Фрос. Планирование новой жизни

Прлог: Элегия для идиота в тонах сепии

Иногда, чтобы по-настоящему оценить жизнь, нужно оказаться на грани смерти. Жаль, что я понял эту банальность лишь тогда, когда мои ноги совершили независимое от остального тела сальто назад, а перед глазами поплыли огни города, которые я совсем не хотел рассматривать с такого ракурса.

Но давайте по порядку. Меня зовут Алексей. Если бы моя жизнь была фильмом, это был бы низкобюджетный артхаус, который крутят в три часа ночи на канале, который никто не смотрит. Сюжет предсказуем, диалоги кривые, а главный герой — его жестоко наказывают за грехи сценариста.

Мне двадцать лет, и я — студент. Не тот, с плаката «Молодёжь — будущее страны», бодрый и подтянутый, с сияющими глазами и дипломом наперевес. Нет. Я — другая статистика. Я — серая масса, живой фон для тех самых плакатных ребят. Учусь я в вузе с гордым названием «Институт Инновационных Технологий и Урбанистики», что в переводе на русский означало «Мы научим тебя клеить обои ровнее, чем твой отец, и всего за 300 тысяч в год».

Моя специальность — «Социо-культурный менеджмент проектной деятельности». До сих пор не знаю, что это значит. Мои родители — тоже. Но звучало солидно, и папа, набрав воздуха в лёгкие, с гордостью говорил соседу дяде Васе: «Мой, блин, Леха, в менеджеры проектные пошёл!». Дядя Вася, ветеран завода, хмурился и спрашивал: «А… это который по чём оптом?». Нет, дядя Вася, не оптом. Это который «ни о чём».

Жизнь моя была расписана, как убогий пиксель-арт. Понедельник — четыре пары. Первая — «Философия креативного лидерства». Преподаватель, дама с лицом, как у сушёной каракатицы, вещала о синергии и выходе из зоны комфорта, пока сама сидела в кабинете, последний раз ремонтировавшемся при Брежневе. Зона комфорта у неё, видимо, была в 1978 году. Вторая пара — английский. Наш преподаватель, мистер Дмитрий, с упорством, достойным лучшего применения, пытался научить нас временам, хотя вся наша группа на своём примере доказывала, что единственное время, которое мы понимаем — это «пора валить».

Среда — священный день. День получения стипендии. Академической, разумеется, в размере полутора тысяч рублей. Это ровно столько, чтобы купить месяц надежды, что ты не совсем дармоед, и пару килограмм дошираков на первое время. Эти полторы штуки сгорали за два дня: долг за проездной, новый блокнот для каракатицы-философа, и скромный ужин в столовой, где пельмени по составу напоминали ребус «Угадай, какое это было животное?».

А потом начиналась настоящая жизнь. Работа. Моим «менеджментом проектной деятельности» была раздача листовок у входа в метро. Мой проект — донести бумажку до руки прохожего. КПД — примерно 1 к 100. Остальные 99 либо отмахивались, как от назойливой мухи, либо брали и сразу выкидывали в ближайшую урну, глядя мне прямо в глаза. Это воспитывало в тебе здоровый пофигизм. Ты был не человек, ты был частью городского ландшафта. Столб с листовками.

Мой начальник, Сергей Петрович, человек с лицом заправского альфа-самца и интеллектом комнатной мухи, любил проводить планерки. Его любимая фраза: «Парни, вы — лицо компании!». Да, Сергей Петрович, лицо. Лицо, которое хочется удавить галстуком, когда он в тридцатиградусный мороз заставляет надевать жёлтую кепку с логотипом «Веселый суши-ролл».

После раздачи листовок был второй акт моего трудового подвига — грузчик в небольшом магазинчике. Не то чтобы я был крепок телом, нет. Мои мышцы напоминали слегка растянутый желатин. Но платили исправно, а главное — можно было стащить пачку сока с истекающим сроком годности. Это был мой личный бонус, моя премия за риск быть раздавленным коробкой с туалетной бумагой.

Возвращался я домой затемно. Мой дом — общага, памятник советскому функционализму. Девятиэтажная коробка цвета «вырвиглаз», где в одной комнате вшестером пытались выжить люди с абсолютно разными представлениями о гигиене, музыке и личном пространстве. Мой сосед, Ринат, фанат тяжёлого метала, слушал свой плейлист исключительно в два часа ночи через колонки. Другой сосед, Витя, философ-анархист, пытался выращивать на подоконнике лук и рассуждал о тлене бытия. Запах стоял соответствующий — тлен с нотками лука и носков.

Семья… Ах, да, семья. Мои родные маяком стояли на заднем плане моей жизни. Мама — вечный оптимист, звонила каждое воскресенье.

«Лешенька,ты поел?» — «Ма, я студент. Я не ем, я заливаю в себя топливо».

«Деньги есть?»— «Ма, у меня в кармане триста рублей и мечта».

«Ну держись,сынок! Ты у нас самый умный!» — самое страшное проклятие. Быть «самым умным» в семье, где папа считает верхом интеллектуального труда собрать табуретку, а младшая сестра Катя вся ушла в тикток и смотрит на тебя, как на экспонат из музея восковых фигур.

Папа… Папа был человеком дела. Дело его жизни — работа на заводе, водка по пятницам и уверенность, что все беды от «этих твоих интернетиков». Наше последнее глубокое общение было полгода назад:

«Ну что,менеджер, управляешь?» — хрипло спросил он, вдыхая пары «Белуги».

«Управляю,пап. Проектами».

«А…Это хорошо». Пауза. Глоток. «Главное, чтоб не зажрался. Я вот в твои годы уже на картошку ездил. Романтика».

Да,пап, романтика. У меня своя романтика — романтика пятничного вечера, когда ты один в общаге, потому что все разъехались, а у тебя нет денег даже на пиво, и ты смотришь в потолок, думая о том, что твой главный проект на ближайшие пять лет — это не вылететь из института и не сойти с ума.

Любви у меня не было. Была симпатия к одногруппнице Ане, девушке с глазами, как два изумруда, и мозгом, как у того самого столба с листовками. Её интересовали парни с машинами, а мой «автопарк» состоял из проездного на метро. Однажды я набрался наглости и пригласил её в кино. Она посмотрела на мои потрёпанные кеды и сказала: «Извини, Лех, я… занята. Навсегда». Я не расстроился. Я просто добавил этот эпизод в копилку своего жизненного опыта под грифом «Было очевидно».

В общем, моя жизнь напоминала комедию положений, где все шутки были давно спойлерены, а смеяться было уже не смешно. Серость, рутина, вечная нехватка денег и смутное ощущение, что где-то там, за пределами моего мирка, кипит настоящая жизнь. А я лишь смотрю на неё через заляпанное мухами окно общаги.

И именно поэтому я полюбил крыши. Это была моя отдушина, моя территория свободы. Подняться наверх, оставить внизу весь этот шум, суету, долги, унижения от Сергея Петровича, вопли Рината и запах витиного лука. Сидеть на холодном бетоне, свесив ноги в пустоту, и смотреть на город. Огни машин были как реки из раскалённой лавы, окна небоскрёбов — как созвездия, приземлившиеся на землю. Здесь я был никем и одновременно — царём вселенной. Здесь я мог дышать.

В тот роковой вечер всё было как всегда. Пятница. Кончилась очередная бессмысленная неделя. Стипендия потрачена, работа выполнена. В кармане — триста рублей до понедельника. В голове — лёгкий туман от усталости. Я забрался на свою любимую заброшку на окраине. Старый завод, памятник мёртвой индустрии. Ветер был злой, зимний, пробирающий до костей. Но мне было плевать. Я смотрел на огни и пытался представить себе будущее. А представлялась одна и та же картина: диплом, работа в офисе, похожем на клетку, ипотека, семья, дети… Та же серая жизнь, только в более дорогой упаковке. Комфортная, предсказуемая капсула для существования.

Я злился. На себя, в первую очередь. За то, что смирился. За то, что не могу ничего изменить. За то, что моя «проектная деятельность» ограничивалась проектом «Как прожить до понедельника». Я встал, подошёл к самому краю. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха высоты, а от бессильной ярости. Я зажмурился и крикнул в ночь. Просто так. Крик, в котором было всё: и злость, и усталость, и та самая дурацкая надежда, которую не получалось задавить окончательно.

И тут моя нога наступила на незаметный, почти невидимый в темноте участок обледеневшего шифера.

Время замедлилось. Не так, как в кино, с красивым замедлением и пафосной музыкой. Нет. Оно превратилось в тягучую, липкую патоку. Я почувствовал, как подошва теряет сцепление. Услышх противный скрежещущий звук. Увидел, как мир передо мной медленно переворачивается на 90 градусов.

Мыслей не было. Только кадры. Лицо мамы. Сигарета отца. Глупая кепка «Веселого суши-ролла». Изумрудные глаза Ани. Запах витиного лука.

«Вот блин», — подумал я с какой-то обречённой идиотской ясностью. — «Вот так и закончился мой великий проект под названием «Жизнь Алексея». Не героем, не гением, не жертвой трагических обстоятельств. А вследствие банального, дешёвого, анекдотичного несчастного случая. Подскользнулся на крыше. Серьёзно?»

Я летел вниз. Огни города, которые я так любил, теперь неслись мне навстречу с пугающей скоростью. Последнее, что я успел почувствовать — это не боль, не страх, а унизительную, оглушающую нелепость происходящего. Весь мой путь, все мои проблемы, вся моя борьба — и всё это перечёркивается куском льда на старой крыше.

Какая, блин, ирония. Какое чёрное, дешёвое, похабное кино.

А потом был удар. Не столько даже физический, сколько экзистенциальный. Ощущение, что тебя выдернули из розетки. Щелчок. И тишина.

Абсолютная, всепоглощающая, беспросветная тишина.

Я был готов к небытию. К тьме. К концу.

Но вселенная, как выяснилось, обладала тем самым чёрным чувством юмора, которое я в себе культивировал. Потому что концом это не оказалось.

Это было началом. Самым дурацким, непредсказуемым и холодным началом из всех возможных.