Фригийская ночь

Ранняя осень 130 года до н.э., Западная Фригия.

Да сколько можно глотать эту пыль!

Уже почти полгода, как дорожная пыль, лишь изредка смачиваемая дождями, досаждала всаднику Марку Марцию, попадая в глаза и забиваясь в рот, стоило лишь открыть его на скаку. Марций слышал от бывавших тут ранее, еще с войском Публия Лициния Красса Муциана (1), воинов, что скоро должны пойти дожди – но пока погода стояла ясная, и с пылью надо было мириться. Хорошо хоть, что самому Марцию почти не приходится глотать эту пыль, потому что обычно он следует во главе отряда, но вот его людям пыли, похоже, доставалось с лихвой. Точно больше, чем добычи. Хорошо хоть, что сейчас отряд шел неспешным шагом, не переходя даже на рысь.

– Декурион, – Статий, один из солдат Марция, поравнялся с командиром.

Марций глянул на него, кивком дозволяя говорить. Статий был старым опытным воином, не в первый раз оказывался в десятке Марция (2) и не по делу беспокоить командира бы не стал.

– Бойцы немного озадачены, – сразу перешел к делу Статий, – они не понимают, куда и зачем мы направляемся.

– Кто не понимает? – нахмурился Марций. – Варвары или соции (3)?

– Да все, – поморщился Статий, осознавая, что его ответ может не понравиться командиру, – за варваров не ручаюсь, но про своих и фракийца могу сказать, что они поняли лишь то, что мы – exploratores, и наша задача – exploratio. Поняли ли что-то наши галлы и германец, сказать не могу.

Марций тяжело вздохнул.

– Ты же самнит. Вы на латыни лучше нас, римлян, говорите, – Марций сильно преувеличивал, но не смог удержаться, чтобы не поддеть Статия, – что же именно ты не понял?

Статий неопределенно пожал плечами: мол, объясни, что сочтешь нужным.

– Ладно, – неспешно произнес Марций, – я тебе объясню, что происходит, а ты уж постарайся донести до остальных. Ты прав – нас направили для exploratio. Мы – дальняя разведка и патруль. Наша задача – ехать на восток...

– Командир, – перебил Статий, и Марций нахмурился – не любил, когда его перебивают, и Статий был единственным человеком в его отряде, которому декурион мог простить такую вольность, – командир, извини, но можешь начать с самого начала? Почему на восток?

– Ты понимаешь, почему мы здесь? Мы давим остатки восстания Аристоника. Это племянник покойного царя Аттала, который в мудрости своей отдал свое царство – Пергам – нам, Риму. А Аристоник, презрев волю царя и самих богов, восстал против нас. Его войско разбито, но остатки этих разбойников всё еще бродят по окрестным горам. Вот, чтобы мы с тобой не гонялись за ними вечно, восточную половину Пергама сенат подарил другу римского народа – понтийскому царю Митридату Эвергету. Ну, то есть, как «подарил»... Скорее, сплавил, как купец отдает залежалый товар ниже цены. Нам достался запад Фригии, Митридату – восток. Наша задача – идти на восток, пока не встретим понтийцев, а по пути резать всех, кто остался от войска Аристоника.

– Наш десяток против целого войска этого Аристо... мятежника этого? – поднял брови самнит.

– От войска повстанцев почти никого не осталось, – махнул рукой Марций, – ты же сам всё видел у Стратоникеи. Так что сейчас нам могут попасться разве что одиночные мятежники. Для нас главное – встретить понтийцев и вернуться назад. Понял?

Статий кивнул.

– Теперь понял, – сказал он, – сейчас мне есть, сказать бойцам.

– И еще, – добавил Марций, – наше дело – драться. То, что я тебе рассказал про делёж Фригии – не нашего ума вопрос. Не трепись об этом. Я сказал тебе так много, просто чтобы ты сам знал, что происходит, но дальше тебя мои речи пойти не должны. Понял?

– Твои речи о дележе Фригии умрут со мной, – самнит приложил кулак к груди в извечном жесте нерушимой клятвы.

Что ж, старому самниту Марций верил. Впрочем, как и любому солдату своего отряда, но Статию отчего-то римлянин доверял особо.

Несмотря на то, что Марций во всей декурии был единственным настоящим римлянином, в своих бойцах он был уверен. Да, бойцы были набраны из разных провинций – и даже из-за пределов римского мира – но за полгода они превратились из группы с трудом понимающих друг друга людей... не в друзей, конечно, но в боеспособную декурию. По-прежнему плохо понимая сослуживцев-иноплеменников, они все научились понимать Марция – а это и есть самое важное для отряда. Марцию – и, главное, Марсу Градивусу (4) – было всё равно, понимают ли, к примеру, его италики-соции запутанную речь его же цизальпинских галлов: Марций и сам не всегда понимал странную галльскую манеру говорить о любых действиях так, будто самих рассказчиков не существовало, а события происходили сами собой (5). При этом италиками было четверо его солдат, а галлами – трое; италикам латынь была хорошо знакома, а цизальпинцы, постоянно общаясь с римлянами, понимали латынь неплохо, хоть и говорили между собой по-кельтски. Если италики не были варварами (6), а галлы-цизальпинцы могли считаться варварами лишь наполовину, то двое оставшихся бойцов декурии Марция самыми настоящими варварами как раз были. Германец по имени Наромер – огромный, желтоволосый, со злыми глазами цвета зимнего неба, неведомой волей богов оказавшийся в легионе – латынь понимал, но говорил на ней так, что даже его варварское бормотание было разборчивей. «Как хороший конь», – думал иногда про него Марций, – «тоже людей понимает, но не говорит. И ценят его не за речь». И фракиец по имени Севт. Этот на латыни говорить умел, причем довольно чисто, но вот вёл себя как настоящий варвар – Марций до сих пор не был уверен, понимает ли Севт, что такое дисциплина. Исчезнуть ночью из палатки, а утром вернуться в нее, причем с добытым где-то зайцем или «бесхозным» поросёнком, да еще и сделать это так, что ни лагерные вигилы, ни сам Марций такого исчезновения не замечали – в этом была суть Севта. Что такое дисциплина, фракиец понимал плохо, зато что такое товарищество – очень хорошо.

Любой иной декурион, доставшись ему такой отряд, полагался бы только на италиков – как близких по крови, дому и языку, поставив их между собой и варварскими солдатами. Но Марций поступал иначе: сразу показал воинам, что ценит их одинаково, вне зависимости от народа, из которого они вышли. Доверительные отношения Марция и Статия остальные солдаты воспринимали как должное, помня, что Марций не первый раз оказывается командиром Статия.

Отряд шел уже третий день. Пересеченные стремящимися к морю реками холмистые равнины, где поселения – зачастую оставленные жителями или сожженные – встречались довольно часто, сменились на предгорья Мессогиса. Привычная римлянам и италикам дорога – во всяком случае, похожая на то, что римляне считали дорогой – превратилась в узкий, пыльный, петляющий путь между отдельных рощ и каменистых распадков.

Серьезных вражеских сил, как и предполагал Марций, по дороге не попалось – не считать же такой силой обыкновенных разбойников, что в обилии появляются на охваченных войной землях? С разбойниками солдаты Марция расправлялись сразу и без церемоний. Это было проявлением милосердия – «меч быстрее креста», как метко заметил фракиец Севт. Крест несомненно ждал захваченных разбойников, поступи с ними солдаты Марция так, как полагалось.

Вечером третьего дня, когда Марций уже присматривал подходящее для ночевки место, взгляд его зацепился за темное пятно на недальнем склоне. Перед склоном росла редкая, довольно чахлая рощица, но пятно явно не было просто тенью.

– Там пещера, – остроглазый Требий, сабелл-марсин из италиков, которому Марций обычно поручал рассмотреть что-то издалека, смотрел туда же, куда и командир, подтверждая его догадку.

– Проверь, – указал на темное пятно Марций, – возьми с собой двоих и сходи.

С этими словами декурион поднял вверх руку, привычным жестом останавливая ход отряда. Требий же развернулся и выкрикнул:

– Калатос! Севт! За мной!

Галл Калатос – могучий, заросший рыжей щетиной силач, и фракиец Севт – стройный и темноволосый – внешне отличались, как день и ночь. Их объединяла одна черта: оба хорошо дрались в одиночку, без товарищей рядом – а значит, для задачи «проверить пещеру» подходили идеально. Марций покивал, одобряя выбор Требия.

Ждать их возвращения пришлось недолго – меньше четверти часа. Декурион, погруженный в свои мысли, даже не заметил пролетевшего времени.

– Декурион, – Требий остановился рядом с командиром, – там действительно пещера. Заходит под скалу довольно далеко, шагов на полсотни точно, а дальше мы не пошли.

– То есть на ночь там можно укрыться? – Марций посмотрел на небо, где на западном горизонте собирались темные тучи, грозившие разразиться дождём. – И костер сможем развести?

– Да, это будет неплохим укрытием на ночь, – кивнул Требий, – и роща подходит к самой пещере, так что и коней есть, куда привязать.

– Хвала богам, – протянул Марций, – тогда...

– Декурион! – внезапно перебил Севт.

Марций посмотрел на фракийца с явным, даже показным, недовольством. Перебивать речь командира – это дисциплинарное нарушение. Если давно знакомому, сражавшемуся плечом к плечу с Марцием не первый год Статию, декурион мог такое простить – или просто закрыть глаза на нарушение – то Севт сейчас явно рисковал. Причем большим, чем просто ледяной взгляд Марция, хотя и от него спина провинившегося покрывалась «гусиной кожей».

– Говори, – сквозь зубы произнес Марций, – и пеняй на себя, если ты перебил меня без особо веской причины.

– Прости, декурион, – Севт склонил голову, – но... Но я не пойду в эту пещеру. И никому идти не советую.

Марций фыркнул:

– Вот как? – брови офицера поползли вверх. – Ну-ка назови причину, по которой ты готов подвергнуть здоровье всей декурии опасности, оставив ее на ночь под дождём!

Севт вздохнул, но поднял взгляд, встретившись глазами с командиром.

– Я фракиец, – сказал он, – и я... немного понимаю греческие надписи. У входа в эту пещеру я видел надпись «Хэкайтей анакэйтай». Посвящено Гекате. И мне совсем не хочется...

– Кому-кому посвящено (7)? – Марций поморщился.

– Вот в этом и дело, – Севт поёжился, как от холода, – Гекате. Это наша, фракийская, богиня, но греки её знают. Выходит, и здесь, во Фригии, тоже ее власть есть. И я не хочу тревожить место, что посвящено Гекате...

– А что в этой вашей фракийской богине не так? – усмехнулся Марций. – У нее что, сиськи на спине? Или просто мужиков не переносит, как наша Диана?

Солдаты громко рассмеялись – шутка декуриона им откровенно понравилась. Не смеялся только Севт.

– Не знаю, кто такая Диана, – покачал головой он, – но упаси боги от любви Гекаты.

– Некрасивая? – хохотнул галл Кинген.

– Красотой сравнима с ночными звёздами, – вздохнул Севт, – но... Она – сама Ночь. Она повелевает чудищами Тьмы. Её свита несет лишь смерть. Не надо нам, честным воинам, с ней дела иметь.

Марций покачал головой.

– Место есть – богине посвящено есть? – галл Беллос, услышав речь Севта, приблизился. – Ты так говоришь? Это храм есть. В храме – дары есть.

Севт на мгновение задумался:

– Не храм, – фракиец чуть поморщился, – святилище. Место, посвященное Гекате. Не совсем храм.

– Посвящено богине – храм, – резюмировал галл, – командир, это храм есть, там дары, золото. Сокровища. Добыча нам есть.

– Сокровища, говоришь, – Марций чуть сощурился, и легкая улыбка тронула его губы, – что ж, я знаю, что у вас, галлов, прямо нюх на храмовые сокровища (8). Что-то мне кажется, что мы из этого похода не с пустыми мешками домой вернемся (9), а, воины?

Солдаты одобрительно загудели – и галлы, лица которых расцвели улыбками, и италики, в глазах которых загорелся алчный огонек. Только германец Наромер, кажется, ничего не понял – но и он улыбался, зараженный настроением отряда.

– Остановка на ночь! – громко скомандовал Марций. – Коней расседлать и привязать рядом с входом в пещеру! Пещерное святилище обыскать! С конями остаётся...

Декурион оглядел своих солдат. Галлы посмеивались, италики жадно потирали руки, германец, сняв шлем, морщил лоб, и только Севт с каменным лицом сложил руки на груди.

– Вот Севт и остаётся, – Марций похлопал фракийца по плечу, – не хочешь идти в эту пещеру – и не ходи. Мы твою долю тебе вынесем, не переживай. Или ты не хочешь свою долю добычи?

– Не из святилища Гекаты, – вздохнул Севт, – слушайте меня: я, Севт сын Котиса, фракиец, бывший купец, а ныне солдат легиона уважаемого Марка Перперны, декурии славного Марка Марция, отказываюсь от любой добычи из святилища Гекаты, и пусть духи этой рощи будут мне свидетелями.

– Ну и глупо, – хохотнул италик Вибий, – нам же больше достанется, да, соратники (10)?

– А то, – поддержал дальнего родича Статий, – Севт, зря отказываешься. Пустым же домой вернешься.

– Зато вернусь, – буркнул Севт, вызвав презрительные усмешки товарищей.

Отряд двинулся к пещере. Пока воины расседлывали коней, снимая с них лишнюю на стоянке сбрую и привязывая их к деревьям рощи так, чтобы животные могли ходить вокруг стволов и щипать траву, Наромер, отойдя в сторону, о чем-то беседовал с Севтом.

– Пошли внутрь, – сказал Марций, зажигая паклю на факеле.

Наромер подошел к декуриону.

– Я не пойти, – сказал германец, – здесь буду.

– Что? – усмехнулся Марций, – Фракийские сказки напугали бесстрашного сына северных лесов?

– Не сказки, – поджал губы Наромер, – прислушайся.

Солдаты что-то громко обсуждали и смеялись, и ничего, кроме их гвалта, слышно не было. Поэтому Марций сам громко крикнул:

– Тихо!

Дождавшись тишины, он подошел к самому входу в пещеру и, сняв шлем, склонил набок голову, внимательно вслушиваясь.

Кроме шелеста ветра в ветвях рощи, он не услышал ничего... Пока самым краем слуха не уловил легкий ритмичный перестук. Звук шел со стороны пещеры, но сказать точно, что он раздавался из её глубины, было невозможно.

– Ну, то ли стук, то ли звон какой-то, – пожал плечами декурион, – может, за этой горкой – село, а там – кузница. Это же горы, здесь звуки далеко разносятся.

– Это кузница, – хмуро кивнул Севт, – только не за горой, а в самой горе. А кузнецы в ней – это не люди. Я слышал, что местные, фригийцы, зовут их «дактилой».

– Дактилос – это «палец» по-гречески, – фыркнул Марций, – так что чушь несут твои местные.

– Нет, – мотнул головой Наромер, – брат Севто верно говорит. Мы, семноны, тоже их знать. Мы звать их Двергаз. Это низкие кузнецы под камнем, духи ночи. Не люди. Опасно. Они зло. Утянут к себе, в рабы возьмут, – Наромер говорил с чудовищным акцентом, и подкреплял свою речь жестами. На слове «низкие» он показал рост «двергазов» рукой – получилось где-то по пояс рослому воину. На слове «рабы» он потряс сложенными запястьями, будто демонстрируя связанные руки или колодки.

Марций глянул на своих кельтов.

– Калатос, – обратился он к самому старшему из них, – ваш народ знает что-нибудь об этих... как их... дуергорос?

Галл отрицательно мотнул головой.

– Нам неведомы есть, – сказал он, – не слышно о них было. Суцелл ведом нам есть – Великий Кузнец, но он не подгорный карлик, а бог есть.

Марций фыркнул.

– Ясно, – вздохнул он, – очередные сказки, на этот раз германские. Но раз наш доблестный и бесстрашный Наро их боится – пусть тогда вместе с Севтом коней стережет. К утру кони должны быть сыты и бодры, ясно?

– Ясно, – понурив голову, ответил за двоих Севт, – но, декурион... Может, всё-таки, не пойдешь в пещеру? Раз и у фригийцев, и у германцев одинаковые сказки... то, может, это и не сказки?

– Тебе дневное солнце шлем не напекло? – усмехнулся Марций. – Вздор же говоришь! Если бы эти дуер... короче, подгорные карлики-кузнецы, реально бы существовали – о них бы живущие рядом с Альпами галлы точно знали. А они не знают. Так что это сказки и ничего больше. А даже если они и существуют, я вообще не понимаю, чего нам этих карликов бояться? Это ж карлики – их пинком по стене размазать можно. Раз ты их боишься – сиди здесь, надо же кому-то за лошадьми смотреть, но вот мы все пойдём в пещеру и возьмём храмовое золото, раз уж сами боги навели нас на местный храм.

– А не дактилоев надо бояться, – поморщился фракиец, – просто, раз они там есть – значит, могут быть и другие... спутники Гекаты. Там могут быть корибанты – страшные, не из нашего мира, воины, которых пинком точно не убить. Там могут быть керберои – подземные псы с огненной пастью. Там могут быть...

Марций рассмеялся и достал меч – длинную кавалерийскую спату.

– Вот чего надо бояться, – сказал он, – и пусть эти твои сказочные корибанты и керберои боятся стали в наших руках. Всё, разговор окончен. Приказ ясен? Увидимся утром.

С этими словами он развернулся к пещере и, позвав жестом своих солдат, смело шагнул под ее свод. Прямо под надпись «Хэкайтей анакэйтай».

***

Пещера оказалась длиннее и глубже, чем считал Марций, видя ее лишь снаружи. Вопреки ожиданиям декуриона, пол пещеры не был покрыт слоем пыли, да и следов кострищ, которых следовало ожидать в пещере недалеко от дороги, тоже заметно не было. Не пахло ни сыростью, ни отхожим местом – наоборот, царивший здесь запах был незнаком... и даже приятен. Будто благовония недалеко воскуривали. Значит, за пещерой ухаживают. Это лишь распалило надежду воинов на добычу – похоже, место действительно было священным, а какой может быть храм без даров?

Через сотню шагов широкий зал пещеры внезапно сузился до извилистого коридора. Пройдя по нему еще немного, отряд оказался в следующем скальном зале. В центре его стояла... статуя. Более странных изваяний Марцию видеть не приходилось – а уж галлам и италикам и подавно.

В том, что это было скульптурное отражение божества, декурион не сомневался – перед статуей стоял треножник с чашей, и ничем, кроме алтаря, он быть не мог. Но сама статуя выглядела очень необычно – не одна, а три женские фигуры, словно выходящие из колонны с трех сторон. Одна из фигур держала щит и меч, вторая – змею и факел, третья – связку ключей. У ног фигур неведомый скульптор изобразил лежащих собак.

– И кто из них эта Геката? – с интересом рассматривая скульптуру, спросил италик Пакувий, – И кто две остальные? И почему они вросли задами в колонну?

Солдаты хохотнули шутке италика. Марций задумчиво обошел колонну, разглядывая каждую из фигур.

– Лица одинаковые, – сказал он, – я так думаю, Геката – это все три фигуры сразу.

– Три Гекаты? – усмехнулся галл Калатос.

– Одна, – Марций поднял один палец, – каждая из них, из этих трех – Геката, и все вместе – тоже Геката. Мне так кажется.

Солдаты неопределенно покивали – мол, ты командир, тебе видней. Мы, мол, в такие материи не лезем. Скажешь – все три и есть Геката, значит, так тому и быть.

Миновав зал со статуей и алтарем, отряд прошел дальше. Пока никаких признаков сокровищ встречено не было – впрочем, Марций понимал, что храмовые сокровища никто в здравом уме хранить в алтарном зале не будет, и искать их надо в задней, дальней части храма, куда доступа случайным людям нет. Беспокоило его другое: он видел следы присутствия людей – выметенные полы, отсутствие паутины и летучих мышей, обычно гнездящихся в таких пещерах, но не видел самих людей. Где жрецы, служки и прочие? Или они лишь приходят сюда изредка, а не сидят тут постоянно? Интересно, почему?

Прошли вглубь пещеры еще на сотню шагов. Перед отрядом возникли три прохода – достаточно широкие и высокие, чтобы можно было войти беспрепятственно и не сгибаясь.

– Разделимся. Требий, Пакувий, Вибий, – Марций обернулся к италикам, – правый проход. Калатос, Беллос, Кинген – левый проход. Мы со Статием – прямо. Давайте честно: находите золото – кричите остальным. Ясно?

– Ясно, – едва ли не хором подтвердили солдаты, на лицах которых жажда сокровищ не просто отражалась, а уже буквально искажала их черты. Или это была лишь игра теней в отсветах факелов?

Едва все три группы разошлись в назначенных декурионом направлениях, снаружи – там, где остались Севт и Наромер – истошно заорала ночная птица. Фракиец и германец переглянулись; Наромер взялся рукой за шейный амулет – зуб какого-то лесного зверя, а Севт забормотал что-то на фракийском языке, держа ладонь на рукояти меча. В самой же пещере птичьего крика слышно почти не было – лишь его негромкий отголосок дошел до алтарного зала, уже покинутого солдатами Марция.

На дне алтарной чаши перед тройной статуей безо всяких дров и масла вспыхнул лиловый огонёк.

***

Пакувий, Требий и Вибий продвигались в темноте коридора осторожно и неспешно. Пакувий шел впереди, закрываясь щитом и подняв меч так, чтобы можно было нанести удар сразу, не тратя движение на отвод руки. Следующие за его спиной Требий и Вибий держали не мечи, а факела, и держали их так, чтобы они освещали путь Пакувию. Вскоре они достигли зала, чей дальний конец терялся во тьме – свет факелов туда не доставал. Воины прошли довольно далеко в этот зал – обернувшись назад, Требий не увидел входа в коридор, которым они пришли сюда.

– Чего мы так бережемся? – молодой Вибий спросил это нарочито громко, будто бравируя своей храбростью. – Кто вообще здесь может нам...

– Тихо! – громким шепотом прервал его Пакувий. – Слушай...

Воины остановились. Они слышали лишь треск пламени факелов, но затем...

Тяжелое, мерное, совсем не человеческое дыхание донеслось до их слуха. И странный звук – шварк-шварк-шварк – будто что-то твердое скребло камень.

А затем во тьме загорелись два огонька. Янтарно-оранжевых. И еще два. И еще. Огоньки светились примерно на уровни груди воинов.

– Что это? – Пакувий принял боевую стойку. – Кто это?

Из тьмы в освещенный факелами круг медленно, неспешно показались очертания звериных морд. Огоньки оказались их глазами – страшными, круглыми, беззрачковыми.

– Волки? – Пакувий упруго качнулся в стойке.

– Псы, – Требий сплюнул на каменный пол, – псы, стерегущие святилище.

Никто из италиков раньше никогда не видел таких псов. Им были знакомы и страшные римские боевые молоссы, и гончие, которых разводили этруски, и пастушьи псы, что храбро вступали в схватку с волками – но то, что сейчас выходило на свет, не было ничем из этого. Узкие, хищные морды; торчащие, подобно рогам, уши; серая, как камень, шерсть – и горящие нездешним, подземным огнем, глаза. Ростом страшные псы не уступали теленку.

– Псы подземья, – произнес Пакувий, – керберои...

Чудища глухо зарычали, обнажая неестественно длинные и острые клыки, каких не бывает даже у волков. Холодный пот потёк по спинам воинов, когда они увидели, что между зубов пробиваются небольшие язычки пламени – или же это свет факелов так причудливо играл на зубах и дёснах тварей?

Псы не атаковали. Двое из них, рыча и опуская головы почти к самому полу, широко расставляя передние лапы, огибали воинов по дуге, двигаясь вдоль стены едва ли не боком.

– Загоняют! – понял Пакувий. – Отрезают выход!

– Что будем делать? – Вибий растерянно озирался. – Драться?

– Прорываться! – выкрикнул Пакувий. – Отходите к проходу, я их задержу!

Кто атаковал первым – Пакувий ли бросился на пса, почти зашедшего в тыл отряду, или же чудовище решило, что пора нападать – ни Вибий, ни Требий не поняли. Пакувий сразу, без замаха, ударил мечом сверху вниз – такой удар, несомненно, рассек бы голову любому псу... но не этому. Клинок спаты будто встретил камень – громко и жалко звякнул, выбив сноп искр и даже попытавшись вырваться из руки италика, но порождению тьмы, похоже, никакого вреда не нанес. Сам же пёс немедленно вонзил страшные зубы в ногу Пакувия, выше защищающего голень кожаного поножа-окреи, и тут же, широко расставив лапы, дёрнул всем телом, заставляя орущего от боли человека рухнуть на пол. Второй пёс, не теряя ни единого мига, прыгнул – и вонзил зубы в горло лежащего Пакувия, не успевшего поднять для защиты ни щит, ни клинок. Третий же пёс – тот, что стоял прямо на пути отряда – бросился на Вибия, открывая пасть уже в прыжке.

Вибий не успевал выхватить меч – для этого ему надо было сначала отбросить факел. Сам не осознавая, что делает, воин встретил пса тем, что было – направил факел в раскрытую пасть тем же движением, каким направил бы клинок. Казалось бы, огонь факела не может причинить вреда тварям с огненными пастями – но пёс, наткнувшись на зажженное под открытым небом пламя, издал нечто вроде короткого визга и отпрянул назад.

– Они боятся огня! – выкрикнул Вибий, и Требий тут же выставил факел вперед, направляя его на псов, только что расправившихся с Пакувием, а сам медленно начал пятиться к выходу из пещерного зала. Его примеру последовал и Вибий.

Воины медленно продвигались назад, держа боевые стойки. Закрываясь щитами, оба италика делали выпады факелами, целясь в морды подземных псов – скалящихся, рычащих, но пламени явно опасающихся.

До спасительной арки, за которой зал сменялся проходом, оставалось всего полтора десятка шагов. Все попытки псов обойти солдат, пройдя между ними и стеной, оказались тщетны: воины успевали отогнать подземных отродий назад, и зайти за спину, отрезав путь наружу, у слуг Гекаты не получалось.

До того момента, как в глубине зала не зажглись еще два огонька.

В освещенный факелами участок вышел четвёртый пёс. Размером он не уступал своим собратьям, но вот вид его был еще более устрашающим. Италики с ужасом поняли, что на спине пса растут... крылья. Перепончатые, как у летучей мыши. Чудовище взяло разбег, раскрыло крылья – и перемахнуло через головы воинов, отрезав им путь от спасительного выхода.

– Спина к спине! – заорал Требий, но было уже поздно.

Все три пса, стоящие перед воинами, бросились на Требия одновременно. Тот взмахнул факелом, но одна из тварей, извернувшись, сумела ухватить зубами его запястье, тут же резко дернув башкой, отрывая кисть. От боли Требий не удержался на ногах – рухнул на колени, отпуская щит и зажимая левой рукой жуткую кровоточащую рану. Стоявший прямо перед ним пёс немедленно вцепился солдату в горло.

Четыре пса, скалясь и рыча, зажали Вибия у стены, и воин со всей ясностью понимал, что его сердце отмеряет последние удары...

***

Галлы шли, пересмеиваясь и обмениваясь шутками и похвальбами на своём языке, никогда раньше не звучавшем под этими сводами. Грозные воители альпийских предгорий не боялись ничего. Чужеземная богиня о трех парах сисек? Чего тут бояться? Свита этой самой Хэка... или как-её-там из грозных подземных чудищ? Ха! Да кельтские песни пестрят героями, победившими чудищ, при виде которых сердца каких-нибудь италиков станут трепетать, как зайцы в силке. Любой кельтский воин не боится чудища, а жаждет встречи с ним – пусть порождение ночи испытает на своей шкуре галльскую сталь! А коль сталь не берет – галльский кулак лишит чудище зубов, и пусть оно тогда пробует зацеловать героя насмерть!

Один пустой зал. Второй. Третий. Всё дальше и глубже в пещеру – да что ж она, до самого моря под землей идёт?

Четвёртый зал встретил их блеском отсветов пламени факелов. Отсветов на серебре и золоте.

Целая гора монет – разной формы, разной потёртости, с разными рисунками – просто лежала на полу пещеры. Там были и давно знакомые римские сестерции, и уже виденные греческие драхмы, и огромное количество монет, которых ранее галлы не встречали – с какими-то птицами, с головами в странных шапках, с непонятными символами...

– Да мы не унесем столько! – почему-то именно это воскликнул Кинген, увидев эту гору.

Впрочем, только Кинген, кажется, не потерял от увиденного дар речи. Калатос и Беллос просто стояли с открытыми ртами.

– Мы не унесем, – сказал наконец Калатос, утирая рукавом покрытый потом лоб, – поэтому давайте позовём остальных. Нам троим и не унести столько, и домой не доставить, а с ними у нас всё получится.

Калатос и Кинген согласно кивнули.

– Эй! – заорал, развернувшись к проходу, Кинген на латыни, – commilitiones! Найдено золото здесь есть! Сюда идите!

Ни ответа, ни звуков шагов. Подождав пару минут и не услышав ничего, Калатос сказал:

– Придётся возвращаться за ними, – он махнул рукой в сторону предыдущего зала.

– Я пойду, – вызвался Беллос, загребая свободной от факела рукой пригоршню монет и ссыпая их в поясную суму, – покажу, что мы нашли.

Калатос кивнул, и Беллос отправился назад, в проход, по которому попал сюда.

Едва его шаги стихли вдали, Кинген и Калатос и сами запустили руки в гору монет.

– Золото, – радостно пыхтел Кинген, – коров целое стадо куплю, остальное – в рост давать буду...

– Эй, славные воины, – раздался вдруг женский голос.

Галлы резко обернулись на звук.

Из тьмы зала показалась нечеткая фигура, через пару шагов вышедшая на свет факелов.

Более красивой женщины ни молодой Кинген, ни старый Калатос никогда не видели. Широкие бедра, узкая талия, высокая грудь, почти не скрываемая легкой тканью короткого хитона. Черные, как смоль, волосы тяжелыми волнами падали на плечи. Огромные темные глаза светились желанием – весьма недвусмысленным.

– Вот это я понимаю – добыча! – усмехнулся Кинген, делая шаг навстречу гостье. – Иди сюда, красавица! Ох, и скучно тебе, наверное, без мужиков тут! Ты же жрица, да?

– Стой! – Калатос схватил соратника сзади за плечо, – ты что, не понимаешь, кто это?

– Баба это, – фыркнул Кинген, – красивая. Явно по ласке здесь скучает.

– Дурак! – воскликнул Калатос. – Совсем голову потерял? Она же по-нашему говорит, по-кельтски!

Кинген сглотнул, осознав вдруг эту странность.

– Так, наверное, рабыня из наших... – неуверенно сказал он.

– Да ты посмотри на нее внимательно! – выкрикнул Калатос. – Ты хоть одну такую бабу в наших землях видел? Темноволосую и темноглазую?

– Ой, славные воины, – махнула рукой девушка, – что вы ссоритесь? Я ведь просто... скучаю по ласке, – с этими словами, произнесенными томно и нежно, девушка вынула заколку плечевой фибулы, позволяя хитону упасть с левого плеча.

Кинген дернул рукой, высвобождая ее из хвата Калатоса, и подошел к девушке.

– Ох, красавица, – он протянул руку к фибуле на правом плече ее хитона, – дай, я посмотрю на твою красоту... Мы ведь в походе уже полгода, знаешь...

– Смотри, – улыбнулась девушка, – смотри и бери, что заслужил, славный Кинген.

Калатос сжал зубы и рукоятку меча, но Кинген этого не видел. Он шагнул к девушке, и та, сделав шаг навстречу, обняла его. Ее губы коснулись его шеи у самого уха, а затем прошептали:

– Славный Кинген сын Луерна из народа ценоманов...

– Откуда ты... – начал было Кинген, но закончить не успел.

Кинген не видел, как изменилось лицо девушки, превратившись из прекрасного в нечеловеческое. Длинные, конусообразные зубы, как у змеи, вдруг показались из ее раскрытого рта – и тут же впились в шею галла, вырывая кожу и жилы. Фонтан крови хлестнул на даймоническую морду, делая ее вид в свете факелов диким и ужасающим.

– Ах ты, сука подгорная! – выкрикнул Калатос, бросая факел между собой и даймоницей, мигом выхватывая меч, перебрасывая с плеча щит и бросаясь вперед, – Тар-р-р-ранис!!! (11)

Существо, в котором знакомый со свитой Гекаты человек опознал бы жуткую ламию, закрылось телом Кингена, как щитом. Ее ноги вдруг срослись вместе, чудовищно удлинились – и, когда Калатос подбежал с занесенным для удара мечом, его встретил удар черного змеиного хвоста толщиной с сосновый ствол, немедленно отправивший галла на пол.

– Вкус-с-сное мяс-со, – ламия, шурша чешуйками змеиного хвоста, медленно подползала к лежащему и стонущему от боли в переломанных костях галлу, – вкус-сное, крас-сное...

Калатос попытался поднять руку с мечом. У него даже почти получилось – он сумел оторвать ставший вдруг тяжеленным меч от пола и приподнять его, направив клинок в сторону приближающегося чудища.

Ламия остановилась. Ее змеиный хвост втянулся внутрь себя, снова став двумя ногами. Почти невидимая – факел остался позади нее – она плавно приблизилась к лежащему воину и брезгливо откинула изящной ножкой меч вместе с держащей его рукой в сторону. Стремительно иссякающих сил Калатоса не хватило, чтобы противостоять этому.

– Не бойс-с-ся, мяс-с-со, – она хихикнула и облизнула губы раздвоенным языком, – я не убью тебя.

Ламия замолчала, наблюдая за удивлением, появляющимся на лице Калатоса.

– Я не убью тебя прямо с-сейчас-с-с, – улыбнулась, обнажая зубы-конусы, тварь ночи, – я начну ес-с-сть тебя живым. Так... з-з-з-забавней.

Быстро шедший по коридору Беллос обернулся еще на крике «Таранис!». Не раздумывая, он повернул назад – и помчался в зал с золотой горой, чтобы помочь своим. Меч он вытащил на ходу, а щит на ремне перебросил так, чтобы взять его в руку можно было в любой момент. Вот первый поворот, знакомый зал, выход из него, второй поворот, третий... Стоп. Не было тут третьего поворота раньше – это галл помнил точно. Значит, в предыдущем зале он свернул не туда, не заметив нужный проход. Беллос развернулся и пошел назад. Он шел минуту, но нужный зал всё никак не появлялся. Что за злой морок?

Галл тяжко вздохнул. Чудища и чужеземные боги не страшны. Страшно – это вот так заблудиться, заплутать в подземных проходах, даже не представляя, куда идти – а где-то рядом, всего за парой-тройкой поворотов, ждут твоей помощи друзья. Ждут – и могут не дождаться. Вот это – страшно. Что ж, надо искать... Кинген – сильный воин. Калатос – умелый боец. Они отобьются от любого врага, но меч Беллоса лишним не будет.

Так... Вот вроде знакомый коридор. Если это тот, который идёт прямо в зал с горой монет – то Беллосу направо. Но если это тот, в который по ошибке галл свернул во втором зале – то налево. Вспоминаем, что за коридор...

Вроде направо. Или налево? Ладно, надо пробовать хоть куда-то. Направо.

За спиной Беллоса раздался странный звук – что-то, напоминающее шипение. Беллос развернулся.

Последнее, что он увидел в свете своего факела – как к нему приближается нечто вроде огромного копья. А из темноты, откуда вылетело это копье, смотрит на него девичье лицо. И улыбается, показывая конические зубы.

А затем змеиный хвост вошел в грудь Беллоса и вышел из его спины, выворотив наружу обломки рёбер.

***

Едва Марций и Статий вступили под своды выбранного декурионом – центрального – прохода, их будто накрыла тревожная тишина. Та самая, что заставляет сосредоточиться в ожидании опасности, изготовиться к бою, сжаться, как зверь перед прыжком.

– Командир, – произнес Статий, – у меня сейчас чувство, что мы идем в ловушку.

Марций кивнул, хотя его собеседник не мог этого видеть.

– Чувствую то же самое, – сказал декурион, – давай-ка щиты сразу на руку, и меч из ножен вынь. Факел я понесу. Если что – я и факелом в лицо врага угощу.

Декурион пошел впереди, италик – сразу за его спиной. Тревога Марция начала утихать – надёжный товарищ за спиной, крепкий щит перед собой, свет пламени факела, разгоняющий подземный мрак... Пройдя коридор длинной шагов в тридцать, оба воина оказались в небольшом круглом зале, пол которого отчего-то был не каменным, а песчаным.

– Гляди, – Марций пошевелил песок подошвой калиги, – песок. Как на арене. Откуда он тут?

Декурион обернулся, чтобы посмотреть на Статия, но того отчего-то рядом не оказалось.

– Статий! – позвал римлянин, полагая, что италик отчего-то задержался в коридоре.

Позади Марция раздался злобный рык. Так, наверное, мог бы рычать лев... но голос был слишком человеческим, хотя и незнакомым декуриону.

Марций быстро обернулся. Перед ним стоял... римлянин сразу понял, что это – враг. Нет, он не был одет в хитон с рукавами, украшенный вышитыми узорами, как носили фригийцы. Нет, он не носил фригийского колпака с согнутым вперед верхом. Он вообще больше походил на греческого героя, какими нынешние греки изображали их на вазах. Тело загадочного бойца сплошь состояло из крупных, тугих мышц – как у атлетов. Из всей одежды на воине был лишь широкий кожаный пояс, из-под которого свисал лоскут ткани, закрывающий чресла. Воин держал небольшой круглый щит – судя по отблескам, медный. Медным был и шлем – древний, каких давно уже не носили, закрывающий лицо, с узкими прорезями глазниц-визоров. И в этих прорезях... горели два алых огонька. Не человек.

«Да это же тот самый воин из свиты Гекаты, как его... корибант!» – вспомнил Марций слова Севта, – «Что ж, посмотрим, каков ты в деле, даймон...»

Спата с лязгом вышла из ножен. Декурион принял стойку – правильную, выверенную, составившую бы честь даже опытному гладиатору. Левую ногу вперед и согнуть в колене, правую чуть отставить назад, щит-парма закрывает тело от колена до подбородка, спата в правой руке отведена для быстрого удара, готового сменить направление в любой момент – Марций по праву гордился своим умением работать мечом. Как назло, Статий куда-то делся – декурион, следя за движениями внезапно возникшего врага, упустил соратника из виду. «Надеюсь, ему не придется со своим корибантом биться», – подумал Марций, – «В умении Статия сражаться пешим я не уверен». Без Статия, однако, бой с корибантом терял часть смысла – превращался просто в необходимость. Нет свидетелей победы – нет чести, нет виртуса (12). Оставалась лишь надежда, что Статий где-то рядом и видит бой Марция с этим даймоном.

Корибант извлек из ножен свой меч – декурион был удивлен, увидев, что это спата. «Никогда бы не подумал, что у фригийских даймонов такие же клинки, как у нас и кельтов», – фыркнул про себя Марций и нанес первый удар – над щитом корибанта, направив клинок в не закрытую шлемом часть шеи врага.

Корибант оказался неожиданно – или, напротив, весьма ожидаемо – хорошим бойцом. Он отражал умелые удары декуриона, которые Марций наносил без перерыва, без устали и потери темпа, уже минуту – причем отражал и щитом, и, что поразило декуриона – клинком. Марций считал парирование клинком искусством, доступным лишь самым умелым бойцам, гордился таким умением, и не ожидал, что его даймонический соперник так умеет. Корибант и сам переходил в короткие, свирепые атаки – но Марцию отчего-то казалось, что даймон не столько старается поразить его мечом, сколько дразнит, манит, вынуждает либо открыться, либо потратить силы.

Через минуту напряженного боя, показавшуюся декуриону часом, Марций начал уставать. Руки начинали наливаться свинцовой тяжестью, пока – в горячке схватки – едва заметной, но постоянно растущей. Декурион понимал, что еще столько же он может и не продержаться, тем более, что его соперник не показывал никаких признаков усталости – грудь даймона по-прежнему вздымалась в ровном ритме дыхания, а движения его оставались четкими и выверенными. Корибант даже что-то кричал ему – но слов странного наречия, каким изъяснялся воин из тьмы, было не разобрать. «То ли проклинает, то ли призывает своих», – решил Марций, когда услышал звуки, издаваемые даймоном.

Схватку следовало закончить как можно скорее, иначе корибант, несомненно, измотает римлянина и прикончит его, уже обессиленного. А так как это корибант, даймон из свиты Гекаты – то не просто прикончит, а принесет в жертву своей хозяйке. То есть попадет Марций после смерти не в Элизий, а в соседнюю пещеру, где из него, скорее всего, такого же даймона-корибанта и сделают... это если еще повезет. И будет тогда Марций вечно сидеть в подземной тьме, ожидая, пока какой-нибудь бедолага не польстится на золото святилища...

«Ну уж нет», – ярость начала прорастать сквозь усталость декуриона, – «Уши собачьи тебе, а не мою душу, мерзость подземная...».

Ярость придала сил. Мгновения вдруг потекли медленно и неспешно, и так же медленно двигался даймон. Вот он отводит меч назад, вот он выставляет щит прямо перед собой... Что ж, время честных приемов прошло. Это бой не за виртус, а за жизнь и душу.

Марций резко и быстро взмахнул мечом, вынуждая противника чуть приподнять щит, чтобы встретить клинок кромкой. Едва щит даймона закрыл своему хозяину обзор – Марций тут же, собрав все силы, пнул в этот щит обутой в тяжелую кавалерийскую калигу ногой, стараясь попасть прямо в умбон. От этого удара корпус даймона понесло назад, и он, пытаясь сохранить равновесие, развёл руки, открываясь для удара Марция.

Меч сейчас был бесполезен – слишком далеко был отведен вправо, и от его удара корибант успел бы закрыться щитом. Зато был щит. И не было зрителей, способных упрекнуть Марция в бесчестном ударе. Декурион резко, оттолкнувшись левой ногой так, будто собирался прыгнуть, развернул корпус вправо, этим же движением посылая вперед левую руку со щитом... и, как рассчитывал, угодил обитой сталью кромкой щита-пармы в маску вражьего шлема, тут же слетевшего с головы даймона. Даймон откинул голову назад, еще больше открывая корпус – и декурион тут же рубанул мечом, располосовывая грудь и живот врага от ключицы до бедра.

Тело даймона тут же рухнуло на пол, обильно заливая его кровью.

– Аве Рома! – заорал от избытка чувств Марций. – Аве Марс Виктор! Марти гратиас, вици!

Декурион даже не сдержался, и поставил обутую в калигу ногу на труп поверженного врага – жест, достойный гладиатора, но не солдата. На миг декуриону показалось, что тело под его ногой шевельнулось – и он наклонился, пытаясь понять, дышит ли поверженный враг и стоит ли даровать ему добивающий удар.

Света лежащего факела не хватало, чтобы рассмотреть лицо даймона, и Марций, убрав в ножны меч, поднял факел, приблизив его к тому, что хотел рассмотреть.

И застыл в ужасе. Факел и щит выпали из его рук.

Под ногой декуриона лежало мертвое человеческое тело. Тело Статия, разрубленное мечом Марция прямо через кожаную лорику.

– Ста-атий! – заорал Марций, падая на колени и хлеща старого товарища по начавшим бледнеть щекам. – Статий, очнись! Статий!

Марций, задрав голову вверх, к потолку пещеры, страшно, по-волчьи, завыл, впившись ногтями в собственное лицо.

– Боги, за что?! – выкрикнул он.

– Не слышат тебя боги, – раздался за его спиной мелодичный, низкий женский голос, – нет здесь иных богов, кроме меня, Марций.

Декурион резко обернулся.

Ничего. Тьма и пустота.

– Да, Марк Марций, – хохотнула невидимая собеседница, – ты убил своего соратника и друга. Ведь он был другом тебе, Марк Марций. Ты не называл его так, но всегда знал...

– Прекрати! – заорал декурион, зажимая уши. – Заткни свою пасть, ночное порождение! Прекрати!

– Не прекращу, – раздалось теперь, кажется, в голове декуриона – уши его были по-прежнему зажаты, – ты убил друга, думая, что это даймон. Но ты сам даймон – только даймон может убить друга и хвалиться этим перед богами, даже если боги его не слышат...

– Пре-кра-ти!!! – уже не слыша даже себя, завыл Марций.

– Что, добавил себе виртуса? – издевательски хохотнул голос. – Ой, ты же его потерял! Весь свой виртус потерял декурион Марк Марций, убив друга и сослуживца!

Заорав во всё горло, дабы заглушить этот голос, Марций вскочил на ноги и побежал, не разбирая дороги и задевая стены. Потеряв направление, он бежал не к выходу, а в глубину пещеры. Всё его сознание было напитано сейчас лишь нежным, переливающимся, будто серебряные колокольчики, голосом:

– Марк, ты же римлянин! Пришел сюда обрести сокровища? Твои настоящие сокровища – это виртус и дружба, Марк. И ты их...

Марций, взявший слишком сильный разбег, не видел ничего перед собой. Его голова встретилась с каменным выступом – и наступила спасительная тьма.

***

Поздним утром, когда солнце уже забралось выше восточного хребта и осветило рощицу у пещеры, а из святилища так никто и не вышел, Севт сам направился под тёмные своды. Пытавшемуся было остановить его Наромеру фракиец просто показал на солнце – Геката не имеет всей власти, пока сияющая колесница не завершит дневной бег. Германец остался снаружи, и ждать ему пришлось, покуда солнце не перевалило за полуденную черту. Только тогда фракиец вышел на свет, волоча на себе едва дышащего Марция.

– Другие? – спросил Наромер.

– Мертвы, – Севт аккуратно положил командира в тени дерева, – только декурион выжил, и то – ранен в голову.

– Золото? – Наромер чуть склонил набок голову.

– Нет там никакого золота, – поморщился Севт, – только трупы наших... И груда каких-то старых черепков в одном из залов.

______

1) Публий Лициний Красс Марциан – консул 131 г. до н.э. Попытался подавить восстание Аристоника, однако потерпел поражение в битве при Левках и погиб.

2) Так как в это время легионы набирали не как постоянную воинскую часть, а для решения конкретной задачи, солдат при каждом наборе мог попадать к разным командирам. Римляне пытались сохранить командную преемственность при наборе легиона, но до Мария это получалось не всегда.

3) Италики-соции – представители союзных Риму общин из италийских племен (умбры, оски, самниты и т.д.). К описываемому периоду уже сильно латинизировались.

4) Марс Градивус (Mars Gradivus), Марс Шествующий – эпитет Марса как покровителя командиров.

5) Синтаксис кельтских языков таков, что римлянину (как и современному носителю русского языка) при разговоре с кельтом будет казаться, что тот постоянно излагает мысли в пассивном залоге, что звучит очень непривычно.

6) Во всяком случае, к 130 г. до н.э. римляне италиков варварами уже точно не считали.

7) В описываемый период культ Гекаты в Риме распространен не был, и простым квиритам имя этой богини не говорило ничего. Лишь глубоко образованные люди Рима, к которым плебей Марций явно не относится, знали о Гекате из греческих мифов.

8) Марций намекает на разграбление галлами Дельфийского святилища в 279 г. до н.э. Этот исторический факт был очень хорошо известен римлянам и отчасти влиял на их восприятие галлов как нации. О том, что за разграбление этого святилища галлов постигло то, что однозначно трактовалось как прямая божественная кара – галльский отряд, разграбивший Дельфы, попал одновременно под землетрясение, камнепад и буквально «молниевый дождь» – Марций предпочел не вспоминать.

9) До реформ Мария еще четверть века, и солдаты призываются только на период кампании. После войны они возвращаются не в лагерь легиона, а к себе домой, и туда же (а не в легионную кассу) несут добычу.

10) Соратники (commilitоnes) – обычное обращение легионеров друг к другу.

11) Таранис – галльский бог грома и войны. Известен германцам как Донар и скандинавам как Тор. Его имя было боевым кличем галлов.

12) Виртус – римский термин, соответствующий понятиям чести и доблести.