волнение перед фотографированием прошло, гости стали гораздо внимательней и вот…

— Здравствуйте, — поспешно проговорила я.

Даже с места вскочила. С кружкой в руках.

—Доброго здоровья. Добрый день, — на два голоса донеслось в ответ мне, а потом приглушенное и уже Павлу Игнатовичу: — Кто это?

— Моя…

Вторую часть ответа съел шум. На пол упала маленькая черная сумочка. То ли ручка выскользнула из пальцев, то ли еще что. Люсенька ахнула, Павел Игнатович и гость одновременно бросились поднимать вещь, чуть не столкнулись лбами на тесном пятачке, рассмеялись.

— Спасибо, спасибо! Ах, право, как это я, — всплеснула женщина одной рукой — в другой она держала непослушную сумку.

— Перестань, сокровище мое, — ласково прервал поток вздохов мужчина и тут же повернулся к Павлу Игнатовичу:

— Значит, в четверг можно прийти забрать фотографии? Огромное спасибо. До свидания. До свидания, леди.

Брови скакнули выше некуда. «До свидания, леди»! Леди! Это мне так сказали!

Не знаю, сколько времени я пыталась примерить неслыханное ранее обращение к себе, вертела его в голове и так, и сяк, пыталась проговорить. Мысленно, конечно. Не хватало еще, чтобы Павел Игнатович стал потешаться над словами. Хотя… Хотя что-то внутри подсказывало, что хозяин фотостудии не станет надо мной смеяться. Не опустится до того, чтобы вот так унижать человека. Ни меня, ни кого-то там еще.

—Ты чего?

Вопрос был мне, вот только поняла я это только когда Павел Игнатович окликнул меня уже по имени.

— Надежда, о чем задумалась?

— Я…Это…

Как это со мной обычно происходит, ничего путного на ум сразу не пришло. Пришлось поставить кружку на стол, развести руками и сесть с виноватым видом.

— Гости озадачили? — улыбнулся Павел Игнатович.

— Да, удиви… озадачили, — торопливо закивала я, радуясь, что не придется пересказывать последние мысли.

Хозяин студии занял свое место, пошуршал под столом в поисках кнопки чайника, щелкнул пластмассой и улыбнулся.

— Да. Бывают и такие люди. С каждым годом все реже, но встречаются. Эту пару я как-то видел года полтора назад на городской аллее, прогуливались вечером — не спеша, под ручку, такие же прямые и внимательные. Я как раз шел навстречу. Вот теперь зашли… Фотография для правнука.

— Красиво получились?

Теперь вскинул брови уже Павел Игнатович. Бросил на меня быстрый взгляд, даже смутился немного, но тут же стал прежним — добродушным, внимательным. Разлил чай, мне — с новым пакетиком, себе добавлять не стал, только за печеньем потянулся.

— Красиво, спрашиваешь… Как сказать. Хочешь сама посмотреть?

Я медленно огляделась, не поняла вопроса. Дошло потом, когда Павел Игнатович отставил свой слабо заваренный чай и кивнул в сторону.

— Пошли.

Ноги у меня дрожали. Да что там, наверное, меня всю колотило вместе с мозгами, потому что комната передо мной то прыгала, то расплывалась пятнами. Как только я шагнула в проявочную — так ее назвал Павел Игнатович — я поняла, что обратного хода не будет. Не из комнаты. Из того мира, в который я попала.

В который мне разрешили заглянуть.

Мир был красным. Из привычной цветной реальности я попала в темную комнату, залитую красным светом — приглушенным, таинственным и живым. Свет обволакивал, проникал под кожу, стирал границы между мной прежней и мной сейчас, так что я сначала испугалась, но потом прошли и испуг, и дрожь.

Я поняла. Не головой, а каким-то чутьем поняла, что так и надо. Незнакомый мир одновременно принимал меня и учил своим правилам, чтобы допустить к еще большей тайне. О чем-то я уже догадалась по развешенным фотографиям, что-то подсказали различные ванночки и емкости, что-то запах — особый, такого я никогда раньше не слышала.

За мыслями я совсем забыла про Павла Игнатовича, хотя он был здесь. Все время, пока новый мир знакомился со мной, он находился рядом, может быть, даже следил, чтобы я ничего не трогала, не знаю. В тот момент он уже не был для меня человеком. Пожилой фотограф с внимательным — часто в прищур взглядом — слился с красной комнатой, со всем этим новым для меня миром, но не пропал.

Вот он подошел к столу. Я вытянула шею, чтобы лучше видеть, что он делает. Наверное, это было невежливо. Многие считают, что любопытство — это не просто порок, а форменное свинство, но сейчас я бы только отмахнулась от этих слов. Да и от тех, кто их произносит тоже. Я хотела понять, что происходит в этом новом необычном мире.

Поняла. Волшебство.

Прямо сейчас на моих глазах творилось волшебство — продолжение того, что было ранее, когда в объектив смотрели красивые — вне времени и пространства — гости. А руководил всем процессом человек, который совсем недавно звался Павлом Игнатовичем Надеждиным, угощал чаем, разговаривал, смотрел своими внимательными глазами. А теперь… Теперь это был маг и волшебник, причем, магия для него являлась делом привычным. Это было видно по движениям, по действиям.

Я тихонько, чтобы не спугнуть таинственное вокруг, вздохнула. Если бы я знала, какая вещь для чего предназначена, хотя бы названия все знать, мне было бы проще. А так накал магического только нарастал. Но страшно не было. Наоборот. Следить за происходящим было интересно, хоть и не понятно.

Сначала непонятно.

Потом или мир приоткрыл свои тайны, или до меня постепенно стало доходить, что происходит. Баночки... Одну маг подхватывает, колдует с ней, что-то заливает, хотя мне, может, кажется. Подойти бы. Я долго не решаюсь сделать шаг, мне по-настоящему страшно, хотя и интересно до безумия. Но я стою на месте в этом красном мире с вытянутой шеей и осторожным дыханием, чтобы не нарушить, не помешать, не испортить. Стою, пока у стены не появляются скромные гирлянды, а маг не спрашивает знакомым голосом:

— Теперь ты умеешь проявлять пленку.

Пленка! Вот что появилось у стены. Никакая не гирлянда, хотя я бы не удивилась и гирлянде. Маг шагнул навстречу, улыбнулся, почти как Павел Игнатович.

— А фотографии?

— Потребуется еще немного времени.

— Ясно…

Голос прозвучал тихо. Наверное, даже слишком тихо, как будто таинственно-красный мир забрал его себе. Не знаю, расслышал ли его маг, но вот увидел он многое. Внимательный взгляд в один миг стал тревожным.

— Надежда! Надежда, с тобой все в порядке? Давай-ка сюда!

Очнулась я только после второго или третьего глотка холодного уже чая. Оказывается, Павел Игнатович всучил мне мою же кружку и внимательно следил, чтобы не пролила все на себя.

— Вот так, вот так… Ты меня так больше не пугай! Думал, что ты в обморок упадешь. Стояла там испуганная, бледная!

Я кивнула, но потом подумала немного и замотала головой.

— Что?

— Не испуганная. Я не боялась, там просто было так… так… Все необычное, красное, словно другой мир и вы там…

Слово «колдовали» все же удержалось за зубами. Хорошо. Не хватало еще, чтобы Павел Игнатович подумал, что я сумасшедшая. Хотя, что-то внутри подсказывало, что он бы меня понял.

— Другой мир, говоришь. Интересно, — задумчиво проговорил Павел Игнатович.

— Точно другой, — совсем уже ожившим голосом подтвердила я. — Как будто в другом измерении.

Настороженный взгляд фотографа сменился веселым: мои слова про измерение явно пришлись по душе.

— Не слышал, чтобы так называли. Ишь ты! А вообще, Надежда, ты права. По сути это и есть другое измерение, мир, где люди и вещи проявляются по-настоящему. Особенно люди. В обычной жизни почти все мы притворяемся другим в угоду, носим маски, мерим лица… Такое вот лицемерие. Иногда безобидное, иногда страшное — когда дурные люди притворяются хорошим, чтобы достичь своего. Кстати, это самые опасные люди. Их принимаешь, доверяешь им, открываешь душу, пускаешь в самое сердце, а они… в спину. Ржавым ножом.

Павел Игнатович снова пропал. Передо мной в черном кресле сидел незнакомый человек с грустным лицом. Ни теплого внимательного взгляда, ни смешливых морщинок. Шрамы одни. На лице, на сердце. Отстраненный, замкнутый.

Я осторожно — тихо, без стука — поставила кружку на стол, поднялась со своего места и направилась к выходу. Мне было жалко этого человека, но я не знала, что следует делать. Сказать, что все хорошо? Растормошить? Переключить? Прогнать призраков из прошлого какой-нибудь смешной историей? А вдруг не сработает?

Дверная ручка показалась неожиданно холодной. От неожиданности я даже охнула, и тут же за моей спиной послышались торопливые шаги.

— Надежда!

Голос был знакомым. Да и светлый взгляд тоже, разве что глубоко внутри угадывалось что-то темное, грустное. Хотя, может, это было лишь мое воображение. Так, показалось. Не было никакого человека с потухшими глазами. Был Павел Игнатович, пожилой фотограф и добрый человек, который показал мне необычный мир, где проявляются люди. Становятся настоящими, как они есть, без прикрас и масок.

— Спасибо, что зашла. Рад. Честно, очень рад.

По всем правилам, мне тоже надо было произнести что-то вежливое, что обычно говорят в таких случаях. Но от новых впечатлений, мыслей и слов в голове все перемешалось, сплелось в тугой клубок. Лицо залилось краской, я это и без зеркала поняла — по горячим щекам. И чтобы Павел Игнатович не подумал ничего плохого, я выдавила «До свидания» и поспешила вниз, мимо фикусов, к выходу, на улицу и только на свежем воздухе перевела дух.

Всю дорогу до остановки перед глазами крутилась карусель из мыслей, картин, людей, фотографий, фраз, воспоминаний, впечатлений от увиденного сегодня и в последние дни. Карусель была разноцветной, но все же красного в ней было больше. Разных оттенков красного. Благородный бордовый сам собой приходил на ум при мысли о красивой пожилой паре, как они вежливо заходят в студию, раскланиваются. Алый — когда вспоминалась проявочная Павла Иганатовича.

Неожиданно розовым цветом окрашивались дома вокруг меня, прохожие, которые вечно спешили по своим делам, хозяева собак, которые тащили своих питомцев подальше от тротуаров и разгневанных старушек — вечных стражей порядка. Был и кроваво-красный, тягучий цвет. Это когда перед глазами нарисовалась та самая девушка с густо замазанными прыщами и злым, тяжелым взглядом.

Вот этот темный красный мне не нравился. Не нравилась и прыщавая посетительница фотостудии. Было в ней что-то такое… затаенное и опасное. Как капкан в траве — спрятался в густой зелени. До поры. А там одно неосторожное движение со стороны и хрясь! Железными зубьями! Не убежать, ни вырваться, ни вырвать.

От мыслей про капкан на душе стало еще тяжелее. Я потерла кулаком лоб, чтобы переключиться, выдавить из головы неприятные воспоминаний, капкан убрать этот жуткий. Не сразу, но получилось. А вот разноцветная карусель продолжала мелькать — и на остановке, и всю дорогу домой, и даже дома, когда я вытирала с клетчатой клеенки пролитый чай, которым хотела запить немудреный ужин. Я уже испугалась, что она не позволит мне уснуть, но зря. Заснула я сразу же, как только коснулась лицом подушки, так и отключилась до самого утра — без снов, без мыслей, без воспоминаний.

Проснулась я с температурой. Сначала я даже не поняла, что заболела. Просто немного кружилась голова, расплывалась перед глазами комната, как это бывает после бессонной ночи или от усталости. И только потом, когда все силы ушли на то, чтобы добраться в ванную и понять, что там меня колотит, стало ясно, что придется остаться дома. Три дня точно. У меня всегда так. Три дня отвратительной слабости, а потом резко на поправку, как будто ничего и не было. Кашель вот только потом две недели достает.

Назия долго не отвечала, наверное, занималась своими делами. Я уже стала подозревать, что она просто не желает брать трубку, потому что видит кто звонит, но тут прозвучало напевное «Да, але». Я принялась торопливо, чтобы моя сменщица не передумала, просить подежурить за меня. Не помню, что я говорила. Слова стали снова переплетаться с мыслями, и без того маленькая комната однушки стала еще теснее, словно кто-то сдвинул стены и потолок.

— Назия, — я в который раз споткнулась об отчество и очень обрадовалась, когда услышала ровное, почти лишенное эмоций «А, да, хорошо».

Я даже улыбнулась и почему-то представила, что мне разрешили не болеть, а отправиться на прогулку — хоть в парк, хоть за город. Пляжи я никогда не любила, наверное, потому что там много людей — шумят, пестрят, кричат вместо того, чтобы наслаждаться водой и солнцем. А вот деревья, под которыми прогуливаются люди — молодые, совсем юные, пожилые — да. Степенно, спокойно, под разговор…

Потом голова упала на подушку, все кругом закружилось, как та карусель, но уже без красных полос, без мыслей, разве что про чай. Между явью и сном вспомнилось вдруг, что во время болезни нужно много пить, смывать микробы, чтобы не делали еще хуже. «Надо бы поставить чайник… Хорошо бы морс сделать… чай сделать… потом… все потом», — промелькнуло в голове, и я провалилась в тревожный горячий сон.

Болеть пришлось неделю, как и положено. А еще по всем правилам, которые прописал участковый врач. Врача вызвала соседка баба Тоня. Вообще-то ее полагалось звать Антониной Поликарповной и не только из вежливости, но еще и суровой внешности, помноженной на высокий рост и прямую спсину, об которую обломали зубы годы, события и болезни, но весь дом выбирал «баба Тоня». Так было короче, а самое главное — душевнее. Несмотря на строгий вид, баба Тоня была добрейшим человеком. Меня вот принялась опекать с самого первого дня заселения в крохотную квартирку, где раньше жила моя двоюродная тетка — одинокая и богомольная старушка, которая и оставила мне это жилье.

— Повезло тебе, Надежда, — не раз говаривала баба Тоня, когда заходила в гости с гостинцами, в основном с пирожками с повидлом, — Какое-никакое, а жилье. Другие, небось, после детдома мыкаются. А что старенькое, так это со временем поправить можно.

Внесла баба Тоня и свой вклад в улучшение однушки: принесла старенькие занавески, новую в клеточку клеенку для кухонного стола и чайник — тоже новый. Чайник был электрический, белый, блестящий и выделялся на видавшей виды кухне, как настоящий космический корабль на детской площадке. Первое время я даже боялась, как бы не улетел куда-нибудь. Потом привыкла, хотя до сих пор было неловко за такой подарок. Тогда я так и сказала, но баба Тоня тут же обрушила на меня громогласный поток слов:

— Чего это неловко? Бросай ты это, Надежда! Бросай свои глупости и давай-ка принимай подарок ото всего нашего дома! Да! Его еще чистить по инструкции надо! А то напьешься масла какого технического, я уж не знаю, чем там их на заводе обрабатывают! Сода есть? Нет! Принесу!

И принесла. И пристально следила, как я привожу в порядок подарок от жильцов, которые скинулись «бедной сиротке на обживанье». «Вот все и скинулись, даже просить почти никого не пришлось», — обмолвилась баба Тоня строгим голосом. Среди строгости, правда, явно слышались нотки удовольствия, что говорило о том, что своей работой по поддержке «сиротки» Антонина Поликарповна осталась довольна.

Осталась баба Тоня довольна и результатом лечения. Правда, своего, а не назначенного доктором. Распрощавшись с медиком, она через очки своими, невооруженными линзами глазами долго изучала рецепт, шевелила губами, потом хмыкнула, отправилась к себе и скоро вернулась с баночками варенья, меда, хрена, тертого с чем-то там лимона и пузырьком с малиной, залитой водкой.

Все это баба Тоня водрузила возле моей кровати и быстренько организовала «свой санаторий»: вливала в меня морсы, чай, кормила лимоном с имбирем, растирала чем только можно, мерила температуру, опять принималась за процедуры, и так дня два или три. Потом смилостивилась. Посмотрела на мой язык, выдала «Ну, лихо прогнали, теперь надо сил набираться», подсунула мне знакомые пирожки и убыла восвояси с довольным видом.

— Комнату проветривать не забывай! — донеслось из коридора.

Я закрыла дверь за соседкой и, как было велено, начала набираться сил, а если проще — спать, есть с короткими перерывами на книжки и длинными — на мысли. Причем, мысли приходили сами, разные. Про себя, в голове, я разговаривала с Павлом Игнатовичем, снова смотрела на фотографию, которая менялась прямо на глазах, любовалась красивой пожилой парой, зачем-то снова переносила тяжелые фикусы — уже на улицу под предлогом, что растениям нужно больше света.

В поликлинику я шагала уже бодро, даже нетерпеливо, хотелось быстрее избавиться от больничного статуса и вернуться к работе. Но самое главное — в фотостудию. Туда я и зашла первым делом, когда в свой первый после больничного день вымыла полы, протерла фикусы, а заодно и подоконник, чтобы цветам было веселее.

Павел Игнатович был на месте, точнее в проявочной. Оттуда он и появился на мой вежливый стук о столешницу — снова заваленную всякой всячиной, как будто и не было здесь ни кружек, ни печенья.

— А, Надежда! — улыбнулся он. — Ты где пропадала?

— Да, так. Заболела немного.

Лицо пожилого фотографа из радостного вмиг стало печальным, словно тучи набежали.

— Вот я старый дурак. Мог бы и догадаться, позвонить хотя бы. Вообще спуститься вниз…

Мне стало неловко. Мне всегда было неловко, когда обо мне беспокоились. Да что там! Даже если обращали внимание. А тут вот такое неприкрытое сожаление и досада. Я зачем-то ковырнула столешницу пальцем и спросила первое, что пришло в голову:

— А вот та пара… пожилые люди, которые приходили фотографироваться для правнука. Они приходили? Забирали свои снимки?

В глазах Павла Игнатовича мелькнуло что-то похожее на благодарность за то, что я так резко сменила тему.

— Да, были, через день уже пришли.

— А…

— Хотела посмотреть фотографии? Как они получились?

Кивнула. Мне действительно было интересно, как красивая пара вышла на снимках, вот только по-настоящему я поняла это, когда Павел Игнатович сам с казал об этом. А еще…

Что там еще хотело нарисоваться в моей голове, я так и не узнала, потому что Павел Игнатович схватил меня за руку, буквально втащил в проявочную, отпустил и потянулся к верхней полке, где лежала довольная пухлая папка из тех, в какой обычно хранят документы и бумаги. Раскрыл, ловко выхватил небольшой прямоугольник и протянул мне.

— Вот. Некоторые снимки я делаю и для себя, оставляю на память.

Наверное, я бы тоже так сделала — оставила на память красивую фотографию, пусть и чужую, чтобы любоваться. Эта фотография была как раз такой. Смотреть, восхищаться, задерживать дыхание от восторга…

Я так и сделала, потому что передо мной был не просто снимок. Это была картина, парный потрет людей другой эпохи, другого времени, другого воспитания, взглядов, манер, чувств. Вообще другого мира. На меня смотрели красивые люди, в чертах которых читалось благородство, а в позе, в едва неуловимом, застывшем движении — огромная любовь. Эти двое любили друг друга, нежно, трепетно, крепко. У такого высокого чувства не было ничего общего с тем, что обычно показывают в сериалах и журналах. Разве что в книгах, очень хороших старинных книгах, где любовь была подарком, жертвой и нежностью.

Здесь тоже была нежность. Светилась в спокойных глазах, в неуловимой — одной на двоих улыбке, в каждой морщинке, в благородной аккуратной седине. Была и поддержка. Не явная, но почему-то сразу становилось понятно, что мужчина и женщина прошли через множество испытаний и тревог, прошли вместе, крепко держась за руки и не переставая каждый день радоваться друг другу. А еще здесь была сила — тихая, потаенная, но не менее крепкая, чем самое прочное железо. Долгие годы и трудности не сломили этих двоих, не разбили их союз, не отобрали нежный взгляд и привычку заботиться друг о друге. Или это не сила, а все-таки любовь?

Красота точно была. Время не ее стерло с лиц мужчины и женщины, все эти морщины и бороздки не портили их, наоборот. Красота, настоящая, без яркого макияжа и вычурности проступала изнутри, светилась, блестела старым золотом и заставляла смотреть, смотреть, смотреть… Хотя бы затем, чтобы научиться, как надо жить, сохранить доброту, нежность и любовь.

Я смотрела. У меня даже глаза стали слезиться, отчего силуэты дрогнули, потеряли четкость, поплыли контурами, деталями, и на меня вдруг глянули совсем другие люди, хотя я узнала их сразу же. Это была все та же пара, только много лет назад. Молодой мужчина и юная девушка — стройные, юные, порывистые, пронизанные особой нежной любовью и безумно красивые в этой своей нежности. Не изменились только глаза. Пара все так же преданно смотрела, но уже не на меня — друг на друга, и в этом выражении, в небольшом повороте головы читалась не только любовь, но и готовность пройти все испытания.

Жертвенность… Однажды я где-то услышала или прочитала, что настоящая любовь — это всегда добровольная жертва, причем, сделанная в радость, ведь твоему любимому человеку от нее становится только лучше. Вот такая жертвенность жила в этих двоих с самого начала их долгой красивой истории.

— Видишь?

Голос Павла Игнатовича прозвучал как будто издалека. Я подняла голову, но оказалось, что он стоит рядом, за моим плечом, тоже смотрит на фотографию и улыбается — слегка, еле заметно.

— Они красивые, — негромко, чтобы не спугнуть волшебство, проговорила я, — по-настоящему красивые… Наверное, как и их дети. Оно передается? Все то, что на лицах, что внутри — должно передаваться детям, внукам? Это же правильно…

Павел Игнатович кивнул, но уже без улыбки:

— Правильно. Но вот передается не всегда. Бывает и так, что в хороших правильных семьях вырастают не совсем хорошие дети. Или совсем нехорошие. То ли проступило что-то от дальних предков, то ли сами захотели связаться с плохой компанией и пошло-поехало, но результат всегда печальный.

— Но здесь, у это пары, все хорошо? И с детьми, и с внуками, и с правнуком?

У меня дрожал не только голос, но и руки — настолько мне хотелось услышать, что здесь все хорошо. Что нет неприятных историй, что внутренняя красота продолжилась от родителей к детям и дальше, дальше… Фотограф понял. Понял и утвердительно кивнул.

У меня тут же отлегло от сердца. Я бережно вернула фотографию Павлу Игнатовичу, который точно так же — с осторожностью — вернул ее на старое место и повторил уже знакомые слова, но уже задумчиво:

— Ты видишь.

Я моргнула раз, другой. Подождала немного, может, Павел Игнатович расскажет что-нибудь интересное или снимки покажет. Нет. Фотограф молчал — серьезный, сосредоточенный, немного даже растерянный — и переводил взгляд с меня на оборудование и обратно.

Раз, другой… Я затаилась. Под взглядом, который видел меня насквозь, стало неуютно. Захотелось потихоньку уйти, закрыть дверь, перевести дух и подумать — что же случилось. Я даже сделала пару шагов назад, как вдруг Павел Игнатович улыбнулся и бодро, словно и не было никакой задумчивости, махнул рукой:

— Так, Надежда… Иди-ка сюда!

А дальше опять было волшебство. Не то, что я представляла себе — более интересное уже потому, что было рукотворным. Но самое главное, что я была его участником. Не зрителем, не человеком в стороне, а… подмастерьем, что ли? Но сначала мир опять стал красным. Мои глаза скользили от пленок к увеличителю — главный волшебник, который оказался на месте Павла Игнатовича, сказал именно это слово. Мои уши ловили новые слова, подсказки. Моя голова пыталась все запомнить, мои руки дрожали, но постепенно предательская слабость таяла, отступала.

Я осторожно покачала пинцетом прямоугольник в ванночке и улыбнулась — подсвеченная красным бумага в проявителе ожила, принялась обрастать деталями. Какие-то секунды — и на меня смотрело женское лицо в обрамлении кудрявых беспокойных волос. «Хорошо, хорошо… Теперь промыть… здесь…». Я не поняла, откуда пришли эти слова. Возможно, их подсказал сам волшебник, а может, они прозвучали из самой фотографии.

Может, их сказала сама девушка на бумаге. Если не словами, то движением, выражением глаз. В их уголках показались веселые лапки-стрелочки — легкие, добродушные, как и мимолетная улыбка. Несколько завитков упали на чистый лоб и тут же разлетелись в стороны, словно под ветром. Девушка едва заметно кивнула, снова улыбнулась — теперь уже задорно и застыла.

— Идеально! Для первого раза идеально!

Я зажмурилась изо всех сил, чтобы выжать из глаз слезы. Незаметно мир из красного стал привычным, цветным, резким, и от этой перемены стало больно глазам. Когда я снова открыла глаза, рядом опять был Павел Игнатович — такой, каким я привыкла его видеть. Разве только улыбался он как-то особенно — радостной и счастливой улыбкой, удивительно похожей на улыбку девушки, которая только что проявилась под красной лампой.

— Надежда, ты представляла такое раньше?

В ответ я только помотала головой. После пережитого мой голос куда-то пропал, а выдавливать хрип вместо слов мне было неловко. Павел Игнатович понял — это было видно по его взгляду. Пристальному, цепкому и одновременно теплому.

— Вот так это и происходит. Если уметь видеть, то проявляется не только пленка, но и люди, скрытое в них, запечатанное от других и даже от самих себя. Так и происходит… Ты садись, Надежда. Я смотрю, тебя ноги почти не держат. Это ничего, пройдет. А работала ты здорово. Молодцом. Еще немного — и сможешь работать в студии.

От таких слов голос прорезался сразу.

— Я снимать не умею! — испуганно выдохнула я.

— Научишься. Раз умеешь видеть, то научишься. Не скажу, что быстро, но с твоими талантами это много времени не займет, — успокоил Павел Игнатович и довольно хохотнул: — Но не сегодня!

— Да уж…

Не знаю, что я еще хотела сказать. Отвлек шум в основной комнате. Павел Игнатович направился смотреть, что там происходит, а я осталась в проявочной. Сидеть и смотреть на висевшую на стене карточку с портретом кудрявой девушки, которому только что дала жизнь.

— Это не наше фото!

За стеной кто-то возмущался — требовательно, громко. Я сделала пару осторожных шагов к двери и застыла. Показываться не хотелось, да и не надо было. Пришли к Павлу Игнатовичу, поэтому мне следует стоять и молчать. Ну, и слушать, раз уж так вышло.

— Эффект, фотошоп, что угодно!

Посетитель продолжал возмущаться, теперь уже чуть тише, видимо, одумался под невозмутимым и чутким взглядом Павла Игнатовича, и я начала узнавать голос. Слышала недавно. Я немного придвинулась вперед и тихонько выглянула — так, чтобы меня не было видно.

Так и есть… Тот самый парень, который приходил со своей девушкой. Как там он ее называл? Милая? Говорил, что надо к родителям ехать или что-то такое… Милая. Память подсунула замазанные прыщи на лице и злобные в прищуре глаза. Бр-р… Неизвестно, что страшнее. Милая…

— Не Алина!

— Молодой человек, — Павел Игнатович сделал паузу и повторил спокойным и участливым голосом, — Расскажите по порядку, что вас не утраивает. Садитесь.

— Нет.

— Садитесь, садитесь.

Парень помялся немного, но все же сел, даже выдохнул с облегчением.

— Воды? Могу даже чаю предложить, но придется подождать.

— Нет, — парень мотнул головой и вытащил из внутреннего кармана конверт, раскрыл.

В кармане была фотография, но уже в рамочке — увесистой такой, с веселыми разноцветными «бортиками» в сердечках. Такие обычно любят продавать 14 февраля в День влюбленных. Парень повертел снимок в руках, положил на стол перед Павлом Игнатовичем и скорее выдохнул, чем сказал:

— Это не Алина.

— Алина — это ваша девушка, с которой вы приходили несколько дней назад?

— Угу. Так вот. Это не она. Вы приделали мне какую-то другую девушку. Не знаю, что это — дурацкая шутка, розыгрыш, ошибка, поэтому хочу разобраться.

Наверное, Павел Игнатович улыбнулся. Или усмехнулся, не знаю — со своего места я видела только посетителя, который тут же стал мрачным.

— Что смешного?

— Значит, не узнаете, — задумчиво проговорил фотограф, — Но тогда скажите, когда вы заметили м-м-м… разницу?

— Я… Не я, родители. Мама… Отец сначала, а потом уже мама. Вчера я заскочил к ним по делам, подарил нашу фотографию, ну эту, что вы сделали. Родители просили мое фото, но я решил, пусть будет совместное. Невеста же… Родители обрадовались сначала, стали рассматривать, а потом… Отец сказал, что Алина сильно изменилась. Мать — так та вообще за сердце схватилась и молчит.

Парень на минуту-другую замолчал, видимо, прикидывал, как рассказать дальше.

— Ну, я взял фото. Удивился сначала — неужели перепутал, но такого быть не могло. Оказалось, еще хуже.

Я почти перестала дышать. Я знала, что парень скажет, но все равно затаилась, чтобы не пропустить ни единого слова.

— Не узнал ее, честно. С одной стороны я, с другой безобразие какое-то: выглядит, как Алина, ее волосы, одежда, как у нее, а вот лицо. Сами ж видите!

Павел Игнатович развел руками:
— Все мы видим по-разному. Вы-то что увидели?

Парень растерялся. Это было заметно по ставшему красным лицу, по беспокойным глазам, таким же движениям рук. Вот он потянулся к рамке, но тут же отмахнулся, как мне показалось, с ужасом.

— Лицо не изменилось. Вроде бы нет, но почему-то стало жестким, злым и… пошлым что ли. Чем больше я всматривался, тем больше все это видел. Как будто сквозь лицо Алины проступало другое… другой человек. А еще этот наклон головы и взгляд исподлобья. Мама капли пила…

— Так.

«Так» относилось не к маминым каплям. Павел Игнатович ждал продолжения истории. Парень это понял, вздохнул и проговорил чуть ли не скороговоркой:

— Забрал фото, поехал домой, там показал Алине, спросил, что она думает… Она кричать начала, обвинять всех — вас, моих родителей, меня. Оскорблять… Она так никогда себя не вела. Раньше не вела. Мы полночи ругались. А потом… потом мне плохо было, но как только пришел в себя, взял этот проклятый снимок и приехал сюда.

Павел Игнатович тяжело поднялся с кресла, потер поясницу, сделал пару шагов в одну сторону, пару в другую — комнатка больше не позволяла. Когда поворачивался, я увидела его глаза — серьезные, цепкие и, как ни странно, довольные. В этой истории фотограф явно нашел больше хороших моментов.

— Все к лучшему, молодой человек, все к лучшему. Могу вас поздравить, и ваши родители, и вы — внимательные люди. Они, скорее всего, с опытом, вы — с подсказки, но это ничего. Главное, что вы сумели разглядеть то, что от вас так тщательно скрывали. Не для хороших дел, кстати.

— А для каких?
Павел Игнатович пожал плечами:

— Не знаю. Я всего лишь старый фотограф, я просто фиксирую момент. Самую малую малость, когда нельзя ни переделать себя, ни притвориться, переношу на бумагу, а дальше все зависит от того, кто был в кадре, и кто смотрит сейчас.

— И что мне делать?

Вопрос прозвучал искренне, было видно, что парень действительно переживает и не понимает, как ему быть дальше. Да. Наверное, я бы тоже растерялась, если бы на месте знакомого человека оказалось чудовище. А здесь не просто знакомая — невеста! Неожиданно я фыркнула. Мозг подсунул когда-то слышанное «Слово «невеста» от «невесть кто» — поди разбери, что за человек рядом, из какой семьи, как вести себя будет». Вроде как раньше так считали.

Фыркнула громко — услышали и Павел Игнатович, и гость. Последний даже вздрогнул: не ожила, что в студии будет еще кто-то.

— Это моя помощница, — тут же успокоил парня Павел Игнатович, — Надежда.

После такого представления — вот тоже слово со смыслами — пришлось выйти, чтобы не подставлять фотографа. И даже выдавить тихое «Здравствуйте», после чего я застыла столбиком и умоляюще посмотрела на Павла Игнатовича.

Он понял. Кивнул, махнул рукой на дверь, мол, все хорошо, можешь идти. Я тут же протараторила благодарное «До свидания» и уже легкими шагами пошла к выходу. В самом деле, не хорошо подслушивать чужой разговор. Да и ни к чему. Хотя…

Что там должно было следовать за «хотя» я не узнала, потому что из-за спины долетело хоть и не громкие, но четкие слова Павла Игнатовича:
— Вот тут вам решать. Только вам.

И дверь захлопнулась, отсекла меня и от студии, и от людей, и от подсвеченного алым мира, и от фотографий, которые проявляют людей такими, какие они есть. Или дело не только в фотографиях?

Я задумчиво спускалась по ступенькам мимо привычных уже фикусов, скользила невидящим взглядом по стенам, по сероватому от времени потолку, по трещинам на бетонном полу, вспоминала и думала, думала. Голова была занята картинками, снимками, людьми, мыслями, словами — и все это крутилось дикой каруселью, мельтешило, выбивало из меня привычную жизнь.

Хотя, почему выбивало? Я замерла на полпути к выходу и посмотрела в сторону черной двери, туда, где за безликим дерматином прятался особый мир, и поняла, что думать и говорить уже нужно в прошедшем времени. Выбило. Выгнало. Выветрило. Да так, что обратной дороги уже не будет. Будет новый путь, новая жизнь — это я знала точно, а вот кем буду я на этом пути — большой вопрос.

Не помню, как я добралась домой, не помню, как заснула. Разве только что-то урывками. Четкими были только слова Антонины Поликарповны, которая дежурила у моей двери с неизменными пирожками, чтобы поддержать силы после болезни.

— Держи, горячие еще, — прогремела соседка, и в руках словно сама собой оказалась замотанная полотенцем кастрюлька, — Ешь, а то замотали там тебя уже! Ох, замотали!

Я даже не помню, с чем именно были пирожки, я просто машинально закусывала ими чай и возилась с растворами, засекала секунды, следила, как проявляются контуры, черты, детали — еще нежные, испуганные, всматривалась в черты, искала там что-то особенное. С такими мыслями я заснула, с такими проснулась и потом поехала на работу.

Добираться пришлось под дождем — мелким, колючим и очень неприятным уже тем, что развел немало грязи. Это немного вернуло меня к действительности, поэтому я привычно наполнила ведро водой и вышла в коридор. Да, работы будет много. Натоптали.

Фикусы тоже попросили внимания. Назия с цветами возиться не любила, домашние растения считала блажью, тратой времени и сил — поливай их, переставляй, пересаживай. Поэтому за неделю моей болезни листья собрали всю лестничную пыль — пришлось идти за другой, специально для цветов отведенной тряпкой.

Привести цветы в порядок я не успела. Намочить — да, выйти из туалета в коридор, в самый глухой его конец, — да, а вот добраться к фикусам не вышло. Все потому, что грохнула что есть силы входная дверь. Как только не вылетела на улицу вместе с косяком! И от двери наверх помчалась сумасшедшая ракета — с руками, ногами, головой.

Внутри у меня все похолодело. Невидимая рука что есть силы сдавила сердце. Не от болезни — от плохого предчувствия, что сейчас что-то произойдет. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть, потому что ноги тоже стали холодными, тяжелыми, чужими. Я узнала ту, что взлетела наверх. Алина. Та самая девушка со злыми глазами, прыщавым лицом и черной, как оказалось, душой.

— Помогите!

Крика не вышло, голос предательски пропал, поэтому меня не услышали бы даже те, кто стоял рядом. Вот только рядом никого не было. Если кто-то из продавцов и остался, то скорее всего закрывал свой офис, чтобы скорее уйти домой. Покупатели в дождь почти не заходят, а если и заглядывают, то просто так — чтобы хоть как-то переждать ненастную погоду.

От страха я готова было свалиться на пол, но удержалась. Помогло сердце. Каким-то образом оно выскользнуло из холодной западни, ухнуло вниз, подпрыгнуло и принялось бешено колотиться, разгоняя кровь по рукам, ногам, к голове. Вот только думать об этом было некогда. Я сорвалась с места и поспешила наверх, в фотостудию. Я точно знала, что Павел Игнатович не уходил. Он вообще уходит позже всех, иногда остается здесь до ночи. А еще знала, что Алина бежала именно к нему.

— Что ты сказал? Что ты ему сказал?!

Девушка за дверью не просто кричала — визжала изо всех сил.

— У меня все уже было готово к свадьбе! Понял? Я почти затащила его в ЗАГС! И если бы не ты, старый урод! Не твои фокусы! Не твои слова!

Слова вылетали изо рта со слюной и ругательствами, глаза готовы были выскочить из орбит, пальцы то и дело сжимались в кулаки. Алина не просто кричала, она наступала на Павла Игнатовича, надвигалась всей своей злостью, уже одним видом грозила разорвать в клочья. Наверное, и разорвала, если бы не увидела меня.

— Скройся, дура!

— Уйдите.

Голос пожилого фотографа был спокойным, холодным, отстраненным даже, как и взгляд, которым он смотрел на буйную посетительницу. Не взгляд, а объектив. Испуг в этом живом объективе появился, когда он увидел меня.

Странно, но я рассмотрела все до мелочей. Но еще страннее было то, что Алина это тоже заметила.

— Та-а-ак… Ты! Так это твои штучки? Не просто ж сюда шастаешь!

Теперь девушка двигалась уже на меня, была почти рядом. Я снова, как в прошлый раз, видела перекошенное злобой лицо, налитые кровью прыщи, пляшущие в дикой ярости губы, но самое главное — выжженные все той же злостью глаза.

— Ах ты, дрянь, — проговорила Алина странным тихим голосом и вдруг кинулась на меня.

Меня отключило. Со мной всегда так, еще с детдома — как только начиналось что-то плохое, меня словно замораживало изнутри. Глазами я все видела, уши хоть и с опозданием, но работали, а вот тело становилось ледяным, тяжелым, неподвижным. Вот и сейчас, я смотрела, как надвигается искаженное тупой яростью лицо, и не могла даже двинуться с места.

— Ах ты…

Передо мной мелькнули яркие кроваво-красные ногти — Алина метила как раз в лицо, но не дотянулась. Спас Павел Игнатович. Не знаю, как, но он оказался за девушкой и то ли сгреб в охапку, то ли сбил на лету.

Я и теперь не смогла двинуться с места. Смотрела, как Алина запинается, как падает к моим ногам, как диким ревом изворачивается, чтобы подняться, и не могла сделать даже шаг в сторону. Один-единственный шаг.

Потом я упала. Алина все-таки вцепилась в меня, теперь ей не надо было тянуться — она и так была рядом, на полу. С пола, наверное, и цапнула меня за ногу. Я увидела красное лицо Павла Игнатовича с открытым ртом, наверное, он кричал, только что именно и кому понять не успела. Перед лицом вдруг всплыл потолок, потом все вокруг заслонила боль, и все пропало.

Боль вернулась первой и привела людей, я поняла это по голосам, по движениям — рядом, близко, на моей щеке. Кто-то заботливо и вместе с тем деловито прикоснулся к моей голове. Запахло лекарствами, больницей, машиной…

— Посмотри на меня. Так. В ушах шумит? Тошнит?

Наверное, я что-то сделала или попыталась, потому что тот же самый голос тут же недовольно выдал:

— Мотать головой не надо.

И снова строго:

— Кому говорю?

Глаза напротив тоже смотрели строго. Усталые такие глаза под бесцветными почти бровями, над которыми нависла голубая шапочка с тонкой белой полоской. Вот по этой шапочке, по глазам, по одежде — тоже синей, форменной — я поняла, что передо мной врач. А еще что я сижу на полу в фотостудии, совсем недавно уютной, а теперь… Перевернутый стул, разбросанные с журнального столика фотографии, разбитая лампа, чайник без крышки, и люди, люди, люди…

— Отойдите, вам здесь нечего делать!

— Драка, да? А чего?

— Кого прибили?

— Покиньте помещение!

Были и еще голоса, много голосов, и среди них мой, задавленный страхом:

— Павел Игнатович! Павел Игнатович!

— Так, очнулась, хорошо, — надо мной нависло еще одно лицо, серьезное и тоже усталое. — Сможешь рассказать, что тут произошло? Помогите девушке сесть. Чего она на полу?

Сильные руки подхватили меня, почти перенесли к двери, где оказался другой стул, придержали, чтобы не завалилась, хотя мне этого уже не требовалось.

Голосов и звуков стало больше. Небольшое здание разом превратилось в улей, который гудел, перекидывался вопросами, замечаниями, взглядами. От такой перемены мне стало страшно, но еще страшнее стало, когда слух начал вылавливать отдельные фразы:

— Так орала! Я думала, что режут кого!

— Ножа-то нет…

— Вам прямо так и сказали!

— Головой думать надо!

— Да эта, черная, кричала, что он сам упал.

— Позовите Павла Игнатовича! Где он? Он только что был здесь! Позовите!

Последний голос принадлежал мне. Я кричала. Что-то внутри меня разом разморозилось, разлетелось колючим льдом в разные стороны, и теперь я перекрикивала не только людей рядом со мной, но и тех, кто толпился на лестнице. Кто-то положил мне руку на голову, кто-то обхватил плечи, как будто я вырывалась. А может, так оно и было, не могу сказать. Я звать Павла Игнатовича, вглядывалась в толпу на площадке.

— Павел Игнатович в больнице, — человек, который просил рассказать, что произошло, опять появился рядом.

— Что с ним? — вскинулась я.

Еще и в руку его вцепилась.

— Врачи потом все расскажут, — проговорил мужчина. — Сейчас просто расскажи, что произошло. Можешь?

Кивнула. Память вернула мне и дикое лицо Алины, и красное лицо Павла Игнатовича, мой дикий страх и закованные в лед ноги. Вместе с этим вспомнился парень с фотокарточкой, который пришел накануне, его вопрос «Что мне делать?», сама собой возникла перед глазами пожилая пара и их снимок, который показал настоящую любовь. Я еще раз кивнула и поняла, что просто рассказать у меня не получится. Придется много что объяснять, только вот поймут ли меня? Поверят?

— Можно на улице? — попросила я, чтобы немного потянуть время.

Мужчина кивнул и протянул мне руку, помог встать и повел вниз, к выходу. Я плелась следом, пытаясь решить, с чего же все-таки начать рассказ.

— Сердце остановилось.

— Бедный человек.

— Да, пожилой. Возился-возился со своими фотками, а тут такой стресс…

Я резко остановилась, выхватила руку из ладони мужчины.

— Вы… вы… вы же сказали, что врачи скажут… что они скажут…

Говорить дальше не получалось. Хотелось выдавить «скажут, что с ним все в порядке», но слова острыми колючками цеплялись в горло, рвали на части, бежали из глаз соленым потоком. Я все поняла. Умом, чутьем, сердцем… Мир осиротел. Если не этот, большой, то тот, сказочный, подсвеченные красной лампой, точно. А еще во второй раз в жизни осиротела я.

На работу я вышла через несколько дней. Все это время меня не трогали. То ли из жалости, то ли все забыли, что надо поддерживать чистоту в помещении. Может, и то, и другое сразу. Я тоже не напрашивалась, жила, как во сне — часами смотрела из окна, бродила по дальним улицам, отмахивалась от ворчания бабы Тони, которая пыталась подсунуть еду. Наверное, пирожки, как обычно.

На похороны я не пришла. Не смогла. Для меня Павел Игнатович был живой — смотрел на меня своим внимательным и добрым, в мелких морщинках-лучиках, взглядом, улыбался. Мне очень хотелось еще раз услышать удивленное «Надежда? А я Надеждин. Павел Игнатович Надеждин…», благодарное «Спасибо, что зашла. Рад», деловитое «Теперь фиксаж. Так…». Я иногда даже слышала знакомый голос, оглядывалась, всматривалась, надеялась…

Надежда надеялась. Павлу Игнатовичу такая шутка точно бы понравилась. А вот баба Тоня не одобрила. Мало того — принялась ругать меня на чем свет стоит.

— С ума сошла? Ты так сама скоро на кладбище отправишься! Посмотри, до чего себя довела! От тебя скоро одна тень останется! Не ест ничего! Заговариваться стала!

От крика звенели стекла, но соседка и не думала успокаиваться. Замолчала только когда увидела, что я стою в углу. Не помню, почему я оказалась именно там, наверное, хотела спрятаться от громогласного выговора.

— Жалкая ты моя, — вдруг всхлипнула соседка — уже не как Антонина Поликарповна, а как баба Тоня, подошла и сгребла меня в охапку.

На работе я первым делом полила фикусы. Цветы хоть внизу, хоть на подоконнике кроме меня никому не были нужны — земля не просто засохла, а успела пойти трещинками. «Пересадить бы их… А лучше забрать домой», — мелькнуло в голове.

Внизу гулко бухнула дверь. Я вздрогнула. Вспомнила, как по этой лестнице посетители спешили на второй этаж — в старенькую фотостудию. Сейчас никто не шел. Наверное, заглянули в какой-то из офисов или просто сунули нос в дверь и тут же вышли.

Я еще раз прислушалась к звукам на первом этаже, вздохнула и вдруг пошла наверх. Ноги сами понесли к знакомой двери, обитой черным дерматином, рядом с которой висела все та же табличка с надписью «Фото». Пальцы сами обхватили бронзовую ручку двери, потянули на себя.

Дверь подалась…

Фотостудия была открыта.

Сердце в груди радостно забилось. Неужели все, что было в последние дни — это просто сон? Кошмарный такой сон, морок? Что я скорее всего просто заболела еще раз — тяжело, с бредом, потом меня вылечили и можно опять зайти к Павлу Игнатовичу в гости? Жаль, ничего не прихватила к чаю. Но ничего, потом куплю печенья — хоть лимонного, хоть с шоколадом.

Но я сделала шаг и поняла — пить чай с Павлом Игнатовичем не придется. Фотостудия была пустой. И не просто пустой — одинокой. Так бывает, когда в доме нет хозяина.

Перед глазами все поплыло — стены, мебель, вещи. Все было на своих местах, видно, что студию привели в порядок да так и оставили. Из вежливости, наверное. Или просто не знали, что дальше делать.

Слезы лились из глаз, меня шатало из стороны в сторону. Я снова вспомнила тот день, когда Павел Игнатович не дал меня в обиду. Меня защитил, а вот себя не сумел. Сердце.

Мое сердце тоже болело. Теперь, когда я попала в пустую студию, я окончательно поняла — произошло непоправимое. Некому больше смотреть на людей своим особенным взглядом, некому замечать скрытое, некому проявлять потаенное. Волшебство пропало вместе с волшебником.

Последняя мысль была совсем уж невыносимой. Я всхлипнула, качнулась вперед. Непослушные, словно чужие, ноги понесли меня в проявочную, но поняла я это только когда очутилась у рабочего стола.

Бачок, посуда, или как там правильно — емкости, химикаты, коробки, альбомы, пленки на стене, снимки… вон моя кудрявая смотрит на меня добродушно, удивленно немного, словно узнает. Знакомые черты — еще бы, я столько времени занималась этой фотографией — чуть дрогнули, расплылись, как будто девушка придвинулась вперед. Еще немного и здесь окажется.

Чудеса. Или все-таки расфокус, вроде, это так называетеся… А почему? Интересно, на пленке тоже так?

Одной рукой я вытирала со щек слезы, второй шуршала в пленках, всматривалась, пыталась ухватить взглядом знакомый кадр и одновременно смотрела, какие портреты еще есть. Павел Игнатович без работы не сидел. Вон, сколько материала.

Рука застыла быстрее, чем я поняла, что это именно та самая пленка, разве только цвета наоборот. Я осторожно потянула ее к себе, прищурилась, чтобы не пропустить ни одной детали, ни одной мелочи, и тут поняла, что полная картина будет видна лишь на бумаге — лучше большого формата. Портреты, особенно хорошие, требуют большой площади.

Я стянула с полки пачку фотобумаги, придирчиво смерила взглядом. Двадцать на тридцать. Почти альбомный лист. Неплохо, можно работать, только… Я быстро огляделась, что значит это «только» и поняла. Вспомнила. Как вообще такое можно было забыть!

Щелкнул выключатель. Привычная комнатка в одну секунду превратилась в другой мир — темный, таинственный и вместе с тем знакомый. Все вокруг окутало красным цветом, а меня еще и теплом, словно кто-то большой и добрый вдруг обнял за плечи. Мне бы очень хотелось, чтобы это был Павел Игнатович, но я уже поняла — пожилой фотограф останется теперь только в моей памяти. Или на фотографии, если я найду его портрет. Хотя почему «если»? Надо обязательно найти и поместить в самую красивую рамку!

Поняла я и другое. Меня обнимал вот этот особый мир, который в один миг, как и я, осиротел, и неожиданно обрел… Надежду.

Я улыбнулась — впервые за все эти дни на душе стало легко, как будто по ней провели перышком. Ласковым таким, из подушки.

— Павел Игнатович, — прошептала я, чтобы не спугнуть эту невидимую ласку, — я не подведу. Честно. Я помню, что вы мне говорили… Я буду стараться, учиться будут. Не подведу…

Ответа не прозвучало, но произошло другое, что тоже было чудом. За много лет я почувствовала себя дома. Мир, который настрадался не меньше, принял меня. Признал. Отогрел. Потянулся ко мне, готовый учить, подсказывать, раскрывать свои секреты. У нас появилась жизнь — одна на двоих, еще незнакомая, но в этой жизни было главное. Надежда.

2.09.2025