Фру и фрекен-2

Однажды, когда листва отрывалась и падала, и становилось все красивей и красивей, и воздух был также золотист и желт, как солнце и мягкое шебуршание под ногами. И шелестящий огромный лист приземлился на рыжеватую голову фрекен Нильсы, сидящей нога за ногу на своем низком балкончике, и другой – маленький березовый – попал в большую красную с горохами кружку, прямо в прозрачный красно-золотистый чай. И шуршащее осеннее безмолвие кружилось и кружилось метелью, замыкая фрекен Нильсу с ее чайным столиком и любимым халатиком, и расшитыми тапочками на вязаные носки – в уютный кокон. И фрекен Нильса ощутила утерянную давно гармонию с миром. И сорвалась с ее уст неосторожная фраза:

- Боже, как хорошо, что я одна!

И фру Хэлли Хансон, в этот момент спускающаяся по ступенькам с веранды в свой огородик – нарвать огурцов, единственное, что самостоятельно произрастало в ее огороде среди наглых сорняков, остановилась одной ногой на ступеньке, одной на земле. Зачарованно уставилась в небо. Получила кленовым в жилках листом по лицу, рассмеялась охрипшим от долгого молчания голосом, схватила его за черешок, помотала по губам, опять рассмеялась и села на ступеньках, забыв про огурцы и про ужин. Смотрела через лист на неяркое осеннее солнце, и качала головой, и с трудом достала из кармана черных с золотом узких брюк пригоршню семечек. И зачем-то произнесла вслух:

- Боже, как мне хорошо! Наконец-то я ни в кого не влюблена. Какое счастье!

В этот несчастный момент проснулись ангелы-хранители фрекен Нильсы и фру Хэлли Хансон. Оба одновременно. И как впоследствии в беседах и сравнениях выяснили дамы, ангелы были близнецами, и мало этого: близнюками, как выразилась фру Хансон, что в ее представлении было гораздо хуже. Обладающая воображением фрекен Нильса описывала их так: рыжие, невзрачные, тощие, глазу не за что зацепиться.

- Да никакие! – вставляла тут всегда фру Хэлли Хансон.

Со шмыгающими носами, бегающими глазами, и самого неопределенного возраста – за сорок и до бесконечности.

- Гидо’ты! – не выдерживала в этом месте описания фру Хэлли Хансон, но пояснить свое определение не могла.

Как бы то ни было, но ангелы-хранители взялись за дело, и фрекен Нильса услышала со своего балкона голоса, стук и грохот, и, будучи от природы абсолютно нелюбопытной, спряталась за ограждение балкончика. Откуда спокойно могла видеть и видела подводу, с которой гвардейцы выгружали потрескавшуюся старую мебель, и гыркающего на них здоровенного неизвестного в потертом полковничьем мундире, головой упиравшегося в низкий балкон фрекен Нильсы.

-Куда ставишь-на! Сейчас уронишь, обормот! – протянул пятерню (фрекен Нильса сложила обе свои худосочные ладошки и быстро сравнила. Ого! Ничего себе!) за ножку поднял огромный стол, и аккуратно как невесомый поставил на брусчатку. Даже желтая метель притихла пред неизвестным, и листья стали падать строгими рядами по-взводно и по-ротно. Новый полковник! Интересненько. Фрекен Нильса только что выдержала (с честью, надо сказать) осаду старого полковника, и абсолютно не испытывала желания повторения подобной бури. Поэтому смотрела просто так, без желания. Старый полковник, которому также несладко далась эта история, с больным сердцем отбыл на курорт, на воды, подальше от городка, и фрекен Нильса надеялась, что после он отправится в другую часть.

Новый полковник активно обустраивался: занеся мебель, скомандовал гвардейцам: «Кругом марш!-на!», и собственноручно, не доверяя, видно, никому в этом важном деле, занялся ремонтом. Стучал, и скрипел, и визжал, одновременно ухитряясь грохотать и в пол фрекен Нильсы и в стену, пошедшую мелкими старушечьими трещинками, и бамсать по трубе парового отопления, и подозрительно скрежетать в трубе газа (новинки сказочного городка). Фрекен Нильса взялась за голову.

В то же самое время, напротив крыльца томно-лирической фру Хансон резко остановился элегантный экипаж. Джинны расчесаны волосок к волоску, и даже хвосты, обычно оттоптанные их босыми пятками и представляющие собой жалкое зрелище, аккуратно закручены на спину, и, вероятно, побрызганы дорогими духами, потому что джинны время от времени оглядывались на них и брезгливо морщились.

Зеркально отсвечивающая дверь кареты приоткрылась, оттуда прямо в умиротворенную душу фру Хансон выстрелили голубые глаза под темными бровями на слоновой кости точеном лице.

- О! – сказала себе фру Хэлли Хансон.

- О! – скрипучим неприятным голосом сказал господин, разрушая образ чуда.

- Бр-р! – сказала себе фру Хэлли Хансон, - ничего-ничего, ну-ка, настройся. А ну, давай, еще раз!

- О! – сказало чудо с легким акцентом. – Милая дама, покажите мне, пожалуйста, дорогу. Мне нужно попасть на прием к мэру. А я только приехал, и немного заблудился.

Фру Хансон, соскочив с крыльца, и рассыпав семечки по траве, не отрываясь от голубых глаз, замахала руками и заобъясняла так бурно, что могла бы сбить с пути даже местного жителя, не выезжавшего из городка с незапамятных времен своего рождения. И услышала в ответ то, что хотела услышать:

- Мадам, пожалуйста, я довезу вас туда и тут же обратно, только покажите мне дорогу. Я ничего не понимаю. Садитесь сюда, прошу Вас.

И одним махом взлетела фру Хансон по ниоткуда появившейся подножке, ни разу даже не зацепившись каблуком, в темное приятно пахнущее нутро кареты. Джинны покосились, фыркнули и понеслись.

Было одиннадцать вечера, когда доведенная до отчаяния фрекен Нильса отбросила холодный мокрый платочек, прижатый ко лбу, робко постучала пару раз в пол и один раз по трубе (мол, уймитесь, очень вас прошу), в ответ тарарам, словно приободренный ее отзывом усилился многократно. Несколько раз подходила к двери и возвращалась, повторяя про себя речь: «Я – Ваша соседка сверху, будьте так добры, стучите, если Вас не затруднит потише». Но засомневалась – надо же представиться. А начинать свое обращение: « Я – Ваша соседка сверху. Меня зовут Нильса. Фрекен Нильса» показалось ей двусмысленным. Она сдернула с головы беретик, без которого считала неприличным выходить в такое время из дома, и села в кресло. Кресло немедленно начало подпрыгивать вместе с ней, перемещаясь постепенно к центру комнаты, и показалось, что уже рушится и проваливается пол. Фрекен Нильса рывком схватилась за подлокотники, выбросила себя из кресла, выскочила за дверь, просеменила по ступенькам, и не оставляя себе ни единого шанса, позвонила в нижнюю дверь, сжавшись в камень душой от испуга. Ни разу не заходила она сюда при старом полковнике, всегда поднимался он к ней сам. Дверь открылась. На пороге стоял новый полковник в том же мундире, только весь в известковой пыли, белый как статуя римского полководца, с таким же горделивым неприступным ликом.

- Здравствуйте, - скрипуче сказал он, от его голоса образ статуи распался в прах, - вы – соседка сверху, вас зовут Нильса, фрекен Нильса. Вы наблюдали за мной с балкона, когда я выгружал вещи.

- Я не-, я не-…

- И зачем-то еще складывали вот так руки.

- Я не-, я не-…

- Заходите, будем пить чай, - повернулся и пошел вглубь квартиры, прямо в облако белой известковой пыли, и фрекен Нильса, которой неудобно было отказываться ему в спину, потащилась следом.

Было одиннадцать вечера, когда зеркальная дверца кареты вновь распахнулась у крыльца, и фру Хэлли Хансон спустилась к родному дому, и, обернувшись, послала воздушный поцелуй голубым глазам.

- До завтра, пока, целую. Люблю тебя, сил нет!

- До свидания. Я тоже, - прощально взлетела в свете яркой луны точеная рука восточного раджи.

Джинны переглянулись, и рванули, выложив все силы, с места в карьер, мгновенно растворившись в осенней ночи.

- Вот так! Какое счастье! Люблю! – Хэлли Хансон замерла на темном крыльце, прижавшись виском к деревянному резному столбику. Пальцами привычно нашарила под перилами пачку тонких дамских папирос, покрутила, хотела выкинуть, папироски были от сердечных ран. Сказала себе:

- Надолго ли? – и спрятала обратно. Крутнулась на пятке к двери, и прямо попала счастливой улыбающейся физиономией на суровое несчастное лицо выходящего нелюбимого мужа Александра.

- Ты где была? – вопрос, заставший врасплох не одно поколение жен.

- А ты почему дома? – не спросила фру Хансон. А что тут непонятного – муж Александр должен был до утра героически ремонтировать свой чудо-фургончик, но добрый ангел-хранитель Хэлли Хансон помогал ему очень усердно. Ремонт был завершен в рекордно короткие сроки, у Александра все заладилось, душа пела, ангел-хранитель вел его по улицам под ручку, заставил отрицательно покачать головой приятелям, звавшим его на кружку эля, и даже успел выхватить из-под ног Александра лужу, замаскированную листьями, в которую Александр непременно бы угодил, потеряв драгоценные минуты. А так Александр успел вовремя: пустой темный дом (дети, понятно, у бабушки), и фру Хэлли Хансон, любимая жена, пришедшая неизвестно откуда из темноты ночи - ангел-хранитель мог быть доволен собой.

Фру Хэлли Хансон объясняла потом фрекен Нильсе:

- Если бы у меня было рыльце не в пушку, я бы выдала Александру хоть десять правдоподобных объяснений. (И тут же, удивляясь сама себе, с подробностями рассказала их все. Фрекен Нильса кивала – все одна к одной, чистая правда.) Но вместо этого я повернулась и бежать. Бежала к тебе и думала, вот дура – сама все испортила. И что теперь делать?

Ангел-хранитель потирал сухонькие ручонки.

Его близнец – ангел-хранитель фрекен Нильсы толкал его белым в известке кулачком в плечо и подхихикивал.

Сама фрекен Нильса сидела возле подруги на своей залитой зеленым светом кухне, и немного картинно заламывая руки, что объяснялось наличием на противоположной стене зеркала, причитала уже не в шутку:

- Хэлли, о, Хэлли! Все было сначала так хорошо! Он такой хороший, мы так хорошо сидели – пили чай, тоже такой хороший. Он принес мне на выбор чаи с разными вкусами, он предлагал мне варенье и печенье, и все-все. И все про меня расспрашивал, и наклонялся ко мне и улыбался. Сказал, что завтра придет, повесит мне полку, вон ту-у-у! – захлебнулась на вдохе фрекен Нильса, кивая потерявшей приличный вид лохматой головой в угол, где два года стояла на попа книжная полка, а на ней салфетка и ваза с искусственной ромашкой. – Ой, Хэлли, какой он хороший, я влюбилась, я сто лет… я никогда…да я…я думала больше никогда…

- Да-да, надейся – никогда, - фру Хэлли Хансон немного приятно было, что не у нее одной передряги, - я тоже так думала, а вот тебе – Раджа, получи!

- Хэлли, а я плыву уже как в малиновом сиропе, а он гово-во-рит: Ну, давай, Нильса, я тебя провожу до дома, чтоб ничего не случилось, чтоб я не волновался. Я встаю медленно и плавно – как влюбленная царственная особа, поворачиваюсь и прямо физиономией – на стене целый иконостас – фотографии, фотографии кругом. Все одна женщина – краси-иивая! И рамочки сердечками, Хэлли, когда он успел их повесить? (Противный близнюк подул шутливо на отбитый молотком палец, шепнул братцу: я спешил - я успел.) А он говори-ри-т: Завтра с утра Моя приезжает. Так и говорит – с большой буквы – Моя! я еще немного постучу, хорошо? Мне нужно все сделать до ее приезда. Я как последняя дура…

- Нет, последняя это я!

- … стучите, конечно, я потерплю. А он: А Моя совсем не выносит стука, грохота. Хэлли, и что теперь делать? Я не переживу, я умру.

Фрекен Нильса склонила буйную голову на стол, взглянула из-под руки в зеркало, отодвинула локтем супницу – загораживает, и совсем расстроилась – мокрые красные глаза, волосы ко лбу прилипли.

- Вон, слышишь – стучит – старается!

- Да он тихонько совсем, - фру Хансон стало жалко бедную фрекен Нильсу. – Заботится о тебе, негромко же совсем. Переживает, чтоб тебя не разбудить.

- Ты думаешь? – подняла голову фрекен Нильса, сразу позволив надежде вернуться в свое сердце

- Ну, конечно, - фру Хэлли Хансон как всегда верила своим словам и заставляла верить в них других.

- А он мне говорит, - через слезы и всхлипы уже улыбаясь, и забыв про зеркало. – Я говорю – я не буду сало есть, мне нельзя, я на диете. А он: Я сказал – ешь, тебе поправляться надо. И я съела – сало, представляешь? – тихо и счастливо сияла фрекен Нильса.

- А мне Раджа – бананы, персики, киви лохматые, представляешь?

- Сало! – качала мечтательно головой фрекен Нильса.

- Киви! – качала восторженно головой фру Хэлли Хансон.

- Слушай, Хэлли, они у нас одинаковые. Похожи, правда?

- Не то слово! А как они нас любят!

Обе замолчали, заулыбались своим мыслям.

Близнюки, раскладывающие в углу карты Таро, насторожились на тишину, и один – наверно хранитель фру Хансон, вылетел в окно. Через мгновение раздался в дверь настойчивый звонок.

- Это Александр! Явился! – не очень удивилась фру Хансон.

- Это Полковник! – затуманенными любовью мозгами подумала фрекен Нильса, но шум внизу не умолкал, и ей пришлось унять расшалившееся воображение. – Александр! Что ты ему скажешь?

- Легко! Скажу, что весь вечер помогала тебе клеить обои.

- А почему убежала?

- А вспомнила, что недоклеила над окном.

-А поверит? – усомнилась неопытная фрекен Нильса.

-Пфе! Мне поверит чему угодно, - уверенность фру Хансон в своих силах, подогретая новой влюбленностью, достигла апогея в этот вечер.

Александр проглотил все. Фрекен Нильса только ежилась под его укоризненным взглядом, и Александр не заметил даже, что обои в квартирке фрекен Нильсы были наклеены еще до того, как обвалилась книжная полка.

- Я так устала! Я есть хочу! Пойдем домой, - фру Хансон увела мужа.

Близнецы-ангелы недовольно кривились, из ситуации можно было выжать больше. Ну, да бог с ним.

Первый близнец ограничился тем, что подсовывал в беспокойный сон фрекен Нильсы то вазочку с вареньем, и тогда она счастливо улыбалась, то портрет жены в рамке сердечком, Нильса всхлипывала. И под утро, расстаравшись, выдал такой сон: большая черно-белая фотография. На ней Полковник под руку с ослепительной женой, у жены на руках младенец, вылитый маленький Полковник, только в чепчике кружевами. Перед ними два мальчика в матросках, похожие тоже на него – только один – еще на Майора, а второй уже на Подполковника, держат деревянных лошадок в пухлых ручках. Фрекен Нильса смотрит на фотографию, ласково гладит стекло пальчиком, Полковник улыбается в ответ. Фрекен Нильса, зажмурясь, входит в изображение через коричневую строгую рамку. Робко, скорчившись от смущения, берет его за руку и тянет за собой наружу, прочь из фотографии, в цветную жизнь. Он удивленно оборачивается, жена за вторую руку тянет его к себе, мальчишки в плач, виснут на нем, младенец разевает рот в беззубом реве. На лице Полковника отчетливо вырисовывается неприязнь к фрекен Нильсе. Фрекен Нильса закрывает лицо руками, слепо рвется наружу, бьется о рамку и рыдает взахлеб как в детстве от страшной обиды.

Фрекен Нильса проснулась в слезах, стояла в длинной белеющей в темноте ночной рубашке у окна и просила также жалобно как в детстве.

- Небо, небо, забери мой сон.

Ангелу было не жалко ее.

Второй близнец вообще отобрал у впечатлительной фру Хансон положенный ей на эту ночь сон. И пока она до утра сидела на крылечке под сложный аккомпанемент трещания сверчков, страшного осеннего скрипения лягушек и нежный храп нелюбимого мужа Александра, нашептывал ей то в одно, то в другое ухо:

- Ты же умная женщина, доверься своей интуиции. Кто он – и кто ты! Он – раджа, у вас никогда не будет ничего серьезного. У вас нет ничего общего. Он не любит тебя – вспомни как перед прощанием, он проскрипел тебе…

- Сказал, - топнула ногой фру Хансон.

-Проскрипел, - повторил близнец. - Передавай привет любимому мужу. И в ответ на твое: а ты - любимой жене! И что он проскрипел тебе на это?

-Обязательно передам, - убито выдохнула фру Хансон, - а какое у него было ехидное лицо при этом. Но, когда он меня бросит, я не выдержу, мне незачем будет больше жить. Может, он все-таки любит? Да-да, конечно, любит! Скажи, что любит!

Ангел усмехнулся. Фру Хансон заплакала тихо, чтобы не разбудить Александра.

Ангелу было не жаль ее.

- Он все равно меня бросит, - как о свершившемся факте поведала фру Хансон фрекен Нильсе следующим вечером.

- Он все равно меня полюбит, - с непохожей на нее решимостью заявила фрекен Нильса.

События завершающегося дня были таковы: утром, спускаясь по лестнице, фрекен Нильса случайно встретилась с Полковником. Перед этим она, ненарочно конечно же, стояла, прижавшись ухом к своей входной двери, и ожидала, когда щелкнет замок внизу. Еще перед этим она отыскала в своем гардеробе вещь для себя сверхординарную: туфли на каблуке на полсантиметра выше их обычного отсутствия, и, обувшись в них, чувствовала себя настоящей фру Хансон, ходила по квартире, покачивая чем-то, отдаленно напоминавшим бедра, и должна была сразить Полковника наповал.

- Доброе утро! – склонил перед ней голову Полковник, и, выпрямляясь, проскользил взглядом по ее развернувшей плечи, впервые не сутулящейся фигуре, и своими новыми победными зеницами она заметила, вот, клянусь тебе, Хэлли, восхищение, искорку в его глазах.

Он скрутил руку калачиком и предложил ее фрекен Нильсе. И она шла с ним под руку, бок о бок спускалась с крыльца – лестница была бесконечной. Ангел-хранитель подсказал ей – и шарф, вот так эффектно отбрось за плечо – вот-вот! Так! Шарф зацепился за перила. Фрекен Нильса замешкалась, рука ее выскользнула из-под руки Полковника. Расслабившаяся, поверившая уже в поддержку фрекен Нильса ждала немедленной помощи. Ангел-хранитель щелкнул пальцами над ухом Полковника, тот повернулся и увидел входящую во двор женщину с фотографии. Белое пальто, легкие волосы, настоящие каблуки, а не вот это вот…

- Да, туфли тебе можно было получше…

…Полковник через ступеньку спрыгнул вниз, подхватил ее на руки, крутнулся с ней, она смеялась, и понес наверх мимо привязанной фрекен Нильсы, не повернув головы. Фрекен Нильса отцепляла шарф от перил, перила разъезжались и плыли перед ее новыми потерпевшими поражение глазами. Хлопнула дверь Полковника, Нильса обернулась так резко, что шарф изрядно придушил ее. Вышел невысокий гвардеец в фартуке поверх мундира, Нильса отвернулась к кривым стекающим перилам.

-Позвольте помочь вам, Полковник приказал помочь.

Помочь, Хэлли, мне!

В этот день фрекен Нильса была потеряна для работы. На службе она присутствовала только физически. У нее не было интуиции великолепной фру Хансон, но у нее была логика, и, пользуясь ею, она пыталась решать задачу, решаемую только с помощью ромашки. К вечеру она вымоталась больше всех коллег, и, глядя в ее измученные натруженные глаза, шеф подумал о прибавке ей к жалованью.

Этими глазами смотрела доверчиво несчастно фрекен Нильса на пришедшую к ней бездельницу фру Хансон и ожидала приговора: фру Хансон видела сегодня Полковника. Ангелы обеспечили встречу. Полковник любезно поднес ей сумку: «Нельзя носить такие тяжести!» (таких фру Хансон могла тащить четыре). И всю дорогу до подъезда рассказывал ей, не забывайте ей рассказывали все и всё, о Своей, о необыкновенной, о прекрасной, о единственной. Потом ей помогал нести сумку вчерашний невысокий гвардеец, он был денщиком Полковника, и собирался проситься на передовую – не могу, сказал, больше слушать про его жену, с утра до ночи, одно и то же.

Картина была ясна фру Хансон, фрекен Нильса картину не видела в упор.

- Ты же встретила его сегодня, о, Хэлли! Ну?

И впервые, глядя в эти глаза, фру Хансон не смогла соврать. Правду говорить им было тоже нельзя.

- Нильса, скажи мне – кому молиться? Кто за нами так бдит на небесах? Кому поставить свечку? Пусть мне их покажут – я спрошу: по какому праву? Сколько можно над нами издеваться? Я сегодня в своей юбке, ну, ты знаешь, с разрезом донельзя…

- Знаю, знаю. (Юбка была до земли, обтягивающая, шелестящая, надевалась только по случаю новой влюбленности).

-…Стою на крыльце и жду, вот сейчас, чувствую – сейчас! И смотрю – идет вдоль нашего заборчика Александр, изогнулся весь, и заносит в калитку железяку какую-то, посреди двора ее ставит, тяжеленную. «Куда это ты собралась?», - спрашивает. Я ему: « Халат собралась постирать, надеть нечего». «А, - говорит, - смотри, сломалось что-то опять в двигателе, разбирать буду». «Вот это да», - говорю, и у меня аж ком к горлу. Александр глазами так вскинулся, удивился, видит у меня слезы на глазах. «Не расстраивайся, - говорит. – Чего ты, я до завтра сделаю». «Боже, ужас какой!» – говорю, голос дрожит, меня колотит всю, сейчас должен Раджа подъехать. Думаю: может, хоть в доме будет разбирать, успею словом перекинуться. «Вот, - говорит. – Сегодня тепло-светло, можно и на улице поработать». И начинает раскручивать по всему двору. (Ангел-близнюк сидел в это время на заборе, поигрывая металлической гайкой, подбрасывал и ловил оп-па! тяжестью отбрасывало кулачок вниз, и опять – оп-па!)

Фрекен Нильса даже отвлеклась на время от своих навязчивых образов:

-А ты что?

-А что я! Я ведро схватила, и за калитку. Александр: «Ты куда?». «За водой я». «У нас же воды полно». « А она теплая, халат полиняет. Надо холодной в колодце набрать».

- Ну ты даешь! – фрекен Нильса расширила глаза, восхищаясь как всегда талантом фру Хансон.

- … только за калитку, тут фр-р! Летит, джинны, огонь, копыта. Я головой мотаю изо всех сил – нет- нет, уезжай! А там мне не видно, что за стеклом.

- Ну да, оно же зеркальное, отражает.

- … а дверь чуть приоткрылась, он пальчиком так – иди сюда, иди, а пальчик такой тоненький, такой прямо весь чистенький, такой весь. Я головой как припадочная трясу: нет, нет. А он так ручкой махнул, мол, как знаешь, и опять фр-р! И все, и все, Нильса!

- И что?

- Я с пустым ведром вернулась. Александр: «Это кто останавливался?» «Дорогу, - говорю. - Спрашивали, улицу Советскую, я им – нет, нет у нас таких улиц, нету!» « А воды почему не принесла?» « А нет воды, пересох колодец. Не буду стирать».

(Близнюк подбросил гайку, оп-па! и выронил, гайка покатилась по земле, прямо под руку Александру).

«О, вот она в чем причина, гайка вот эта отвалилась! В два счета теперь соберу». «Я всегда говорила, что ты самый умный у меня». И собрал, и ушел. А я, Нильса, сидела потом, слеза набегает, смахиваю, а потом уже и не смахивала. И все на этом.

- Вернется он, Хэлли, вот увидишь.

- Нет, Нильса, никогда.

- Вернется, верь мне.

Фру Хансон посмотрела в честные, открытые до донышка глаза фрекен Нильсы, и к своему удивлению поверила. И быстро-быстро, чтобы успеть дорассказать самое страшное:

- Нильса, это же еще не все. Он потом проезжал еще раз мимо дома. Я карету увидела – выскочила чуть не под колеса, как последняя… Машу ему, весь стыд потеряла. Он выглядывает, красивый такой, сил нет, и мне – прости, времени нет совсем, очень спешу – прием у губернатора, опаздывать нельзя. В другой раз, пока, дорогая!

И таким же глазами, как только что были у фрекен Нильсы, смотрела на подругу. Ну что, ну, попробуй, скажи правду, попробуй – соври! Фрекен Нильса отвела взгляд, переставляла спичечный коробок на столе, боком, потом вертикально, очень важно, чтобы совпал гранью с клетками на скатерти. Фру Хансон двумя руками одним движением махнула свою роскошную гриву вперед, завесив лицо, закрыв предательские глаза. И оттуда, не в силах сдерживаться, запинаясь, ругая Полковника на чем свет стоит в утешение фрекен Нильсы, с пятого на десятое пересказала свою встречу с ним и с денщиком.

Фрекен Нильса раздавила коробок и аккуратно стала ломать спичку за спичку, продолжая старательно выкладывать их по квадратам стола, обходя стороной при строительстве подозрительные капли, все чаще и чаще встречающиеся на пути.

Фру Хансон шмыгала где-то под волосами и оттуда произнесла:

- Не любят они нас! Понять бы только почему? Нильса, у тебя есть тушь, глаза подкрасить – это первое средство, чтобы не реветь.

Фрекен Нильса хотела сказать - есть, но сказать не смогла, и, не поворачивая головы от стола, махнула рукой в сторону туалетного столика. Но так как фру Хансон основательно занавесилась волосами, это ее не спасло.

Ангелы-близнюки, сидевшие на подоконнике, и почти не закрывавшие тощими спинами хмурящееся старое осеннее солнце, открыли растрепанные раздрызганные зонтики, у каждого торчало по одной спице. Высовывали кривенькие ладошки из-под зонтов, корчили рожи – ливень-ливень, и норовили ткнуть друг в друга вылезшими спицами. Веселье било через край, так, что казалось ненатуральным.

- Какое счастье, когда на душе пусто, когда никого не любишь. Вот же только что – как было замечательно!

- И мне тоже, - пискнула фрекен Нильса, и попыталась по старой привычке вставить правильную фразу. – Но так же неинтересно жить, с пустым сердцем, ни о чем не переживая, никого не любя. Что это за жизнь? – сорвалась голосом. - Чудо, а не жизнь.

Тишина.

Темпераментная и горячая фру Хансон еле встала со стула.

- Ну, пока, Нильса, мне еще надо в магазин.

Уныло поплелась к двери. Сползла по крутой непроходимой лестнице, пошла, не разбирая дороги. Зашлепал по листьям дождь. Близнец сиганул напрямую во двор с окна, обернулся – братец через стекло показывал – ножку еще, ножку подставь. Хранитель фру Хансон энергично закивал в ответ. Но, скрывшись за поворотом от глаз братца, еще раз обернулся – не видно, и открыл свой затрапезный зонтик, и понес его над головой несчастной фру Хэлли Хансон, ковылявшей на своих восхитительных огромнейших каблуках, и зашептал тихо-тихо: помнишь, он сказал в другой раз!

-Проскрипел, - топнула ногой фру Хансон.

-Сказал: в другой раз, дорогая. Дорогая – помнишь?

-Помню.

Ноги уверенней стали ступать по шелесту мокрой листвы, голова приподнялась, волосы зацепились за спицу.

-Пш-ш! – зашипела от боли фру Хансон, дернулась, задрала голову наверх, ничего не увидела, только вроде дождь перестал, а в лужах капает, странно.

А за тем поворотом, вон за тем - видно уже дом фру Хансон, зеленый, яркий на фоне темного неба. И стоит там, стоит уже битый час возле калитки светлый силуэт кареты, и парок поднимается от мокрых джиннов. И не надо бы идти туда фру Хансон. Ну, да, пусть уже идет. Посмотрите только сейчас в ее глаза. И все поймете.

И оставшийся дома с фрекен Нильсой кровожадный ее ангел-хранитель сполз бочком с высокого для него подоконника. Тихо-тихо подошел к фрекен Нильсе, ломавшей второй коробок, и строившей мосты через водные преграды, образовавшиеся уже на столе. Непривычно тяжело для себя поднял свою легонькую руку, положил фрекен Нильсе на горячий затылок. Постоял-постоял, посмотрел, и вышел сквозь закрытую на все запоры входную дверь.

- Единственное, что мне надо в жизни, чтобы хоть кто-то меня любил. Разве это так много? – бормотала фрекен Нильса, спички закончились.

- Нильса, почему не закрываешься? Опасно в наше время, - мягким баритоном зазвучал входящий полковник, в руках дрель, ящик с инструментами. – Где полка? Давай, быстренько повешу, чаю заварим, с медом попьем. Я свеженького принес. Ты что-то вчера охрипшая какая-то была. Заболеешь еще, нехорошо!

Вы посмотрели бы в этот момент в глаза поворачивающейся к нему фрекен Нильсы, и как рассыпались по полу спички, и все бы поняли. И надо бы фрекен Нильсе выгнать его сразу раз и навсегда, чтобы не слушать, пока он будет прибивать ненужную ей полку, что его жена совсем не выносит звука дрели.

Но пусть будет так.

Иначе жить совсем незачем.