Фру и фрекен

В одном сказочном государстве, на углу улицы, где пузатые балкончики, встретились фру Хэлли Хансон и фрекен Нильса. Фрекен Нильса шла прогуляться в свой законный выходной, а фру Хансон, оттянув руки почти до мостовой, тащила домой две корзины с рынка – готовить воскресный обед сыну, дочке и нелюбимому мужу Александру.

- О, Хэлли!

- О, Нильса, привет, дорогая!

- Ты спешишь? Мне очень- очень нужно с тобой поговорить.

- Спешу? Куда мне спешить? – фру Хансон спрятала за монументальным бедром корзину, набитую капустой и свисающими патлами укропа. Вторую спрятать не получилось, и фру Хансон легко помахивала ею, пудовой, в воздухе.

- Никуда не тороплюсь, дорогая, пошли где-нибудь посидим.

Им смертельно нужно было поговорить, они не виделись со вчерашнего дня.

- В тенечке, в парке, - стеснительная высокая и худая фрекен Нильса потянула фру Хансон с улицы, где они стояли как раз около низкого входа в кофейню «На колесах», а напротив презрительно щурился на них ресторан «Чем богаты» с ослепительно белобородым сине-форменным швейцаром.

- Нет, гулять так гулять, мы не какие-нибудь там, мы себе можем позволить и ресторан, - заупрямилась решительная фру Хансон и нырнула в кофейню.

- Ресторан, - пискнула фрекен Нильса, и, споткнувшись о порог, и стукнувшись гордым открытым лбом о притолоку, ввалилась следом за подругой. Мимо этой кофейни она проходила два раза в день: на службу и обратно, каждый раз думая – вот в следующий раз - как зайду туда, а чего такого страшного, возьму и зайду – в следующий раз.

В кофейне не было ничего страшного. Чистенько там было и просторно, сводчатый потолок, волшебно пахло кофе и сдобой, и столики были в виде колес, да это и были просто деревянные колеса. В центре, где ось, стояли большие плетеные чашки с булочками, а на обода люди ставили маленькие горячие кружки. И никто не обратил на них внимания, зря боялась фрекен Нильса. Только два старичка в углу, с недостающими до пола ногами, бросили загоревшиеся взгляды на фру Хэлли Хансон – она была хороша собой – ярка и фигуриста, и заерзали на высоких барных табуретках, тоже колесах, только поменьше. Яркая и фигуристая фру Хансон проследовала на своих высоченных тончайших каблуках к столику возле окна, и фрекен Нильса, не оглядываясь по сторонам, с видом завсегдатая всевозможных забегаловок, прошлепала за ней след в след. Сидеть на колесе было удобно, немножко скрипуче, и столик тоже скрипел и вращался вокруг оси. Так что иногда от случайного толчка чашка кофе уплывала от фрекен Нильсы (капучино, заказанного фру Хансон, а фрекен Нильса любезно предоставила ей возможность заказывать).

- Я одинока, боже, как я одинока, - не понижая голоса, причитала фру Хансон, подпершись рукой в ярких кольцах, и попинывая ногой в бок корзины со снедью для сына, дочки и нелюбимого мужа Александра. – Ей пятьдесят два, пятьдесят два, представляешь, Нильса, мне – тридцать семь, всего тридцать семь. Он бежит к ней – только корабль пристанет к берегу, готов в воду булькнуться без трапа. Хватает первый попавшийся экипаж, готов скакать к ней на джиннах, а это ого какие деньги. А мне – один раз только шоколадку за два пятьдесят, в тот раз, помнишь, они еще огромный пароход с туристами на абордаж взяли. Он еще тогда ногу рассек, саблю выронил, помнишь, да-да, тогда, я еще за лечение ему платила. Ненавижу его! Вот где он сейчас? Корабль второй день в порту стоит. Фью, духу его там нет.

Речь шла, естественно, не о муже фру Хансон – Александре. Что о нем говорить – он не был пиратом. Он не носил черной бороды, подстриженной и надушенной (духи – подарок фру Хансон на день военно-морского флота), не сверкал блестящими узкими ботинками, не сверкал глазами, вставляя в свою речь словечки, от которых дамы подпрыгивали и пунцовели щеками. Александр работал на фургончике, единственном в городе. Движенье было разрешено ему только по одной улице, да большего и не требовалось. Маршрут его лежал от сказочной фабрики, единственной в городе, где производили все на свете, до сказочного магазина, где все на свете продавали – от оберток для мыла до дырявых галош для засушливой погоды. « Очень удобно, - утверждала фру Хансон, - фургончик тарахтит так, что никогда не застанет меня врасплох».

- Ненавижу, - еще раз повторила фру Хансон.

Фрекен Нильса, которой было всего тридцать четыре, и которой Пират один раз подарил шоколадку за три пятьдесят, была страшно польщена, и почувствовала себя женщиной, которой мужчины бросают под ноги соболя и с трепетом подносят бриллиантовые колье. Сдержав прорывающуюся улыбку превосходства, она кинулась утешать безутешную фру Хансон.

- Хэлли, он не стоит твоего мизинца. В нем нет ничего хорошего. Неотесанный, самовлюбленный, мерзкий тип.

- Неотесанный, - повторяла фру Хансон, смакуя каждое слово, - самовлюбленный, а какой же он мерзкий. Ах, какой мерз-зкий. Просто прелесть. Никакого внимания на меня не обращает, хоть шубу вызолоти, и стой – вся такая красивая.

- Ты неправильно себя ведешь, - фрекен Нильса делилась богатым опытом, почерпнутым из чужих книг, - ты должна быть с ним холодна и равнодушна, а еще лучше заведи себе кого-нибудь. Вот тогда он поймет – ага, и будет за тобой бегать. Ты не должна быть для него открытой книгой, это неинтересно, ты должна быть – журналом, закрытым и заклеенным в полиэтилен.

- Да он читать не умеет, зачем ему книги - журналы.

- А это все равно, ему должно быть интересно, сорвать обложку, посмотреть картинки. Или что? Хэлли?

Фру Хэлли Хансон смущенно заотворачивалась, закашлялась, давясь вкуснейшим кофе.

- Чего он там не видел.

На этом богатый опыт фрекен Нильсы закончился.

- И все-таки, отвернись от него, дай ему почувствовать, что он тебе не нужен.

-А я!? Я и так, я даже на него не смотрю, - совершенно искренне кричала фру Хансон, так что вздрогнули и обернулись за соседними столиками, - что не так, что ли?

- Да ты глаз с него не сводишь, да у тебя на лице написано: ты – лучший, я – все для тебя: ноги мыть и воду пить! Ты его всегда называешь – душа моя.

- Когда это? – вскинулась фру Хансон, перевернув корзину с капустой.

- Всегда, - отрезала фрекен Нильса.

- Ха-ха, - протрубила фру Хансон, покраснела и скрылась за ободом колеса. Обе дамы поползли по плиточному полу кофейни, собирая кочаны, и лук, и морковь, и свеклу. Старики в углу сияли глазами, не переставая, и чирикали, кивая по очереди головами на наших красавиц.

- Потише, потише, Хэлли, угомонись, - умоляла фрекен Нильса

- Давай еще по чашечке кофе и пару коржиков, гори эта фигура синим пламенем, все равно никому не нужна.

Сели опять, помолчали. Вдали слышалось дребезжанье фургончика. Он работал и в воскресенье. Фру Хансон недовольно тряхнула своей роскошной гривой.

- Вот ты мне скажи, где был Пират, когда я была молодая, где, скажи мне. Точно помню – не было его. Александр, тот был всегда – меня в коляске еще выносили в сад, а он уже рядом стоял, в носу ковырял. И в школе за одной партой

Фрекен Нильса согласно кивнула, и быстро, пока фру Хансон опять не завела свою пластинку, начала о своем:

- Представляешь, Хэлли, этот старый полковник совсем из ума выжил, он поднимается ко мне каждый вечер по три раза и спрашивает – не я ли стучала ему сейчас в пол, может мне что-нибудь нужно. Еще два раза в день он заходит ко мне на службу, то говорит, не моя ли это кошка так жалобно мяукает на улице, а у меня вообще нет кошки, то приносит мне какой-то платок, говорит, не я ли его обронила. Это что такое, Хэлли?

- О, Нильса, можешь мне поверить – это любовь. Я жизнь прожила, знаю, - фру Хансон замасленела глазами и, слишком крепко опершись на край обода, чуть не уехала под стол.

Фрекен Нильсу передернуло.

- Да ты что, он же старый, ему шестьдесят, точно тебе говорю.

- А знаешь, как их в этом возрасте шарахает, с ног валятся от любви. Не то, что эти молодые – глаза вытаращат и бегут, а спроси их - куда бегут, чего ищут – они и сами не знают. Да, дорогая, влюбился твой полковник.

- Хэлли, он каждый день проводит ученья под моими окнами. От топота гвардейцев у меня постоянно болит голова. И если я выглядываю в окно, он потом донимает меня весь вечер – говорит, что мне, видно, понравился самый статный и молодой гвардеец, а если не выглядываю – страшно обижается, и не приходит ко мне, а я думаю-гадаю - что там с ним, но мне же неудобно идти к нему спрашивать, ты же понимаешь.

- О, как я тебя понимаю, дорогая, им удобно все, нам неудобно ничего. А почему это собственно? Мы тоже можем – пошли в ресторан.

Фрекен Нильса больше не упиралась, она почувствовала вкус светской жизни, наполнилась тоской и вольнодумством фру Хансон и готова была гулять до утра.

- Мы - свободные женщины, - бросала фру Хансон тоном пропагандиста-провокатора, выбираясь с корзиной из полуподвальчика кофейни. – Погоди, - придержала она подругу, - слышишь: тарахтит – пусть проедет.

Они качнулись за дверь – из-за угла дома, ястребом восседая за рулем чудо-фургончика, и также по-ястребиному поводя головой по сторонам, продребезжал и скрылся за следующим домом нелюбимый муж Александр.

- Ищет уже. Ищи-свищи, тебе все равно сюда нельзя. Пошли.

Перебежками добежали до ресторана напротив. Кофейные старички потихоньку тащились следом. Фрекен Нильса волокла вторую корзину, корзина была неподъемной. Фрекен Нильса причитала – ведь нельзя же с корзиной, ну, Хэлли… Швейцар загородил дверь.

- Дамы, здесь ресторан, а не рынок.

- Хэлли, говорила тебе, не надо, - фрекен Нильсе было страшно стыдно, что она такая благоразумная, да и что там говорить – просто умная, поддалась импульсивности фру Хансон.

- Все надо, - фру Хансон улыбнулась неприступному швейцару, как-то так улыбнулась, что фрекен Нильса сразу поняла, не такой уж он неприступный. – Здравствуйте, мы же все понимаем, мы ж не какие-нибудь там, с корзинами в ресторан пойдем? Нильса, а? Он так подумал, Ха-ха.

- Ха-ха, - сказала фрекен Нильса, которая тоже так подумала.

- Мы же видим – стоит такой привлекательный разумный мужчина, мы сразу догадались – что к вам можно обратиться – вы нам обязательно поможете.

- Чем это я вам помогу? – еще бурча, но уже смягчаясь, невольно заинтересовался швейцар.

- Да посмотрите на эти корзины – укропчик свежайший, капустка так и просится в борщик, ваша жена, наверно, такая хозяюшка, хлебушек прямо дышит. Мы вам все это - берите.

- Да вы что!? Как это – берите? Вы ж домой это все купили!?

- У нас нет дома, мы – свободные женщины. В ресторан идем. Берите, мы и готовить не умеем, только испортим все.

Фру Хансон раскладывала перед швейцаром овощи, так и этак, размахивала хлебом перед его порозовевшим от смущения носом, убеждая прислушаться - как он дышит, на дне корзины была еще славная колбаска колечками. Фрекен Нильса стояла за ее спиной, отстраненно рассматривая эту сцену. Перед темпераментом фру Хансон устоять не мог никто, тем более, что она сама в этот момент всерьез верила, что несла эти корзины только для швейцара, что она свободная женщина, и никто ее дома не ждет. В то же время краем уха не забывая прислушиваться - не дрынчит ли где нелюбимый муж Александр.

- Вот-вот! Да-да! И колбаску, ну, вот умница, конечно, берите, для вас ничего не жалко.

Швейцар еще робко отнекивался, но из кармана его парадного мундира жениховским платочком свисала привядшая уже морковная ботва, и грудь бугрилась не хуже, чем у самой фру Хансон, а та подкладывала еще и еще что-то, и уже знала, как швейцара зовут, и он приглашал их в гости, и рассказывал, что вдовец, и трое детей, и что-то еще вываливал из своей жизни. Фрекен Нильса в очередной раз удивлялась этой способности фру Хансон заводить знакомства и подчинять людей своей воле. Только Пират смог устоять, абсолютно непонятно почему. Если бы фрекен Нильсе надо было попасть в ресторан, она тоже смогла бы решить эту проблему, но все было бы проще – она дала бы швейцару монету, тот поставил корзины в подсобке, и на этом бы все закончилось. Теперь швейцар также потащил корзины в подсобку, но это были уже его корзины. Лицо фру Хансон сияло:

- Какой хороший человек попался, избавилась наконец от этих баулов. Кому это все надо? Мне не надо.

С тяжелым металлическим чавканьем посреди мостовой промаршировал гвардейский отряд, сбоку прихрамывал старый полковник, маленький, худенький воробушек. Фрекен Нильса сколько могла задвинулась за свою подругу, но, поняв, что скрыться не удастся, скривила губами улыбку и кивнула старому полковнику. Кофейные старички, торчавшие здесь же на широком ресторанном крыльце под видом рассматривания окрестностей, обернулись вслед ее кивку, и беззастенчиво и даже возмущенно уставились на старого полковника. Вернувшийся в этот момент швейцар широким жестом обнял обеих подруг за талии: фру Хансон слегка прихватил сколько удалось, а фрекен Нильсу по причине излишней худобы прибрал основательно:

- Пойдемте, милые дамы, - и царским кивком через плечо кофейным старичкам, - пройдемте, господа.

Фрекен Нильса затрепыхалась под его рукой, в последнем усилии извернулась в стеклянных дверях, стараясь показать старому полковнику, что она тут ни при чем, увидела его резко взлетевшую к сердцу руку и разом ставшее чужим лицо. Он ее знать не знает, и знать не хочет. Фрекен Нильса зарычала сжатым ртом очень воспитанно – эта фру Хансон! Вечно с ней во что-нибудь влипнешь! Омерзительно громко прогрохотал фургончик от угла до угла. Фру Хансон, как подстегнутая, дернула всю группу внутрь ресторана. Явление фру Хансон с прицепившимся за ней благородного вида швейцаром с морковкой в кармане, державшего в объятьях фрекен Нильсу, вывернувшуюся задом наперед и скрипящую зубами, и двое кофейных старичков за ними - стало самым ярким впечатлением выходного дня для всех посетителей ресторана.

Швейцар проводил подруг за лучший белый кружевной столик, и даже попытался присесть с ними, не замолкая, рассказывая о своей жизни, но фру Хансон он уже надоел.

-Спасибо, дорогой, спасибо, мы уже все поняли. Ждите нас в гости, придем-придем, обязательно, – и вслед ему уходящему, так же искренне, как признавала его хорошим человеком. – Какой мерзкий старикан, вот прилип.

Кофейные старички перехватили швейцара и, сверкнув желтеньким кружочком, выторговали себе столик, так, чтобы видеть наших дам. Аккуратно подвинув огромные не по росту, расписанные вензелями стулья, забрались на сиденья, и опять зашушукались, и опять закосили глазами.

- Ужас какой, Хэлли. Ты видела – полковник, а тут я со швейцаром в обнимку. Он мне этого не простит. Да и подумаешь, я ему никто, - фрекен Нильса хорохорилась, независимо хмыкая в тощий кулачок с тоненьким колечком - признаком женственности его обладательницы.

- Вот и пусть мучается, отомсти ему за всех, он, наверно, за свою жизнь стольким кровь свернул, вот и поделом ему. И очень хорошо, и пусть та, - кивок в сторону двери, - пусть Пирату тоже вот так. А то – бежит-летит к ней. Слушай, Нильса, а он часом не привороженный?

- Да что ты, придумаешь, тоже, – фрекен Нильса была женщиной образованной и далекой от предрассудков, поэтому гадала себе всегда в одиночестве, и колонку гороскопов в местной газете пробегала глазами равнодушно, молниеносно выхватывая все, что казалось ее знака. К объявлениям «Сниму венец безбрачия» была также абсолютно безразлична, читала их первыми. – Думаешь, приворот?

- И к бабке не ходи. Знаешь - сколько я про это слышала, нашепчут-нашепчут, а эти как сдуреют. А потом какое-то время проходит, их отпускает, и начинается обратная реакция – начинают ненавидеть. И с такой же силой как любили, с такой же силой ненавидят. Ты смотри там, а то твой полковник подсыплет тебе порошка в кофе, и побежишь ему на шею бросаться.

- Фу! – фрекен Нильса скривилась настолько естественно, что заинтересованный взгляд сразу изобличил бы притворство.

- А вообще я тебе скажу, Нильса, какие-то мы неправильные, ну разве мой Александр хуже этого Пирата, да ничуточки. И пусть у меня шоры на глазах – но вот истинная правда, такое дерьмо на лопате как мой Пират, пусть будет здоров, еще поискать надо, жмот, хам, да и как мужчина - не фонтан, чего уж там скрывать. А твой полковник, да ты только ему свистни – он тебя будет на руках везде носить, он тебя будет в золоте купать, а какой это будет заботливый отец для детей, хм, если дойдет до детей, конечно. Ой, как мне жалко этого несчастного полковника. Я всю жизнь сама как тот полковник, все об меня ноги вытирают, а я страдаю. Понимаю его как себя.

- А что я должна? Его обнять и плакать? Не могу я, - упрямилась фрекен Нильса, сама готовая в этот же миг бросить фру Хансон и нестись извиняться перед несчастным Полковником, и немедленно становиться его любимой женой.

- А ты попробуй – посмотри на него с другой стороны, - дожимала фру Хансон. И когда фрекен Нильса уже приподнималась над стулом, вдруг, засмеявшись, добавила. – Хотя на него с какой стороны ни глянь – вид не товарный.

Фрекен Нильса опустилась обратно и, глядя прямо перед собой на официанта, который битый час перестилал скатерть на соседнем столе, неожиданно выдала:

- А по статистике женщины первым делом, когда смотрят на мужчин, обращают внимание на попу, а потом уже на лицо и фигуру.

- Да ты что! – потрясенно вымолвила фру Хансон.– Никогда бы не подумала! А я то сразу на морду смотрела, вот дура – дура и есть! – И тут же уставилась на того же официанта. – Надо же, жизнь прожила – не знала. Теперь-то уж буду… На что только там смотреть?

-Эх, Нильса, жизнь проходит мимо, - кивнула загрустившая фру Хансон за окно, где в сотый раз проклацали гвардейцы, - и никто то на нас не смотрит – все только пялятся, – кивок в сторону кофейных старичков. – Мы пойдем с тобой к гадалке, самой лучшей ворожее, так, чтобы приворожила по-настоящему.

- Кого привораживать: Пирата с Полковником?

- Да нет! Нас с тобой – меня к мужу, тебя к полковнику – вот тогда, Нильса, мы заживем, а! Они нас на руках носят, а мы их любим со страшной силой, а?! Что вам угодно, господа!

Нильса вздрогнула и обернулась. Кофейные старички, ободренные кивком замечательной фру Хансон в их сторону, подползли со своими великанскими стульями очень близко и совершенно бесшумно.

- Мы просто хотели познакомиться с такими симпатичными девушками…

- Да вы что! Мы - замужние женщины, - хором вскричали почти привороженные фру Хансон и фру Полковница. При этом они одинаково, брезгливо как кошки, трясли лапками и головами. - Как можно! Позор!

И долго еще, после того, как старички сконфуженно отползли по паркету громыхающими стулищами, и даже после того, как хлопнули стеклянной дверью под взглядами посетителей ресторана, подруги не могли успокоиться.

– Приставать к нам! Да Александр их обоих за шкирки, и как котят!

- Да полковник их в решето превратит, в мишень, в отбивную!

Прислушались:

- Марширует.

- Тарахтит.

- Обиженный!

- Голодный!

- Жалко-то как!

Выползли из-за стола, расплатились, фру Хансон отобрала у швейцара свои корзины:

- Да вы что думали?! Я вам же человеческим языком объяснила – на сохранение! А колбаска где? Муж с утра не ел, это вы понимаете, глупый вы человек!

И пошли в разные стороны: фру Хансон к фургончику, застывшему у поворота на запретную улицу, с мужем Александром, подхватившим ставшие все-таки легче корзины. Фрекен Нильса рядом с Полковником, склонившим по-воробьиному на бок седую голову, сзади отряд бравых гвардейцев, лязгающих подковами по камню как-то совсем тихо – может от деликатности, может, чтобы лучше слышать, о чем идет речь. Улыбки плавают по сожженным солнцем физиономиям, выныривают неосторожно из-под закрученных усов, и тут же прячутся обратно. Фру Хансон оборачивается на перекрестке, и провожает взглядом шеренгу за шеренгой гвардейцев, бормоча про себя:

- Вон, оказывается, куда нужно было смотреть. Не забыть бы.

Фрекен Нильса оборачивается, уходя, машет фру Хансон:

- Завтра встретимся? Мне обязательно нужно с тобой поговорить.

- Конечно, дорогая!

И старый полковник:

- Кому это вы машете, милочка, Александру?