Фризер

ФРИЗЕР

Понедельник. 6:30 утра. Сработал будильник. Голова ужасно болела. Было холодно. Выпил кофе. Скурил сигарету. Раковина, умывание, одежда. 7:00, улица.

Идти на работу не хотелось. Брал озноб, холод скручивал тело. Посмотрел в график. Менеджер смены — Олеся. А это значило, что день должен был пройти спокойно.

Начался он в раздевалке, затем снова кофе и сигарета. Принятие смены у другого сотрудника. Проверка лотков под булочки, соуса под столом, даты на салатах, заполненность холодильника, проверка зоны напитков. Следующий этап — пополнение.

Ресторан фастфуда разделялся на 8 зон:

1. Патио.

2. Зал для посетителей.

3. Касса, зона выдачи и сборки продуктов.

4. Кухня — готовка продукции.

5. Коридор для персонала, где лежали все вещи для уборки туалетов.

6. Кабинет с наличкой из касс.

7. Кабинет менеджеров.

8. Один малый фризер, большой фризер, сухой склад и компактор.

За 8 зон я и отвечал. Без пополнения сотрудники не смогут готовить и выдавать заказы. Без пополнения ресторан не сможет работать. Я — главное звено цепи. Я — главная часть цепочки. Должен терпеть. Должен работать.

Директриса в видео для мотивации всегда говорит:

— Мы семья. По отдельности мы никто.

Правда, в реальности она кричит:

— Живо за работу, твари!

Но я должен продолжать трудиться...

В 8:30 я начинаю активно пополнять. Но время тянется как цепочка муравьев: копия за копией, пятно за пятном, действие за действием, цикл за циклом, колонна за колонной. Никаких надежд. Никаких стремлений.

Я хватаю металлический крюк и тащу паллеты с булочками за собой. Гора влачится за мной. Пизанская башня. Она шевелится, как и люди вокруг. Бургеры плывут по конвейерной ленте. Запах пота и пригоревшего масла отравляет ноздри. Куски салата падают на пол. Один из работников поднимает их и засовывает назад в бургер, заворачивает упаковку, отправляет на выдачу.

Спустя пару минут, когда я разложил булочки по таймерам в нужной последовательности, соблюдая ротацию, я выхожу покурить и наблюдаю через окно, как парень с радостью ест тот самый бургер с грязным салатом. На лице его улыбка, и он доволен. С радостью он набивает брюхо этой мерзостью.

От этой картины меня отвлекает Олеся:

— Твой перерыв окончен, приятель. У нас нет картошки и наггетсов.

Я бросаю недокуренную сигарету и бегу во фризер. Достаю пакеты картошки, наггетсы и бегу с ними на кухню, пополняю холодильники. И так раз за разом, пока темп не ускоряется, пока менеджер Олеся не превращается в нетерпеливого монстра. Она жирная, и когда от злобы и неуспевания у нее краснеет лицо, кажется, она жиреет еще сильнее, словно лопнет, словно хочет этого. Она напоминает мне миссис Пафф из «Спанч Боба». Как рыба-ёж, она вздувается, а после начинает орать:

— Быстрее! Ты что, тупой? Все вылетело!

Я набираю темп. Во мне отражается ярость, унижение, ненависть. Оно таится во мне, как ленточные черви. От меня несет потом. Вся футболка пропитана им. А лампочка у фризера к концу дня ломается и начинает мерцать, издавая ужасающий роботизированный писк. Она словно читает адскую мантру, которая повторяется раз за разом в безумном, оккультном бреду рабской каторги.

Полы скользкие, и я летаю по ним, как пингвин. Силуэты людей, как призраки, проносятся мимо меня. Их жизней не существует, они словно часть ресторана, часть экосистемы. Они вросли в его действия, как и я, как и Олеся.

Когда я в панике лечу на напитки, чтобы залить сок, я поскальзываюсь на масле у фритюра, а она, выпячивая тройной подбородок, словно свинья, похрюкивая, смеется:

— Нет, ну вы посмотрите на эту тварь! Какой-то ты неуклюжий! Давай быстрее!

— Прости... — пытаюсь извиниться я, но все продолжают смеяться.

Я хмурю брови и отвлекаюсь на работу. Пока я заливаю сок, Олеся продолжает ржать и обсуждать с работниками меня:

— Он всегда такой был, девочки. Три года тут работает и как неуклюжий пёс, вечно пытается услужить, но мозгов не хватает, чтобы сделать всё как надо. Потерянный сотрудник.

«Три года...» — думаю я. «И вправду... Три долбаных года я терпел это. Три сранных года она унижала меня. А мои глаза испортились от света флуоресцентных ламп. Мои руки испещрены ожогами от масла и гриля. У меня варикоз, и волосы, пахнущие гарью, запахом, который не отмывается. Мои деньги — это их деньги. Моё время — это их время.» Всё замирает.

Я словно по-новому смотрю на свою жизнь. Как крыса в клетке, я носился по этой кухне, вытирал эти столы, мыл туалеты, собирал обосранные бумажки с пола, контактировал с отходами жизнедеятельности. А эта сука лишь толстела все эти годы, а я словно потерял что-то ценное. Возможно, душу. Достоинство. Свободу. Слился со средой. Стал частью механизма, их рабом, функцией.

Эти мысли кружатся во мне. Я пытаюсь их поймать, словно светлячков в сачок, но они вихрем загибаются в спираль и, словно поедая сами себя, как Уроборос, уменьшаются, превращаясь в точку, в одну-единственную эмоцию, в невыносимую, разжигающую душу ненависть.

— Поменяй масло, сука! — кричит свинячьим визгом эта толстая тварь.

Я выбегаю в коридор к фризеру и достаю бочки для слива масла. А потом этот мерцающий свет словно вводит меня в транс. Я вижу вспышки ада, скотобойни, стоки борделей, щели трупов, словно стухшие бургеры, и мои обугленные руки трясутся.

Я представляю, как Олесина голова насаживается на крюк в гримасе ужаса. Я отрезал бы ей её грудь и заставил бы всё это съесть.

Свет мерцает, а вспышки адской расправы не исчезают. Пока в зале не оказывается её туша.

— Я долго буду ждать! Карманы слей! Мы не можем начать готовить котлеты в жиру и грязи! Освободи карманы, затупок!

— Да, Олесь, прости... там просто что-то во фризере…

— Что там?!

— Течёт и тает... Вся картошка превратилась в мокрую бумагу.

— Что?! Ты идиот?! Ты не мог ещё сто лет назад мне об этом сказать?! Блядский, сукин сын!!

Её жир проваливается в дверь холодильника и скрывается за шторками. Я хватаю крюк и, пряча его за спиной, иду за ней.

Свинячья жопа движется к концу холодильника, обходя коробки, словно в бесконечном лабиринте холодного ада. И когда она достаёт картошку — твёрдую и замороженную, как айсберг, — она оборачивается. Её лицо красное, как задница макаки. Кажется, будто ее голова, сейчас лопнет в крике. И как только она издаёт первый писк, я вытаскиваю из-за спины крюк и бью ей прямо в череп. Крюк вонзается ей в голову, пробивая мозг. Её челюсть сразу же отвисает, а глаза словно сползают к носу. Будто робота отключили от питания. Её тело падает с грохотом слона, накачанного транквилизаторами.

Я в панике хватаю её за руки, но у меня не получается её сдвинуть. Сердце колотится. Обугленные, кровавые руки отдаются в пляс адской паники.

Я хватаю коробки и начинаю обстраивать вокруг неё стены. И когда её тело полностью исчезает за коробками с картошкой, я хватаю бочку с маслом и выбегаю к грилям, предварительно протерев руки об грязные фартуки, стоящие у входа на кухню рядом со стиральной машинкой.

Через какое-то время директриса, работа которой заканчивается в шесть, выходит из кабинета. Она долго смотрит на мерцание лампочки, а после поворачивается к выходу, где я мою пол.

— А ты... Как там тебя? Да неважно вообще. Где Олеся?

— У неё заболел живот, она убежала в туалет.

— Фу-уу... — произносит директриса и, хватая свою сумочку, постукивая каблуками, уходит, сморщив нос.

Когда смена заканчивается, я закрываю фризер на ключ и ухожу домой, думая, что же мне дальше делать.

Вторник. 8:00. Я стою на улице и затягиваюсь сигаретным дымом. Страх пульсирует во мне, словно рой комаров, летающих у пруда. В голове — лишь пятна крови и расколотый череп Олеси.

Делаю мелкие шаги в рыгальню. Перед входом вижу, как мужчина выбрасывает едва надкусанный бургер в урну. Этот бургер такой же жирный, как Олеся, и у него так же надкусана верхняя часть.

Её тело валится перед моими глазами вновь и вновь.

Я, подобно вспышке стробоскопа, прохожу через вонь туалета и забредаю в раздевалку. Медленно переодеваюсь в робу рабской каторги. После иду во фризер.

Перед дверью смотрю на мерцание лампы. На её молитвенный, роботизированный крик. Словно псалмы бормочет она. Мне с трудом удаётся понять, что же она пытается сказать.

Напрягаю слух и в безумном шёпоте слышу её мольбы:

— Убей их,

убей их,

убей их всех...

ВСЕХ УБЕЙ!

Убей! Убей! Убей! Убей! Убей!

Я трясу головой, она словно начинает кружиться. Отворяю фризер и иду проверить, всё ли на месте. Холод приводит меня в чувство. У стены из коробок с картошкой я наконец готов действовать.

Снимаю три коробки и заглядываю за стену. Заледеневшая туша лежит, скорчившись, отдавая фиолетовым цветом и чёрными сгустками крови. Пятна покрывают всю её одежду. Чувствую лёгкий приступ тошноты и закладываю коробки назад.

Когда выбираюсь из ледяного гроба Олеси, хватаюсь за крюк и приступаю к работе. Тащу за собой лотки с замороженными булочками, а менеджер Валя перегораживает мне проход. Поднимаю на неё голову. Она улыбается, а после произносит:

— Почему твоя футболка в таких ужасных жирных пятнах? Ты что, бомжара какой-то? У тебя нет стиральной машинки?

— Есть, но я...

— Но ты слишком ленив, чтобы сделать с этим хоть что-то, верно? Как...

— Нет, я...

— Убожество. Как я вас ненавижу. Ты в курсе, что у тебя непаханое поле работы? А ты так медленно тянешь эту башню. У нас нет котлет, сока, аппараты с мороженым вылетели, и где, скажи, бога ради, таймеры?

— Моя работа началась всего десять минут назад.

— Да мне насрать! Шевели жопой, пока я не нашла тебе замену!

Её худое, прыщавое тело растворяется в едком дыму кухни. Меня трясёт. С трудом заставляю себя протащить башню к нужному месту. А после хватаюсь за крюк, как за распятие, чтобы спастись, и обнимаю его.

Выхожу из кухни и натыкаюсь на неё у кабинета для инкассации. Эта сука смотрит на меня глазами, полными ярости.

— Какого хуя ты стоишь?!

— Там... фризер подтекает. Кажется, мы очень скоро лишимся продукции, если не вызовем техников. Там уже приличная лужа в конце стены.

— И какого ебаного пидора ты мне говоришь это только сейчас?! Сраный пёс!!!

Она в истерике проскальзывает к двери и, отворив её, забегает внутрь. Я медленно захожу за ней, закрывая дверь.

Лёд хрустит под ногами, словно череп Олеси. Сжимаю крюк за спиной. И когда она подходит к стене из картошки, я уже весь пылаю от желания.

— Ну и где?! И почему тут так много коробок с картошкой? Не припомню, чтобы столько заказывали...

— А эта стена, за ней ничего нет.

— Что?!

— Как и в твоей голове, там пусто. Не считая дохлого тела Олеси... и твоего.

— Что ты нес...ё

ш...

Её слова обрываются, когда крюк вонзается ей в череп.

Глаза начинают дёргаться вместе с телом. Кровь водопадом стекает изо рта. Она падает, так и не осознав свой ужас, свою личность, своё гниение. Я лупу эту суку крюком по всему телу, оставляя дыры, кровавые кратеры, словно прогнившую землю, настигнутую полчищами метеоритов. Переворачиваю её на спину и, достав свой член, начинаю ссать ей в рот. Моя моча пузырится и сливается с её кровью.

— Ну и кто теперь грязный, дохлая ты дырка?!

Приходя в себя от ярости, быстро начинаю разбирать стенку, а после затаскиваю её туда, кладя за тушей Олеси.

Вытираю крюк о её белую рубашку и выбираюсь из фризера. Проверяю руки — не заляпаны ли они кровью. Вроде бы всё чисто. И я даже чувствую некоторое спокойствие. Но в этот же момент выходит директриса и, увидев замершего меня, в недоумении смотрит.

— С тобой всё в порядке, пёс?

— Да, всё хорошо.

— Тогда какого хуя ты стоишь?! Пиздуй работать!

Я резко подрываюсь и в суете начинаю хватать паллеты с булками.

— Погоди... — говорит она, загадочно глядя мне в лицо.

— Да? — поворачиваюсь я к ней полный страха.

— Что это? — показывает она пальцем на мой висок.

Провожу по нему рукой и вижу мазок крови.

— А-а... это кетчуп. — вру я и, слегка посмеиваясь, облизываю палец.

— Пиздуй работать и не смей жрать, пока всё не сделаешь. Ты меня понял?!

Я нервно киваю, а она что-то продолжает мне злобно шептать. Хватает меня за футболку. Но весь её злобный шёпот, её огненное дыхание перекрывает писк лампы.

— Убей,

убей,

убей эту суку!!!!

УБЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙ!!!

— Послушайте, там фризер... с ним что-то не так. Он протекает. Картошка уже похожа на кусок мокрой туалетной бумаги. Я сказал Вале, она пошла позвонить технику, но уже минут двадцать её нет.

Лицо директрисы меняется с ярости на беспокойство. Она в замешательстве открывает фризер. И я захожу за ней...

Среда. День начинается так же... Индустриальный дым спиралью окутывает мою шею и душит, не давая возможности почувствовать мороз на улице. Я кашляю и, пробираясь через метель, добираюсь до фастфуда.

Переодевшись и проверив фризер, стучусь в кабинет директора. Какое-то время ничего не происходит, а потом появляется новый хрен. Я читаю надпись на бейджике: «Влад».

— Чего тебе, щенок?

— А директор на месте? Я хотел ему про фризер рассказать.

— Нет, она пропала вчера, так и не явилась домой.

— Какой ужас.

— Я сегодня вместо неё. А ты, в курсе, что уже десять минут как началась твоя работа? Выродок! А ты по-прежнему не достал размораживаться булочки!

Свет начинает мерцать и пищать…………………………

……— Смерть,

смерть,

смерть!

Шестьсот

шестьдесят

шесть

тел,

подай к столу!

Прошу! Прошу! Порушу!

— Да я бы с радостью, но фризер, понимаете ли, он размораживается. Что-то случилось у вентиляторов в конце холодильника. Картошка уже вся тает, как ведьмы. Вам надо взглянуть и вызвать кого-нибудь.

— Сука, ну почему это всё сваливается на меня сейчас.

«Наверное, — думаю я, — потому что ты ебучая капиталистическая тварь.»

Он проходит внутрь фризера. Закрыв дверь, я иду за ним. В кармане у меня канцелярский нож. И когда он утыкается в картонную стену, я напрыгиваю на него и перерезаю глотку.

Я рву на нём белую, сраную рубаху и вырезаю на его груди надпись: «Корпоративная свинья!». А после выбираюсь в коридор.

Смена проходит неплохо, ведь начальства нет, а работники, подобно стаду, даже и не замечают отсутствие конвоиров. Они продолжают двигаться так, словно их всё ещё бьют плетью. Они чувствуют взгляды Большого Брата, глаза которого свисают с потолков. Их выученная беспомощность заставляет их кричать: «Нам нужен салат!», «Принеси огурцы!», «Где ты ходишь, пёс?!», «Нам нужны куриные котлетки!». Всё это выводит меня из себя. Ни единой возможности стать свободными. Порабощенные, поглощённые рабством, сросшиеся с рестораном, как полипы, жалкие тараканы.

Ближе к концу смены я медленно вытаскиваю работника за работником из их рабочих мест. Я шепчу им, что во фризере такая ржака, что страшно представить, это надо видеть. Начальник, мол, вышел на перекур, а там просто обоссаться какое веселье. И пара пацанов и одна девушка купились на такой мой треп. И теперь их трупы пополняют коллекцию в ледяном замке душ.

К вечеру я запираю фризер и, прокрадываясь в офис директора, нахожу дубликаты ключей и забираю их. Перед уходом мой взгляд падает на экран с камерами. На долю секунды я смотрю, как копошатся ублюдки у своих рабочих мест. И, выключив свет, ухожу переодеваться.

Четверг. Вялые, серые оболочки у кровавого рассвета тянутся, как работяги. Я наблюдаю за этим, стоя у дверей бургерной и куря сигарету. Обдумываю, кого бы мне убить сегодня.

Внутри я вижу новых людей. Девушка-блондинка с золотым бейджиком «Директор» стоит и общается с какой-то пухлой женщиной, закрасившей дыры от прыщей, горами тоналки, как штукатуркой.

Они обе смотрят на меня. Я молча прохожу в раздевалку.

Переодевшись, быстро забегаю во фризер. И, убедившись, что трупы сложены решёткой друг на друга и так же вздымаются вверх, как я их и оставил, выбегаю наружу. Но дверь открывается раньше, чем я успеваю до неё дотронуться.

На пороге холодильника стоит новая директриса. Я читаю имя: «Любовь». Она молода и смотрит на меня своими серыми глазищами, хлопает ими и улыбается. Я в лёгком замешательстве, в ожидании, что же она мне скажет. Опускаю взгляд на её вырез и слегка застенчиво отвожу глаза. Её груди пышно вздымаются при вздохе, словно два шарика, накачанные гелием, пытающиеся взлететь. Она замечает это и начинает смеяться:

— Ах-ах-ах-ха, убожество. Ты в курсе, что такое можно расценить как домогательство? Извращенец! У тебя вообще яйца есть? — произносит она, а после хватает меня за них. — Я держу твой мир в своих ладонях, псинка. Если ты ещё раз посмотришь мне на грудь, я оторву твои крохотные яички, понимаешь? — Твердит она, а после хватает меня за член. — Ты должен работать, пёсик, — шепчет директор и короткими движениями начинает натирать мой хуй.

Её губы тянутся ко мне. Я закрываю глаза в ужасе, словно вжимаясь в вымышленную стенку позади. У меня начинает вставать. И я, ненавидя себя за это, резко выдаю:

— Тут фризер протекает. Нужно срочно вызвать техника, иначе к концу дня у нас не останется еды.

— Что??? — в ужасе вопрошает она, нахмурив брови дугой.

Оттолкнув меня, она заходит внутрь. Я хватаюсь за крюк и иду за ней, немного продолжая натирать свой член. У стены бью её по затылку. А после накидываюсь на её джинсы. Стягиваю их в дрожи и панике, пытаюсь расстегнуть свой ремень, но краем глаза замечаю открытую дверь фризера.

Подскочив, добегаю до неё и закрываю. Медленно возвращаюсь к лежащему телу с лёгкой кровавой отметиной на темечке. И после запихиваю ей свой хуй. Набирая разгон и готовый кончить, хватаюсь за крюк и начинаю лупить ей по голове. Кровь и остатки её мозга разбрызгиваются в разные стороны, как и моя сперма, заливающая её розовые внутренности.

Вечером мне удаётся заманить во фризер нового менеджера и ещё пару работников. Но стены из картошки стали слишком малы, и пришлось выкладывать коробки ширмой, сокращая размер холодильника на одну треть.

Пятница. У входа в ресторан стоит машина мусоров. Паника подкатывает к горлу, но я перебарываю её, вспоминая, что у меня все ключи, а значит, во фризер не было нужды никому входить.

Проходя в раздевалку, вижу, как в конце коридора беседуют мусор и какой-то новый менеджер.

Краем уха слышу:

— Да я понятия не имею, куда они могли деться. Мы толком не общались.

В ужасе я переодеваюсь и собираюсь закончить эту историю.

Пока мусора шляются по коридорам, я заполняю ресторан так, чтобы у меня было время. И когда синие хряки растворяются, и я убеждаюсь, что машина их уже далеко, в конце дороги, я бегу к менеджеру и заманиваю её в холодильник.

Пока её труп дёргается в потугах, испуская кровавые миазмы плоти, я делаю проход из коробок, чтобы не мучиться и не отодвигать их целый день. Потом затаскиваю её и ухожу за следующими.

У выхода лампа вновь начинает шептать:

— Они все твои,

они все твои,

иди и возьми,

ИДИ И ВОЗЬМИ!!!!

Я вхожу на кухню и забираю по одному каждого, кто готов со мной идти. Кого-то прошу помочь перетащить коробки, кому-то говорю про дохлую замёрзшую крысу, которую обязательно надо видеть. Я делаю так, пока работников не становится по одному человеку на зоне.

Они ничего не замечают. Жалкие рабы плоти. Бургерные люди. Рекламные мозги. Гротескные, прыщавые рожи, полные гноя и чёрных пустот.

Иногда, когда я бил их крюком по мордам, видел, как лопаются их прыщи, прежде чем разбивается лицо.

Я вскрываю их надрыв, их оболочки рабов, показывая, что внутри, там, где кости, они все такие же. Одинаковые и жалкие. Убогое пресмыкающееся стадо. И, думая об этом, я понимаю, что мне пора уже очистить эту скверну.

Хватаю ведро для мойки полов и выливаю туда канистру бензина, которую принёс с собой, зайдя в четверг, после смены, на заправку. Выливаю бензин в ведро, после достаю бочку с маслом и выливаю половину туда же. Затем собираю пенопласт от коробок с игрушками и сыплю весь пенопласт в эту жижу. Пенопласт быстро тает, и всё это превращается в жгучую кисельную смесь. Беру швабру и очищаю эту скверну.

Насвистывая мелодию и улыбаясь, мою всем этим полы.

И никто не обращает внимания на запах. Их обоняние преступлено, как и разум. Они привыкли только к гари, рекламным баннерам, неоновым обложкам, глянцевым журналам, переработанной еде. Они заслужили очищение.

Ад жизни. Ад угасания. И ад после смерти. Вот истинный цикл рабочего класса. И я знаю об этом, радостно насвистывая и проходя от дверей до конца кухни. После, я какое-то время смотрю на их работу. Медленно достаю зажигалку «Zippo» и чиркаю. Работники на долю секунды словно просыпаются от вечного анабиоза. Одновременно и со скрипом, словно впервые, поворачивают головы, смотрят на меня. Но ни единой мышцы на их лицах не дёргается. И они вновь отворачиваются к конвейеру и продолжают лепить бургеры.

Я бросаю зажигалку в центр.

Звук металла, ударившегося об кафель, застревает у меня в ушах.

Когда пламя начинает поглощать здание, я медленно, насвистывая и зажимая руки в замок за спиной, слегка пританцовывая, захожу в кабинет менеджеров. Удаляю все данные с камер. Обливаю компьютеры остатками бензина.

А после бросаю спичку.

Когда я выхожу из кабинета, обугленное, горящее тело в кровавых пузырях проносится мимо меня и забегает в открытый настежь фризер.

Я смеюсь, слыша его крики. И, проплывая пожар, выхожу на улицу.

На воле люди бегают вокруг ресторана, а я медленно иду домой. Наконец-то способный посмотреть по сторонам. Увидеть небо. Услышать стук веток. Почувствовать холод снежинок. Вкусить их языком. Оценить естество мира полной сутью внутри меня. А после я поджигаю спичку. И, смотря в её пламя, видя полчище горящих трупов ада, поджигаю сигарету и, затушив огонь спички, растворяюсь в снежных пейзажах. Оставляя очищающее пламя. Словно Прометей, избавляющий скверну порочных. Очищенных рукой моей.

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу:"Литературный абсцесс"