Фредерик Дюранд: ловчий Ориона. Книга 1: Смутное беспокойство

Удел Ориона: партитура космической оперы.

Фредерик Дюранд: ловчий Ориона

Том первый: Смутное беспокойство.

Интермедия.

ДОМИНАНТА: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КРУГ.

Французская республика.

Планета Дижон.

За тридцать лет до текущих событий.

-Тони, милый, что они решили?

Антуан залюбовался любимой. Глаза – два чёрных озера. Нежная кожа, на скулах чуть тронутая акварельным румянцем. Немного коротковатый, задорно вздёрнутый носик. Фигурка… о фигурке сейчас лучше вообще не думать.

- Я подал заявление на отчисление.

Девушка облегчённо выдохнула.

- И всё? Ты просто перейдёшь в другой колледж?

- Не совсем. Мне нельзя оставаться на Дижоне, – признался Антуан.

- Я не понимаю… Как это тебе нельзя? Что это вообще значит – нельзя?

- Они договорились с комиссаром. Если я немедленно не отправлюсь на третий спутник, меня посадят.

- Третий спутник? – Девушка в ужасе прижала ладонь к губам. – Постой… но ведь это каторга!

- Брось, какая каторга? Не выдумывай. Просто… такая работа. На трёшке горнодобыча, всякие строительные комбинаты. Какое-то время поработаю руками, подумаешь, трагедия.

- А это… надолго?

- Шесть лет.

Юноша старался держаться бодро, но слова давались с трудом. Горло перехватывала горькая обида на жизнь и на идиота Жан-Жака, то ли решившего свести счёты с жизнью, то ли просто потерявшего равновесие на той злосчастной крыше.

- Всё понятно. – Девушка вскочила, бросилась к шкафу. – Тогда я лечу с тобой.

- Нет.

- Ой, только не говори ерунды. – Привстав на цыпочки, она достала со шкафа объёмистый чемодан. Взметнулась пыль. – Ты что думаешь, я отпущу тебя одного на шесть лет?! Ха!

- Я сказал, нет.

Руки девушки дрогнули.

- Ты меня разлюбил?

- О господи!

Антуан взял её лицо в свои ладони, нежно поцеловал кончик носа.

- Если ты полетишь со мной, получится, что всё было зря. Понимаешь?

В чёрных озёрах засверкали слезы.

- Стой, молчи. – Юноша приложил палец к пухлым губкам. – Просто молчи и слушай. Я всё спланировал. Ничего не отменяется. Слышишь? Ни-че-го. Как мы и задумывали, так всё и получится, только немного по-другому. Я достаточно накопил, ты сможешь поехать учиться. У тебя уникальный дар, ты же знаешь. Я не прощу себе, если из-за меня ты его похоронишь.

Девушка попыталась возразить, но он закрыл ей губы поцелуем.

- Высшие, я тебя просто обожаю. – Голос срывался. Говорить твердо и решительно, как он планировал, не получалось.

«Соберись! Соберись, тряпка! – крикнул он про себя. – Если она увидит твои слезы, её уже не отговоришь!»

- Милая, пойми. Я влез во всё это, чтобы дать тебе возможность учиться. Я знал, на что иду. И вот, смотри, у меня получилось! Я собрал деньги. Тебе хватит на всю учёбу! И что же, ты хочешь сделать всё это бессмысленным? Если ты полетишь со мной, получится, что я напрасно пожертвовал всем – колледжем, карьерой, вообще всем.

- Нет, не напрасно, но…

- Умоляю, дай мне закончить! – вскинул руки Антуан. – Давай вместе посчитаем. Шесть лет – это всего лишь шесть лет. Не десять, не двадцать. Сейчас я отправлюсь на третий орбитальный, а ты полетишь в Париж. Ты поступишь и будешь учиться. Ты будешь очень хорошо учиться, слышишь? Я запрещаю тебе плохо учиться, так и знай! Чтобы не ниже восемнадцати[1]! Ты у меня умница, ты сможешь. Потом ты найдёшь отличное место. На всё это у тебя как раз и уйдёт шесть лет. Не успеешь оглянуться, как я прилечу к тебе, и тогда нас уже ничто не разлучит. Договорились?

- Нет… не договорились, – сквозь слезы пробормотала девушка, глядя в глаза любимому. Красавцу и умнице Антуану, бросившему свою жизнь ей под ноги, растоптавшему свою жизнь только для того, чтобы дать ей призрачный шанс воплотить мечту.

- Мы договорились, детка, – с мягким нажимом повторил Антуан. – И учти, я проверю. Если окажется, что ты плохо училась…

Его ординет[2] завибрировал.

- Время, – прозвучал холодный голос. – Транспорт внизу. Не заставляйте нас ждать.

- Всё, мне пора. Ты обещаешь?

- Я обещаю, Тони! Я всё сделаю, как ты сказал! – Она повисла на нем, орошая его лицо слезами и осыпая поцелуями.

- Я дождусь тебя! – кричала она вслед. Её крик отразился от зелёных стен коридора. Из-за дверей показались любопытствующие, обмениваясь негромкими замечаниями.

- Ну что, красотка, кончился твой дружок? – сально ухмыльнулся коренастый парень, не раз подбивавшей девушке клинья, – Теперь, небось, жалеешь, что не выбрала кого подостойнее?

- Закрой пасть, Огюст! – рявкнула та. Щеки её пылали. – Тони стоит ста таких, как ты.

Тем же вечером она уволилась из центрального университета Дижона, в котором работала помощницей повара, и купила билет до Парижа.

«Я буду лучшей, Тони, – звучало у неё в голове. – Клянусь, ты будешь мной гордиться!»

На следующий день регулярный пассажирский лайнер «Дижон – Труа – Париж» принял на борт невысокую черноволосую девчонку с большими чёрными глазами. Весь её багаж состоял из старого чемодана, на самом дне которого, аккуратно завёрнутая в толстый шерстяной свитер, лежала рамка с фотографией двух смеющихся молодых людей, стоящих в обнимку на фоне тёмных башен университета Бургундии.

ДОМИНАНТА: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КРУГ.

ТЕРРИТОРИЯ СИНЕЙ УНИИ.

Планета Постигающих, орбитальный исследовательский комплекс.

Максимальная секретность.

За полгода до текущих событий.

Тусклый серо-жёлтый свет мягко, умиротворяюще пульсирует, клубится, конденсируется изящными сгустками. Световые столбы тянутся вверх из вязкого пола, покрытого толстым слоем аппетитной питательной слизи. Столбы врастают в потолок, разветвляются сотнями тонких, мерцающих в такт общей пульсации капилляров. Мутный воздух окружает каждый столб дрожащим радужным ореолом. Жирные капли конденсата оседают на столбах, неторопливо стекают вниз. Красиво. Почти как дома. И всё-таки не так. Не хватает естественного ощущения перистальтики извилистых ходов. Сколько не изгибай искусственные шахты, сколько не гранулируй стены и потолок, а все равно не добьёшься того уюта, которым славятся утробы Лихх-лхысс.

Уп Триста Четвёртый подогнул упругие ногощупальца и опустился голодным животом в слизь. Вот и она тоже: разве такой должна быть настоящая еда? Синтетика и есть синтетика. Пусть она смоделирована с точностью до молекулы, но все равно, нет в ней той жизни, того упоительного, пронизывающего все поры тела огневкуса, какой даёт секреция, произведённая червями симбионтами Лихх. Но тут уж ничего не поделаешь. В искусственном тяготении черви Лихх так и не прижились. Они вообще мало где приживаются. Вряд ли найдётся десяток планет во владениях Синей Унии, где эти нежные создания могут плодиться. То им мешают непривычные векторы магнитного поля, то слишком низкая гравитация, то наоборот – высокая. Но служение великой цели подразумевает лишения. Постигающие с честью несут своё бремя, как того требуют Решающие – Двузначные и весь народ Синих миров.

Триста Четвёртый выпрямил щупальца. Раздувшееся пузо с чавканьем оторвалось от питательной слизи. Поры закрылись. В фасеточном сознании заклубился желтоватый сытый туман, переливаясь из ячейки в ячейку. Конечно, без того сдержанного оранжевого оттенка, который даёт натуральная пища, но все равно приятно. Триста Четвёртый погрузил в дрёму чётные ячейки. Сейчас пронзительное полное сознание ни к чему: очередной эксперимент, к сожалению, не сулит внезапного прорыва. Он нужен только для заполнения пустых клеток в общей отчётности. Чуть-чуть увеличен период пульсации, на одну единицу уменьшена амплитуда колебаний поля. На этом всё. В текущей серии опытов нужно провести ещё сто семнадцать экспериментов, прежде, чем Локальный Наставник Сто Сорок Второй позволит перейти к другой категории воздействий.

Оттолкнувшись от гранул пола, Триста Четвёртый поджал ногощупальца и заскользил в лабораторию: до начала эксперимента оставалось чуть больше трех унов[3], а ему ещё вносить в матрицу знаний параметры подопытного.

На этот раз исследуемый объект оказался огромным самцом. Триста Четвёртый не знал, с какой целью Решающие распорядились чередовать в экспериментах половую принадлежность подопытных, но кто он такой, чтобы сомневаться в их указаниях? Триста Четвёртый бегло изучил сопроводительную информацию: на этот раз ему досталась личинка, не обладающая индивидуальным сознанием. Первое пробуждение объекта должно осуществиться в процессе эксперимента. Опять-таки неизвестно, кто решил, что все подопытные должны непременно бодрствовать. Но так положено, и Триста Четвёртый без тени сомнения активировал режим пробуждения.

Как холодно! Что это вокруг? Такое ослепительно-белое? Где он? И кто он? Мысли путаются, заплетаются, словно ноги на льду. Что такое лёд? И что такое ноги?

Ослепительно белое треснуло, разошлось в стороны. За ним обнаружился объем. Тоже белый. Но не такой яркий. В нём находятся… формы. Предметы. Тени.

Он сел. Так вот что такое ноги. Вот эти два шланга, с уплощёнными концами и отростками на самом краю. Откуда он знает, что такое шланг? Откуда он вообще хоть что-то знает? В ушах звенит и булькает. Он потряс головой. Лоб защекотало. Тонкие мягкие нити. Это волосы. Так-так. Уши, волосы, лоб. Подумать только, сколько всего сразу! И всё это – он. Его части. Всё вместе – это он. На пальцах – ногти. Интересно. Он встал. Пошатнулся, но устоял. Его тело знает, как стоять. И как идти. Вокруг стоят какие-то штуки. На них что-то лежит, из них что-то торчит. Светится и мигает. Он обернулся. Продолговатый белый контейнер. Он раскрыт, словно треснувшее пополам яйцо. Из этого контейнера он и вылез. Вылупился? Из яйца вылупляются. Кто? Такие, как он. Кто они – такие, как он? Люди! Точно, люди! Он – человек. Человек – это один из «люди». Да. Он – человек, который называется мужчина. Ну надо же. Как интересно!

Звон изменился. В нём послышался ритм, стали различимы тона. И, внезапно, беспорядочные звуки сложились в единую систему – речь. В слова, которые можно слышать и понимать. Которые что-то означают.

«Проверка, проверка, – гласили слова. – Если вы это слышите, поднимите правую руку».

Он слышит. Конечно же, он слышит! Рука – эту штуковина, торчащую сбоку. Это она – рука. Да, но их же две! Какая из них правая? Похоже, вот эта. Он и сам не мог бы объяснить, откуда у него появилась такая уверенность. Но эта штуковина точно была правой рукой и ничем другим. Он поднял её. Ух ты, она, оказывается, сгибается посередине. Так что, разогнуть или не надо? На всякий случай он разогнул.

Звуки изменились.

«Отлично. Можно опустить руку».

Он повиновался.

«Море», – сказал голос. Хотя в белом помещении ничего подобного не было, ему вдруг показалось, что он видит какое-то серое бескрайнее пространство, по которому передвигались небольшие горбы. Некоторые увенчаны белой накипью. Волны. Пена. Море.

«Дерево».

И снова видение: коричневая трубка, торчащая из… такая большая вещь, называется «земля». Да, из земли выходит коричневая трубка. От неё отходят трубки поменьше. От тех ещё меньше. На них трепещут зелёные плоские отростки. Ствол, ветви, листья. Колышутся под ветром. Дерево.

«Вы понимаете все слова, которые слышите?».

Без дополнительных указаний он поднял правую руку.

«Превосходно. Вы в полном сознании. Займите место в круге».

Он огляделся. На полу синим ярким огнём загорелась окружность. Ну надо же! Он ступил босыми ногами внутрь.

«Держите руки вдоль туловища».

Ух ты. Оказывается, они торчат в разные стороны, а он и не заметил. Он поспешно вытянул руки вниз. Из пола бесшумно поднялись прозрачные стенки. Он оказался внутри стеклянного стакана. Потрясающе. Все интереснее и интереснее.

«Дышите ровно».

Ага, понятно. Он выровнял дыхание. Так, и что же будет дальше?

Дальше была боль. Страшная боль. Но длилась она всего один миг.

Триста Четвёртый отключил генератор и принялся за работу. Объект, как и следовало ожидать, полностью растворился. Теперь предстоит изучить процесс распада и проанализировать то, что осталось от объекта. Хоть бы одна целая клетка! Она могла бы изменить всё. Сканирующие лучи тщательно прошлись сверху вниз и обратно, просвечивая протоплазму, заполнившую дно исследовательского объёма. Ничего нового. Всё те же простейшие углеродные соединения и гидроксид водорода с незначительными примесями. Ни одного ядра. Ни одного фрагмента ДНК. Ничего. Триста Четвёртый разочарованно покачался на щупальцах. Распад, как всегда, оказался всеобъемлющим. По команде исследователя включился режим очистки. В основании объёма, заполненного серовато-розовой протоплазмой, открылись отверстия вакуум-створов. С пронзительным свистом они втянули в себя то, что осталось от человека. Дезинфекция, промывка, просушка. Прозрачные стенки, на которых не осталось ни одного пятнышка, втянулись в пол. Триста Четвёртый тем временем изучил запись процесса, сверяя его попутно с предыдущими тестами. Распад начался немедленно после включения оборудования и занял ровно один ми-ут[4]. Тоже точно как всегда. Триста Четвёртый уныло снизил проводимость своих нервных окончаний, погрузившись во врачующую меланхолию. Ничего не получается. Что бы они ни делали, как бы ни меняли исходные условия – результат всегда оказывается одинаковым. Словно в насмешку. Неужели Локальный Наставник не видит, что это – тупик? К чему тратить время и ресурсы? Нет, конечно, Триста Четвёртый не осуждал – как он мог осуждать самого Локального Наставника? Но человеческие существа раздражали его до зелёных пятен на спине. Огромные, несуразные, примитивные. А то, что от них оставалось после завершения эксперимента, при удивительной внешней схожести с пищевой слизью, даже несъедобно! «Какая прискорбная трата ресурсов, – медленно думал Триста Четвёртый, заполняя бланк. – Ничего из этого не выйдет». Ему стало скучно, и в дополнение к чётным он отключил все ячейки с простыми номерами. Просто так, из чувства протеста. До конца смены ему предстояло провести ещё семь экспериментов: четыре с самками и три – с самцами. Какая тоска…

Убедившись, что лаборатория очищена и стерилизована, он запустил транспортёр, подающий в помещение криокапсулы с подопытными, и в очередной раз изменил параметры облучения в соответствии с планом. В лабораторию вползла следующая капсула. На этот раз с человеческой самкой. «Опять всё с начала…», – с отвращением подумал Триста Четвёртый, запуская процесс пробуждения. «И когда уже эта смена закончится…»

ДОМИНАНТА: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КРУГ.

Французская республика.

Система Новый Париж.

Город Париж.

За полгода до текущих событий.

На стенных часах 17:25. Значит, ещё пять минут. Филипп Клебер перебрался из глубокого кресла на стул. На стуле можно распрямиться, развернуть грудь, как-то дышать. Боль, на время притуплённая таблетками, уже возвращалась, кралась на мягких лапах, ожидая момента, чтобы запустить в него острые когти. Сегодня Филипп даже не открыл «Рассказы о Шерлоке Холмсе», хотя в последнее недели древние истории о придуманном сыщике стали его спасением, как и викторианский Лондон, в который он мог сбежать от мыслей о неизбежном. Но, сколько не бегай, а судьба всё равно тебя догонит. 17:27. Ещё три минуты. Мистеру Холмсу придётся немного подождать…

И зачем он поехал в клинику? Ведь уже по телефону всё стало ясно. Доктор Бонне говорила тем самым тоном, который сам Клебер приберегал для ближайших родственников жертв.

«Месье Клебер, пришли результаты ваших анализов… Нет-нет, я бы хотела обсудить при личной встрече… когда вам будет удобно… Да, в 17:30 подходит… Да-да, у меня в кабинете». Краткость, сдержанность, участие. Профессионально. Чужая беда делает бодрый тон лживым и неуместным. К нему прибегают идиоты, убеждённые, что их наигранный оптимизм способен вызвать у скорбящих что-то, кроме отвращения.

Филипп неосмотрительно глубоко вдохнул и тут же согнулся в приступе кашля. Казалось, лёгкие попросту лопнут. Сплюнул в салфетку. С кровью. Скомкал салфетку и бросил в урну. Выпрямился, откинулся на спинку, восстанавливая дыхание. Секретарь доктора, сухая, как щепка пожилая дама, на миг оторвалась от экрана, убедилась, что он ещё жив и вновь уставилась в вирт-плоскость. Конечно. Проработай столько лет в таком месте и научишься делать выводы безо всяких анализов.

От дамы-щепки отчётливо тянуло табаком. Что за злая ирония: секретарша известного онколога – заядлая курильщица. Разве не смешно? Смешно же.

Почему он не обратился к врачам раньше, год назад, когда всё только начиналось? Как он мог оказаться настолько беспечным? Хороший вопрос. Бессмысленный, но хороший. Один из тех, какими задаёшься, когда становится слишком поздно. Прокручиваешь их в голове снова и снова, как будто это может что-то изменить. Всё дело в том, что подсознание не может смириться с перспективой неотвратимой смерти. Оно вновь и вновь вынуждает мозг искать выход, в животной убеждённости, что от смертельной угрозы можно убежать, можно спрятаться, надо только понять – как и куда. Филипп Клебер, старший следователь легендарной и страшной Конторы, лучше иных психологов разбирался в мотивациях человеческих поступков, но и он не смог вырваться из ловушки смертельно испуганного подсознания. Так всё-таки, почему он не обратился к врачам раньше?

Да много почему. Не верил в серьёзность проблемы. Вообще о ней не задумывался. Да и когда было задумываться? Контора годами живёт в состоянии аврала. Она всесильна, но малочисленна. Специалисты в ней наперечёт, болеть попросту некогда. К тому же, сначала казалось, что во всём виноват перенесённый на ногах грипп. Отлежаться не получилось: как назло, погиб префект департамента Сены. Его застрелил личный помощник, который потом покончил с собой, из того же пистолета. Ни записки, ни свидетелей. Две недели Клебер распутывал это дело. Жил на витаминах и жаропонижающих. Потом температура спала, силы вернулись, и он перестал обращать внимание на лёгкое недомогание. Покойный префект вывел Контору на коррупционную схему в высших кругах столичной полиции, и Клеберу окончательно стало не до слабостей. А болезнь тем временем развивалась. Сначала кашель накатывал редкими приступами, затем стал привычной нормой. Он мог напасть на службе, в ресторане, ночью. Силы таяли. Люси всё настойчивее предлагала пройти обследование. Даже демонстративно ушла спать в другую комнату. А коррупционное дело всё тянулось, и времени никак не находилось. «Да и вообще, чего таскаться по врачам из-за такой ерунды, как кашель? Так можно стать законченным ипохондриком», – отшучивался Филипп. Сейчас, задним числом, он понимал, что к тому моменту уже находился во власти простейшего механизма психологической защиты – отрицания. Для того чтобы одуматься, ему потребовался год. Безвозвратно потерянный год! Непрофессионально. Непростительно. Глупо. Прежде всего – глупо.

- Месье Клебер? Месье Клебер!

Филипп вздрогнул, отвлёкшись от привычной жвачки размышлений и сожалений.

- Да?

- Доктор Бонне готова вас принять.

Филипп поднялся, стиснул зубы. Глупость наказуема. Настало время платить.

Анн-Клер Бонне, миниатюрная брюнетка, выглядящая значительно моложе своих лет. На первый взгляд, ей не больше двадцати восьми. Есть такой тип женщин, чей возраст выдаёт только выражение глаз. Но обилие дипломов и адресов в позолоченных рамках, украшающих стену за спиной онколога, ясно говорило, что доктор Бонне как минимум разменяла четвёртый десяток. Клебер осторожно опустился на стул, стиснув пальцами ставшие острыми колени. В последнее время он стремительно терял вес.

- Всё плохо, верно? – ровно, чтобы не сбить дыхание, спросил он, безотчётно надеясь, что случится чудо, что онколог улыбнётся и скажет, что лечение подействовало.

Не улыбнулась.

- Всё действительно плохо, месье Клебер, – эхом отозвалась она. – Извините за прямоту… Но вы – детектив…

- Следователь, – автоматически поправил Филипп. Для посторонних он служил в отделе особо тяжких преступлений парижской полиции.

- Да, следователь. В любом случае, вы достаточно мужественны чтобы…

- Химиотерапия не помогла. Так?

- Увы. – Онколог не опустила глаз, и за это Клебер был ей благодарен. – Если бы вы обратились к нам на полгода раньше…

Полгода. Не месяц, не два. Половина года. Значит, время упущено. Безвозвратно. Рак обосновался в нём, пророс сквозь него, как плесень в синем сыре, набрал силу. Ему нипочём жёсткое излучение, ему плевать на яды, которыми врачи пропитали тело Филиппа в отчаянной попытке отвратить неизбежное.

- Других средств не осталось? – зачем-то уточнил он. – Скажем, хирургическое вмешательство?

- Увы, – повторила доктор. – Ваша карцинома осложнена гематогенным метастазированием… Это означает, что опухоль через кровеносные сосуды распространилась из лёгких на другие органы. Операция ничего не изменит. К сожалению, на этой стадии я могу предложить только паллиативное лечение. Обезболивающие препараты, кислородотерапия…

Клебер не выдержал и закашлялся.

- Понятно. Облегчение страданий, – просипел он, отдышавшись. – И сколько… сколько мне осталось?

- От одного до двух месяцев. Мне искренне жаль, месье Клебер.

- Мне тоже, – горько признался Филипп. Страх отступил. Ведь что страшит более всего? Неизвестность. А сейчас… «мене, мене, текел упарсин»[5]. Всё сказано, всё решено. Единственное, чего он сейчас боялся, до судорог, так это того, как он расскажет о приговоре врачей Люси.

- Я подготовила вам рецепты и назначения. Если строго придерживаться рекомендаций, мы сможем выгадать для вас ещё месяц, возможно чуть больше, – негромко произнесла онколог. Её неестественно идеальная, кукольная внешность диковинно контрастировала с жестокой сутью произносимых слов.

Филипп не видел смысла продлевать агонию, но, тем не менее, поблагодарил доктора Бонне и забрал тонкую зелёную папку c рецептами и направлениями.

Из клиники Филипп вышел твёрдым шагом. Период мучительной неопределённости, наконец, закончился. Закончились изнуряющие процедуры. Больше никакой химии, никаких облучений. Всё. У него остался месяц. Или два. Этого достаточно, чтобы привести в порядок дела.

Вызвав машину, запаркованную на одной из ближайших сотовых парковок, Филипп закинул в рот сразу две таблетки анальгетика и задумался: а куда, собственно, направиться? В Контору возвращаться нет смысла, сосредоточиться на деле всё равно не получится. Домой… только не домой. Мерить шагами салон и представлять неизбежный разговор с Люси... Нет, не сейчас. Ему нужна пауза. Надо перевести дух, собраться с мыслями. Булонский лес? Да, Булонский лес – это хорошо, это правильно. Там, на дорожках шато Багатель, можно прийти в себя. Значит, решено. Булонский лес.

Скромный серый «Ливорно» с негромким гудением приземлился в ближайший посадочный квадрат, поднял прозрачную дверцу. Приняв владельца, авиетка тут же взмыла в воздух, прошла разгонный участок и влилась в северо-восточный поток частного пассажирского транспорта. Задав курс и настроив климатическую установку на морской бриз, Филипп решил скоротать время за изучением своего приговора, заключённого в зелёную папку. Не «Холмса» же читать, в самом деле…

Всё было именно так, как сказала доктор Бонне. Опухоль проросла в печень, кости и почки. Неудивительно, что обезболивающие помогают всё хуже. Проклятый рак грызёт его изнутри, как терьер кость. Если и опиоиды перестанут помогать, а к тому всё и идёт, впереди недели настоящей агонии. Может, стоит покончить с этим одним ударом? Отключить автопилот и спикировать на какой-нибудь пустырь? Десять секунд, и всё закончится. Филипп, забывшись, излишне сильно вдохнул и тут же разразился долгим приступом кашля. В глазах помутилось, буквы на листке бумагоподобного пластика расплылись, задвигались, слились в чёрный круг…

Стоп, а дело-то не в глазах! Ведь границы листа и окружающие предметы Филипп по-прежнему видел чётко и ясно. И только на самой странице творилось черт знает что. Чёрный круг выбросил из себя сеть изломанных линий. Линии расчертили страницу, на ходу формируясь в слова. Совсем другие слова.

Вместо сухих строк диагноза посередине листа осталась лишь одно предложение, набранное жирным крупным шрифтом.

«Вы хотите жить, месье Клебер?»

Филипп сглотнул, уставившись на лист. Галлюцинация? Последствия стресса? Наркотические видения?

Филипп недоверчиво коснулся букв и тут же ощутил в подушечке указательного пальца слабый укол. Рефлекторно отдёрнув палец, Филипп снова закашлялся. Отхаркнув, наконец, кровавый сгусток, он перевёл дух и поднёс палец к глазам. Ничего. Впрочем, боль уже прошла.

Следователь вновь перевёл взгляд на бумагу.

Надпись вновь изменилась.

«Ожидается ответ на поставленный вопрос».

Так. Видимо, вместо обычного листа доктор Бонне случайно использовала многоразовый бланк на электронных чернилах. Кто-то взломал микропроцессор электронного листа и теперь шлёт ему сообщения. Но кому это могло понадобиться? Да и зачем?

Чтобы проверить эту гипотезу, Филипп попытался начертить на листе кружок. Ничего не получилось. Либо лист не располагал сенсорным устройством ввода, либо у Филиппа к нему не было допуска. Но ведь ему задали вопрос, и напомнили, что ждут ответа. И как же он должен отвечать? Может, попробовать написать ответ на этом же листе?

Расстегнув плащ, Филипп достал из нагрудного кармана обычную синюю авторучку и вывел под чёрными буквами встречный вопрос:

«Кто вы?»

Результат поставил опытного следователя в тупик. Синие чернила его ручки, на глазах бледнея и выцветая, бесследно пропали, словно всосавшись в поверхность листа. Ни один вид электронной бумаги не обладает таким свойством. Если на то пошло, им вообще ничто не обладает. Ага. Значит, всё-таки бред…

Тем временем текст на странице вновь изменился.

«Вы можете использовать устную речь, месье Клебер. Мы вас слышим».

Вот как. Лист, который умеет всасывать чернила и воспринимать звук. Хотя… микрофон можно спрятать в жёстком корешке зелёной папки. Что по-прежнему никак не объясняет, куда исчезли синие чернила.

- Ну хорошо… – для пробы произнёс Филипп. – Я повторяю свой вопрос: кто вы такие? Что вам надо?

«Чтобы получить ответы на ваши вопросы, вам следует предварительно ответить на наши. Повторяем: насколько вы желаете продолжить жизнедеятельность?».

- Как это у вас получается? – автоматически спросил Филипп. Надпись не изменилась. Достаточно ясный намёк. Таинственные собеседники ждали ответа. Наивные люди.

- Если вы решили мне угрожать, то вы опоздали, – проронил Филипп. – Проклятый рак разделается со мной и без вашего участия.

«Вы неверно истолковали вопрос. Уточняем формулировку: вы желаете исцелиться?».

Филипп попытался усмехнуться, но вместо этого вновь закашлялся. Лист терпеливо ждал.

- Что за дурацкие шутки… – прохрипел Филипп. – Как будто кто-то мечтает умереть от рака! Конечно, я хотел бы поправиться. А заодно уметь летать, как птица и читать мысли.

«Последние два пункта нереализуемы», – невозмутимо ответил лист.

- Как и первый, – бросил Филипп. Приступ кашля измотали его, таблетки на время уняли боль и сейчас он мечтал только о том, чтобы неизвестные остряки оставили его в покое.

«Неверно. Мы можем избавить вас от болезни».

Филипп почувствовал разочарование. Головоломка разъяснилась. С ним говорят обыкновенные мошенники. Очевидно, симпатичная доктор Анн-Клер Бонне входит в преступную организацию. Она передаёт своим сообщникам сведения о смертельно больных пациентах и подсовывает подобные устройства. А её приятели, впечатлив простаков фокусом с чернилами, предлагают какое-то чудодейственное лекарство. И выдаивают их досуха. Как примитивно.

- Мошенничество является уголовным преступлением, – произнёс он медленно, не желая вновь сорваться в приступ кашля. – Пускай мне осталось не так много, но вывести вашу банду на чистую воду я успею.

Лист помедлил лишь мгновение.

«Ошибочное толкование. От вас не требуются финансовые затраты».

- Тогда какого хрена вам нужно? – устало спросил Филипп.

«Союз. Сотрудничество. Помощь».

- Да уж, из меня сейчас помощник… – прохрипел Филипп.

«Не сейчас. После излечения».

А вот это уже необычно. Так, навскидку, следователь Клебер не мог представить схему мошенничества, которая бы укладывалась в поставленные его собеседниками условия. Рак четвёртой стадии неизлечим, это аксиома. Через месяц, в лучшем случае через два он всё равно умрёт. Разве что ему подсунут какой-нибудь наркотик, который принесёт временное облегчение. И выдадут его за панацею.

- И сколько времени нужно, чтобы вот так «излечиться»? – попробовал он нащупать подвох в предложении неизвестных жуликов.

«Немного. Но сначала вы должны согласиться на полное сотрудничество и неразглашение нашего договора».

- Да? И где же я должен расписаться?

«Достаточно вслух произнести от первого лица выделенную курсивом форму соглашения».

- И что потом? Вы всучите мне какой-нибудь форсированный опиоид?

«Мы вас излечим. Вы сможете пройти обследование в любой частной клинике, которая обеспечивает анонимность. Договор вступит в силу только после того, как вы убедитесь, что болезнь прошла».

Всё. Филипп слишком устал, чтобы понять логику странных людей, вышедших с ним на связь таким необычным способом. Какая-то глупость, нелепица. С другой стороны, а что он теряет?

- Хорошо. Я согласен на полное сотрудничество и гарантирую неразглашение нашего договора. Это если я буду полностью здоров. Что теперь?

«Договор заключён.Пристегнитесь».

Филипп не стал спорить и защёлкнул ремень безопасности. Лист опустел. В ту же секунду Филиппа скрутило судорогой. Невыносимая боль затопила тело. Казалось, каждую клетку рвут на части. Клебер завопил. Вместе с криком изо рта хлынул кровавый поток. Спазмы усилились. Филипп только и мог, что колотиться о спинку кресла и хрипеть между приступами рвоты. Когда кровавый фонтан иссяк, Филипп отключился.

В сознание его привёл ровный голос процессора «Ливорно», настойчиво повторявшего, что транспорт прибыл к месту назначения. Филипп вздрогнул, рефлекторно попытался встать. И с ужасом ощутил, что тело его не слушается. Неведомая сила удерживала его на месте. Впрочем, это оказался всего лишь ремень безопасности. Руки тряслись от пережитого, и он никак не мог отстегнуть крепление.

В следующий миг он и думать забыл о ремне. Левую ладонь закололо, и тут же, прямо на глазах изумлённого следователя, на коже появились чёрные буквы.

«Обязательство выполнено.Вы здоровы.Проверьтесь в анонимной клинике».

Филипп потёр кожу пальцем. Надпись не оставляла на пальцах следа краски, не смазывалась и не стиралась. Что за бесовщина тут творится?!

«Подтвердите».

- Э-э… хорошо… да, конечно, я проверюсь, – пробормотал Филипп, окидывая взглядом салон верного «Ливорно». Настоящая скотобойня. Повсюду кровавые потёки, на полу, в лужах тёмной крови, валяются какие-то бесформенные сгустки. И пахнет как на скотобойне: кровью и смертью. Если отправить «Ливарно» на мойку в таком виде, служащие тут же вызовут полицию. Значит, придётся отмывать самому. Нетривиальная задача, если учесть, что с недавних пор любое резкое движение вызывает у него приступ кашля и слабость.

И только подумав об этом, Филипп внезапно осознал, что дышит совершенно свободно.

Доктор Амар Брахими, ведущий онколог «Многопрофильной клиники Робена Паже» широко улыбнулся, обнажив белоснежные, как в рекламе, зубы. Как правило, доктору приходилось сообщать своим посетителям не самые утешительные новости,и поэтому сейчас он от всей души радовался представившейся возможности выступить глашатаем добрых вестей.

- Могу вас успокоить, месье Клебер. Злокачественных новообразований в вашем организме не обнаружено.

- Вы… уверены? – не смея поверить в свершившееся чудо, переспросил Филипп.

- Да вы сами посмотрите.

Доктор Амар вывел вирт-сферу в общий режим.

- Вот результат анализов крови. Специфических онкомаркеров нет. Да что там маркеры. С вашими анализами можно отправляться хоть в космический десант! А это – результаты МРТ. Вот, посмотрите сюда. Вы опасались рака лёгких, но в действительности это – всего лишь рубцы от перенесённого воспаления лёгких. Но, должен заметить, вы не слишком тщательно соблюдали предписания вашего лечащего врача, иначе бы их было меньше.

- Каюсь, грешен, – развёл руками Филипп и с удовольствием рассмеялся, не опасаясь закашляться.

- Идите, месье Клебер, и впредь не грешите, – блеснул знанием Евангелия доктор Брахими. – Вы абсолютно здоровы.

Филипп почти не удивился, когда на выходе из клиники у него снова закололо ладонь.

«Договор вступил в силу, – прочитал он. – Проследуйте по этим координатам».

Филипп ввёл полученные данные в ординет. Неведомые кудесники, союз с которыми он заключил, ни на секунду не веря в его реальность, ожидали его в городке Мелён, что на северной окраине леса Фонтенбло.

«Интересно, – размышлял Филипп, пока неторопливый «Ливорно» направлялся на юго-восток, прочь от Парижа, – какому же дьяволу я продал душу? Как вы думаете, мистер Холмс?»

[1] Во Франции используется 20-ти балльная шкала оценок. При этом оценки выше 18-ти практически не используются и получить их нереально.

[2][2] Ординет - сленговое от ordinateur – компьютер.

[3] Примерно пять с половиной минут.

[4] Миллионная доля секунды

[5] В книге пророка Даниила: надпись, появившаяся на стене пиршественного зала царя Валтасара, предвестница катастрофы. Смысл: «Взвешен, оценен и признан недостойным».