Гаф и его команда

Детский детективный роман

Лев МОРОК

Гаф и его команда

Часть первая

1

Свой самокат, самодельный, на подшипниках вместо колёс, Гаф бросил в куст сирени. Ну кто на такое добро позарится? Доска да два бруска. Подшипники хороши, да только гремят так, что всю улицу могут распугать. Особенно если поутру катить. Как он сейчас гнал с горки. Хорошо, что все уже разбрелись по делам. А Брунхильда ещё не проснулась. Не то бы позора не избежать. Мало того, что без роду и племени, так ещё и на самокате. Всего лишь! Да ещё и на таком убогом. Тоже мне, кавалер!

Вздохнув печально, Гаф занял свой наблюдательный пост. Прямо напротив окон Брунхильды. Лишь немного укрывшись за еловыми ветками. И не разглядишь его сразу, и ему хорошо видать. А Гаф надеялся, что сегодня ему будет на что посмотреть.

Брунхильда обещала выйти во двор.

Ну и что, что не ему обещала? И что, что она не Брунхильда? Ему так больше нравится. Ну какая она Крошка, Бусинка или Пуговка? Это так, во дворе чтоб откликаться на зов хозяйки. На самом деле она благородная Брунхильда. Да, ещё не статс-дама. И не при царском дворе. Но породу не обманешь. И красоту не спрячешь. Даже под простецкими манерами. Хотя где там они простецкие…

Его Брунхильда спит на вышитой подушке, а не на коврике в прихожей. Ест с фарфорового блюдечка. И не абы что, как Гаф, которому просто дай пожрать вволю. У Брунхильды особый рацион. И всё по часам. Благодаря чему Гаф и мог почти ежедневно любоваться своей Брунхильдой, дамой его верного собачьего сердца. Причём любоваться безнаказанно. И несказанно долго.

А всё потому, что каждое утро, едва проснувшись, Брунхильда выходит на балкон и с царственным поворотом головы делает пару кругов вдоль перил. Пока хозяйка, ничего не понимая в красоте и любви, не начинала истошно звать её:

— Бусинка, завтрак готов!

Гаф! Так бы и порвал эту тётку. В лоскуты прям. Нельзя же такую красу, породу и благородство так унижать! Сама-то толстая, с пучком волос, выбеленных почти до прозрачности. И вот тебе — Бусинка… Ну, прям как крестьянская девка какая-то. Гаф знал, о чём говорил. Его детство, бездомное детство брошенного пса прошло в окрестностях фермы. Где было немало таких Бусинок. И Крошек. Живущих под открытым небом. Или в будке. Чаще, конечно, беспородных. И с ними равнять его Брунхильду…

Да у неё биография записана с VIII века до нашей эры! Это её хозяйка вряд ли помнит своих предков дальше третьего колена! А тут — больше тридцати веков живой истории! Даже на первый взгляд, мальтийская болонка — самая аристократичная особа в мире собак. А Гаф смотрел на свою Брунхильду далеко не первый, да что там — и не один раз!

Мальтезе, как ещё называют этих собачек, ведёт свою родословную со времён Римской империи. Хотя и появилась за её пределами, на греческом острове Мелита. Ещё Аристотель, первейший среди философов, сравнивал мальтезе с облаком, плывущим по небу. А предки её увековечены на картинах Тициана и Рубенса, по-настоящему великих художников. А Генриетта Книп, тоже известная художница, бельгийская, прославилась тем, что написала портрет мальтезы — не императора какого-то, а собачки!

Уже в те давние века её предков в качестве бесценного подарка преподносили монархам, те и рады были белому пушистому комочку. Из которого со временем вырастала придворная статс-дама. Не проявляющая особого рвения в учёбе собачьим премудростям, но умная и преданная одному-единственному хозяину. Правда, привередливая. Особенно в еде. Но, привередничая в деликатесах, при обильном питании эти болонки быстро нагуливают жирок. Чтоб потом грустить по утраченной талии и лёгкости движений. Ясное же дело, девичья логика: вначале есть, чтоб потом скорбеть о том, что это было лишним.

Этого Гаф, правда, не знал. Не то бы не стал так сильно увлекаться недоступной красоткой. Весьма любопытной. И обожающей полаять. Чаще, конечно, по пустякам. А других поводов Гаф и не видел. Он-то смотрел снизу вверх, из-под балкона, прячась за еловыми ветками. Но полагал, что его Брунхильда страдает от вынужденного одиночества. Не с хозяйкой же ей вести беседы…

Вот и сейчас. Вышла она на балкон, потянулась. Не совсем аристократично, правда, всем телом. И лапками, лапками по балкону — шасть, шасть. Словно перышком. Или облачком по синему небу. Да и то сказать, больно уж денёк хорош: солнышко, лёгкий ветерок, дымком от далёкого костра попахивает. И едой…

Гаф облизнулся. Завтрак ему точно не светил. Сам виноват. Чтоб поспеть к своему наблюдательному пункту, он не стал ждать покуда на ферме дойдёт его очередь завтракать. Ведь впереди были даже куры. Что вполне объяснимо. От них пух и перья, яйца, а то и наваристый бульон. Вот и кормили их вперёд него, беспородного. И это не говоря о главных обитателях усадьбы — бычках да коровах. А ведь ещё были овечки с козочками… Вот где прибыток! И мясо, и молоко, и шерсть. А что взять с приблудного пса? Так, лишний рот. Только и того, что лает порой, охраняя хозяйское добро. Так и не один он. И не он главный. Ещё хорошо, что чем-то понравился главному охраннику в доме — Ольбергу. Более того, они были даже похожи немного. Хотя — ничего общего. Ольберг — хотошо. Не хорошо, хотя он и очень хорош. А хотошо. Такая порода собак. Хотошо даже древнее тибетских мастифов, которых до недавнего времени считали прародителями едва ли не всех современных собачьих пород.

Гаф же свою родословную и вовсе не знал. Был случайно подобран у ворот фермы. Подкидыш. Спасло только отдалённое сходство с Ольбергом. Да вечная улыбка. Обезоруживающая. С такой улыбкой никто не мог на него обижаться. По крайней мере, долго. А он долго и не оставался рядом. Припустить вдоль дороги, поваляться на лужайке, подглядеть, как вальяжно прогуливаются породистые псы на бульваре — это да. А стоять и ждать нравоучений… Уж лучше рискнуть, и засесть под ёлкой, вглядываясь в балкон, на котором должна появиться Брунхильда…

За это тоже можно было огрести. Не столько от хозяйки Брунхильды, которая звала её Бусинкой, сколько от дворника. Тот жалости совсем не знал. И полагал, что все собаки только и норовят нагадить. Там, где пройдут. Хотя ничего такого Гафу в голову никогда не приходило. Так, разве что метку оставить. Но так это природа, против неё не попрёшь. А вот гадить… Это было по большей части за обитателями дома, где жила и Брунхильда.

Нет, не она конечно. А квартиросъёмщики. Это они и мусор с балкона могли бросить. Или бутылкой запустить в собаку, появившуюся без сопровождения человека. А уж перевернуть мусорную урну — это вся равно, что Гафу отметину оставить. Он запахом, они — грязью. А виноват почему-то бездомный пёс.

Брунхильда на балконе сощурилась навстречу солнцу. А Гаф вспомнил, с чего всё началось…

Как давно, оказывается, это было! Тогда ещё маленького и забавного щенка, у которого даже имени не было, хозяйские детишки затащили в дом. В тот момент даже хозяин, суровый небритый мужик, вечно насупленный, с пропахшими табачным дымом жёлтыми пальцами, отнёсся к Гафу если не с любовью, то с интересом. И даже побаловал вкусняшками. Прямо со стола. За которым сам ел. Не подпуская к нему домочадцев. Были там какие-то бумаги. Важные. Ну да это уже было потом. И весьма печально. А тогда…

Тогда маленький безымянный Гаф не просто впервые оказался в доме. И не просто оказался. Тогда же он и телевизор впервые увидел. А на большом плоском экране — мультфильм «Пёс в сапогах». Который и определил его дальнейшую жизнь.

Нет, ясное дело, время благородных мушкетёров безвозвратно ушло. И нечего было даже надеяться стать таким же героем, как беспородный пёс из мультика или собаки короля. Но там, в мультфильме была болонка — любимая собачка королевы. Вот она-то и поразила юное щенячье сердце, не знавшее любви. Почище удара молнии поразила.

Такой же провинциальный и безродный, как и пёс в сапогах, к тому же ещё и безымянный, Гаф мгновенно решил, что однажды встретит такую же красотку. И она поселится в его сердце, займёт в нём самое важное место. Отныне и навсегда.

Хоть и был он мал и слишком юн для любви, но претворять в жизнь свою мечту стал тут же.

Нет, он не бросился вызволять болонку своей страсти из телевизора. Он пошёл на принцип. Ну как так, вся семья жмётся по углам, а хозяин в одиночестве сидит за столом. И ест. Сам. Один.

Да, от щедрот он своих бросил кость щенку. С которой тому было не совладать. Но дело было не в щенке. Тогда ещё безымянный Гаф решил заступиться за девочек-двойняшек, притащивших его в дом, несмотря на недовольные крики их матери. И заодно за сопливого мальчугана, жавшегося к двери. Мальчик застыл в ожидании неминуемого недовольства отца. Несмотря на повисшую над верхней губой зелёную соплю, парнишка был старше сестрёнок, и лучше понимал, чем может закончиться визит в дом бродячего щенка.

Гафу не были ведомы мысли людей. Он вообще не привык за время своей бродяжьей жизни к общению с ними. Поэтому удивился холодности мужчины в засаленной бейсболке и рваной футболке, залитой чем-то на пузе. Вначале тот, вроде бы от щедрот, бросил псу-недорослю обглоданную кость, а потом небрежно отодвинул его ногой. Да так, что щенок отлетел на другую сторону комнаты. Благо на полу там были не дрова, а охапка сена. Для гнезда в рваном сите у печки, в котором курица высиживала цыплят.

И ладно бы так! Пёс и не такое терпел. Но хмурый мужчина отвесил ещё и затрещину. Ближайшей к нему девочке. Не той, что несла Гафа, прижимая к груди. Но точно такой же. Рыжей и веснушчатой, с двумя косичками.

Девчонка зарыдала. Ну что ещё можно было ждать от ребёнка, незаслуженно получившего по шее? Да ещё и в таком юном возрасте. Гаф, в пересчёте на человеческий век, и то был куда старше. Хотя и был всего лишь щен. Поэтому понял: обиду нельзя прощать.

И одним прыжком, через всю кухню врезался в грудь обидчика девочки. Пусть он хоть трижды был бы ей отцом.

Потом…

Да, потом были бумаги, которые прыжок Гафа привёл в негодность. Когда хмурый мужчина попытался сбросить его с себя. А получилось — на стол. И уж там пёс оттоптался…

И его пинком вышвырнули с кухни. А потом и из дома. И больше даже на порог не пускали. Так что больше увидеть на экране болонку своей мечты Гаф не мог. Получивший в тот момент это прозвище, видать, обидное, раз дал его хмурый мужик, пытающийся спасти свои бумажки, разлетевшиеся по всей кухне, он, дважды перевернувшись через голову в пыли двора, встал на ноги. Встал прямо перед носом могучего, с длинной чёрно-рыжей шерстью волкодава. Крупная тупая морда под широким лбом легонько ткнула щенка. Но так, что он всё равно ещё раз перекувыркнулся. Теперь в другую сторону.

Вскочив на ноги, хоть и кружилась ещё голова, щен правильно оценил ситуацию, и счёл необходимым извиниться:

— Прошу прощения, сэр! Не моя в том вина, что оказался на вашем пути. Меня буквально швырнули вам под ноги, — честно признался он. Хотя это и задевало его самолюбие. Но он во всём предпочитал быть честным. Даже если это выходило боком. Потом.

— Ты кто? — глухо поинтересовался волкодав, следя за щенком крупными светло-коричневыми глазами из-под выпирающих надбровных дуг.

— Родства не ведаю, — не менее честно признался Гаф. — Но вот буквально сейчас поименован был как Гаф.

— Хорошего в том, наверное, мало, — качнул могучей головой волкодав. — Как рассказывал соседский ньюфаундленд, вернувшийся из плавания, Норман его зовут, гаф у моряков — это такая неудачная шутка.

— Шутками там и не пахло. Табачищем от хозяина — да.

— Курит он.

— И кому от того легче? Но, сэр… Уж не знаю шутка ли то была, нет ли, но я не дал в обиду девочку. С косичками.

— Они обе с косичками.

— Рыженькую, — уточнил Гаф.

— Обе рыженькие, — покрутил шеей волкодав.

Гаф задумался на мгновение:

— В фартуке. В таком, в клеточку.

— Это Кайя. А вторая — Луми. Снег по-нашему. Хорошая девочка.

— Вот она-то и внесла, точнее, втащила меня в дом. Правду скажу, я не очень-то и упирался. Но и не вырвался. Хотя как чувствовал, добром не кончится. Так и вышло. Одна втащила, а досталось этой… как её…

— Кайе. Ей всегда достаётся, — подтвердил волкодав. И представился: — Ольберг. Начальник службы безопасности.

— Я тоже хочу на службу! — вдохновлённый мультфильмом, пусть и не довелось досмотреть его до конца, взвился Гаф.

Так его приняли в семью. И в охрану фермы. Но он большей частью отлынивал от службы. Хлеб, конечно, зазря не ел, но и не усердствовал особо. Сбегал частенько со двора. Мотался по окрестностям. Пока однажды не увидел на балконе свою мечту. Из мультика. И теперь большую часть свободного времени проводил у её ног. В прямом смысле слова. Потому что под балконом. О чём она, к сожалению, не знала. А он предусмотрительно прятался. Как сейчас.

Он бы ещё долго предавался воспоминаниям и мечтам, но тут…

Накануне его Брунхильда, гуляя по балкону, пообещала проходившему мимо улыбчивому шелти, что сегодня спустится со своего седьмого неба, выйдет во двор. И они поболтают уже не через перила. А глаза в глаза.

С шелти Гаф был шапочно знаком, тот как-то раз заходил на ферму. Со своим старшим братом. В поисках работы. Ну и на какую работу он, изнеженный и до мозга костей городской мог рассчитывать там, где нужен деревенский труд? Эти двое и приходили предложить себя в качестве игривых друзей. Хозяйским детям. Ольберг их быстро отвадил. Даже рычать не пришлось. А вот Гаф увязался за парочкой, чтоб неповадно им было возвращаться. И тут такое!

Изгнанный с фермы шелти будет встречаться с его Брунхильдой!

Он, конечно, не знает, что Брунхильда — любовь всей жизни только недавно обжившегося на ферме бездомного пса. Что не снимает с него ответственности за приставания к прелестному созданию. Пусть и весьма одинокому в своём затворничестве. Ну так оно к концу подходит. Вместе с карантином. Так сама Брунхильда намедни и сказала. Мол, конец пришёл. Карантину.

Что за зверь такой — карантин, Гаф не знал. Но догадывался. Когда на ферме объявилась ещё одна жилица — в спальне хозяйки, ей тоже поначалу нельзя было никуда выходить. Хотя Гаф мельком и видел каштаново-рыжую собачонку, с зачернёнными ушами и мордочкой. И даже разглядел белые отметины на груди, концах лап и мордочке.

Ольберг рассказал потом, что это хозяйка обзавелась компаньонкой, русской каштанкой. В укор мужу, который завёл Ольберга и ещё парочку сторожевых псов, но никак ими не занимался. Даже кормить не выходил. Всё было на хозяйке. Мрачный и воняющий табаком хозяин разве что трактор в поле иногда выводил. Да и то тогда лишь, когда не был пьян. А так всю домашнюю мужскую работу тянул старший сын хозяйки. И ферма принадлежала ей. А муж был отцом только девочек. И запуганного мальчика. Который, если и жаловался на побои да на несправедливость, то лишь Гафу. Да и то вполголоса. Чтоб отец не услышал. Хотя тому не было дела до детей. Если они ему не мешали.

Ахти, как звали мальчика, тоже рассказывал Гафу о новой жиличке. Но пёс интереса не проявил. Выслушать — выслушал, и забыл. У него уже была мечта. Древняя, как сама родословная Брунхильды. А тут какая-то выскочка. Подумаешь, каштанка. Хотя Ахти и говорил, что какой-то великий писатель, когда ещё не было никакой каштанки, написал книгу о ней. Всё выдумав. За сто лет до её появления! А потом такая собачка появилась. Совсем недавно, миг, по сравнению с родословной мальтезе. Но была она как в книжке — умница, затейница, да ещё и прирожденная спортсменка, гимнастка. По крайней мере, по словам Ахти. Хотя и Ольберг о ней плохого слова не сказал. Вот только встретиться лично ещё не довелось. А чужим словам Гаф верил далеко не всегда. Потому как у каждого всегда свой интерес. Вон и Брунхильда, не ведая о том, что Гаф сохнет по ней, свидание назначила какому-то шелти…

Не, ну ясно, порода, родословная, то, сё, пятое, десятое… Так и у Гафа есть достоинства. Та же очаровательная улыбка. Может, даже посимпатичнее, чем у других. А то, что порода неведома… Так это может и плюс. Никто приставать не будет. Не станет мешать расти. А вырасти и без того уже немаленький Гаф обещал ещё больше. Коренастый, без капли жира, с массивной шеей. Чёрная густая шерсть с красно-коричневым подпалом и белыми пятнами. А между подпалом и белой меткой на лбу — чёрная полоса. Куда там шелти с его просто длинной шерстью…

Может, не настолько умён? Так дружелюбием возьмёт. И охранник, как оказалось, отличный. За что Гафу и прощались его отлучки — он единственный, кто повязал уже двух воришек. Хотя у Ольберга и список послужной длиннее, и его подручные мощнее.

Но всё это не имело сейчас значения.

С балкона Брунхильды донёсся истошный визг.

При том, что была она далеко не истеричкой. А если и лаяла порой от скуки, то сейчас этот визг не имел ничего общего с её шалостями. Особенно когда к нему добавился крик хозяйки. И это было совсем не привычное «Бусинка, завтрак готов».

Гаф навострил уши, привстал в своём укрытии.

В квартире, где жила его Брунхильда, происходило что-то не совсем хорошее.

Хоть и не было на окнах занавесок, но отсвечивающее в стёклах солнце не позволяло рассмотреть, что там и кто. Вот только в комнате возня продолжалась. И незатухающий лай Брунхильды был лучшим тому подтверждением — в дом пришла беда.

Но внезапно всё стихло. А потом на балкон…

Нет, не Брунхильда с её царской осанкой — вышел какой-то мужик в комбинезоне. Синем, заляпанном белой краской. И в вязаной шапочке. Такой несуразной этим летом. Пусть и не жарким, но далеко не северным.

— Никого? — вопрос донёсся из квартиры.

— Тихо. И пусто, — ответил невидимому собеседнику тип в шапочке.

И исчез в квартире.

Гаф повёл ушами.

Действительно тихо. Ни звука.

Но и с его наблюдательного пункта не видать ничего!

Подобравшись в комок, Гаф метнулся к двери дома. И вовремя.

Тип в шапочке, выкатившийся во двор, тащил на плече мешок. В котором что-то шевелилось. Маленькое. Но упорное.

Его напарник нёс на плече ковёр. И в нём тоже что-то было завёрнуто!

Судя по упавшему почти сразу за порогом тапочку — хозяйка Брунхильды.

Тогда, значит, в мешке — сама его любовь!

Гаф оскалил зубы. Настороженно приподнял уши.

— Гаф!

Получилось не очень громко, но довольно грозно.

Похитители остановились. Медленно обернулись.

В их глазах плескался страх. Гаф его отчётливо видел. А ещё лучше распознал по запаху. Его, запах страха, ни с чем не спутаешь.

— Хорошая собачка, хорошая, — заблеял тот, что нёс ковёр, из которого выглядывала одна босая нога.

Гаф повертел головой, раздумывая, как бы получше подступиться к этой парочке и отнять то, что они пытаются унести.

И тут у него из глаз посыпались искры. А потом солнечный день внезапно померк. Хотя он ещё расслышал сквозь пелену окутывающего его красного тумана:

— Эйно, и долго же нам пришлось тебя ждать! Я чуть штаны не намочил от страха…

2

…Сознание медленно возвращалось. Слишком медленно. Гафу казалось, что он застрял в чёрной норе. И пытается выбраться. К далёкому свету. Маячившему впереди неясным пятном. Где-то там, далеко, куда добраться может не хватить сил.

Но хватило. И он открыл глаза.

Всё так же светило солнце. И меж деревьев бродил ветерок. Благодаря которому голова, ласкаемая холодком, болела уже не так сильно.

Гаф тронул лапой затылок. Ну, то место, что у нормального пса можно затылком назвать. Там, где голова крепится к шее.

Чуть выше этого места он и нащупал шишку. Обдувая её, ветерок и приносил облегчение. Не сильно, но от земли уже можно оторваться. И не упасть. А оглядеться.

Гаф поднялся на дрожащие ноги.

Следов Брунхильды не видать. А от её хозяйки тапочек только и остался. На клумбе. Куда соскочил с ноги, выглядывавшей из рулона ковра.

Но если следов видно не было, то это ещё не означало, что их нет. Ведь был запах!

Уже не запах страха, которым исходили похитители. Тем и обманувшие молодого неопытного пса. Хотя запах страха тоже ещё оставался. Но Гаф во всей какофонии ароматов, захлестнувших его больную голову, чётко уловил главный.

Запах Брунхильды.

Они, конечно, были не настолько близки, чтобы запах сохранился и на Гафе. Но он был в его памяти. Пусть не резкий. Зато точно любимый.

Принюхавшись, Гаф уверенно побежал по этому незримому следу. Но очень быстро закружил на одном месте.

Здесь запах Брунхильды забили другие запахи — горелого машинного масла, резины, бензина…

Гаф расширил круг. Но это почти ничего не дало. Машина уехала. А в ней и Брунхильда. Со своей хозяйкой. Но он всё же сделал ещё один круг. Ещё шире.

— Гаф!

Он неожиданно, нос к носу столкнулся с гладкошерстным, крепко сбитым и приземистым псом. Ну как нос к носу… На массивной голове, с короткой и широкой мордой такой же широкий и крупный нос был глубоко вдавлен. А вперёд торчали зубы. Жёлтые, кривые. Но попадать в такие Гаф никому бы не советовал. Потому как челюсти, клацнувшие при столкновении, были такими могучими, что вырваться из них можно было разве что по частям. Да и ошейник подсказывал — его носитель далеко не прост.

На коже ошейника, меж шипов и бляшек красовались знаки отличия полицейской академии…

— Прошу прощения, сер! Вы-то мне и нужны.

Складки на лбу английского бульдога дрогнули, приоткрывая небольшие глазки, в которых, казалось, есть только зрачки, почти чёрные. Полицейского пса вид Гафа не заинтересовал. И глаза вновь закрылись.

— Сэр! — не унимался Гаф. — Имею честь… То есть долг… В смысле обязан… Короче — хочу сообщить о преступлении!

Страж порядка глаза приоткрыл. Но интереса по-прежнему не проявлял. Говори, мол, говори, но не заговаривайся.

— Сэр! Я не вру! Тут, буквально рядом с вами случилось похищение! Возможно даже ограбление. И вооружённое нападение.

— На кого напали? — без особой заинтересованности сквозь тяжёлое дыхание хрюкнул коп.

— Напали на меня, а похитили мальтезе! Брунх… — Гаф понял, что имя, которым он нарёк свою возлюбленную, только сумятицу внесёт в поиски. И продолжил тем же взволнованным голосом: — Бусинку! И её хозяйку.

— Описать преступников сможете? Сколько их было? — предварительный опрос свидетеля был вялым и незаинтересованным.

— Минимум трое, — Гаф потрогал свою шишку, которая уже не так болела. Но неудобство всё же доставляла.

— И как же ты уцелел, сынок?

— Ну, не весь, — Гаф вновь приложился к шишке. — Они испугались. И сбежали. А потом и уехали.

Бульдог вздохнул, роняя слюну.

— Ты это… Должен понимать… Что без тела нет и дела…

— Так вот оно, тело, — Гаф стукнул себя в грудь. Ничуть не уступающую грудной клетке бульдога. По ширине. А в высоту и превосходя даже. Едва ли не вдвое.

Полицейский пёс опять вздохнул, хрипло так, почти натужно.

— С волками жить — по волчьи выть, — пустился в объяснения бульдог. — А с людьми и того сложнее. Тебя побили? Люди? Но ты всего лишь пёс. — Вновь вздохнув натужно, бульдог оценил Гафа пристальным взглядом: — И не очень-то домашний, как я погляжу. Если вообще дом есть…

— Есть, есть! — засуетился Гаф. — Ну, да живу не в доме. В хлеву, на соломе. Так там даже теплее. Между овечек…

— На ферме? На той, что за рекой? — уточнил полисмен, опять вздыхая.

— Гаф! — подтвердил Гаф.

— Хозяин твой сам из таких… Побить пса…

— Мне ли не знать, — передёрнул плечами Гаф.

— Но я о другом… Заявления в полиции только от людей принимают… Так что даже если преступление и было, в чём лично я сомневаюсь, не бывало их у нас давно, искать я никого не буду. Без команды сверху, — бульдог попытался взглянуть в небо: оттуда, мол, команды не было. Но у него не вышло списать на небеса бюрократические препоны. Не позволяли складки на лбу. Они мешали взглянуть вверх, однако не препятствовали не дать делу ход.

— А как же Брунх… Бусинка? Её похитили!

— Пока нет заявления, нет и похищения, — коп устало прикрыл свои глазёнки. Видать, стыдно стало. И невмоготу было смотреть в горящие надеждой глаза Гафа. Ведь всё он понимал, этот старый блюститель порядка: и то, что похищение было, и что искать надо, пока след не остыл, а не ждать, когда медлительные люди заметят, что к кому-то из них пришла беда.

— И как же быть? — Гаф совсем растерялся. — И что же будет с Бусинкой, если даже с её хозяйки тапки слетели…

— Тапки слетели? — немного оживился коп. — Покажи!

Гаф стремительно рванул с очерченного им круга в сторону дома, где жила его Брунхильда. Но слишком поспешил.

Коп, ковыляя на коротких кривых ножках, закидывая тяжёлый зад, не поспевал за ним. И Гаф вынужден был вернуться. Чтоб секунду спустя вновь вырваться далеко вперёд.

Со стороны могло показаться, что молодой игривый пёс пытается вовлечь в свои забавы степенного старика. Что было верно лишь отчасти. Для Гафа происходящее не было игрой. А было вопросом жизни и смерти. Пусть не самого Гафа, а его возлюбленной Брунхильды. Даже назвать которую заслуживающим её именем он не мог. И без того человеческая бюрократия не позволяла официально заняться её поисками.

— Вот! — Гаф привёл полицейского пса к порогу, у которого валялся один тапок.

Похрюкивая своим вмятым носом, бульдожка обошёл тапок со всех сторон. Так, словно это было нечто опасное.

— Ну, же, сэр! Бежать надо! За ними! Пока ещё хоть какой-то след есть!

— Куда бежать?! Дверь, похоже, заперта. А злоумышленники, если это были они… На машине они уехали, сам же сказал, — вздохнул коп. — Я, конечно, своих подниму. Даже без заявления… Хоть и достанется мне потом. А так — сам…

— Что сам?

— Ищи сам свою Бусинку. Пока не будет заявления, рассчитывать на серьёзные поиски не приходится.

Гаф понуро повесил голову. И поплёлся к своему самокату…

3

Разбитый и почти сломленный, Гаф добрался до фермы аккурат к обеду.

— Где опять болтался? — рыкнул Ольберг, встретив его сразу за калиткой. — Тут вокруг какие-то типы шляются, следить в оба надо…

Гаф вздохнул. Ольберг был ему товарищем по службе, старшим другом. Но и вместо отца. Другу он бы мог о своих терзаниях и бедах рассказать, отцу — нет. Поэтому и маялся. Выбирая. Друг или отец?

А почему отец не может быть другом?

И Гаф решился…

— Брунхильду похитили…

— Какую ещё Брунхильду?

— Даму сердца, можно сказать…

— Даму сердца? Не рано ли?

— Что, похитили? Да нет же, не рано, недавно…

— Я про даму сердца. Не рано ли?

— Сердцу не прикажешь… — поник головой Гаф.

— Так похитили, говоришь? Это серьёзно, — согласился Ольберг. — Надо искать.

— Вот и я о том! А коп в пригороде сказал: нет заявления — нет преступления. Поэтому искать не будут…

— Это Бобби, что ль?

— Он не представился. Так, подхрюкивал только…

— Бобби… Он лишний раз не пошевелится.

— И что же делать? — сжал голову лапами Гаф.

— А ты на что? На самокате кататься?

— А как же типы, что шныряют вокруг?

— Справимся. А ты ищи.

— Тем более, если это дама сердца, надо искать. И все силы приложить, — неожиданно раздалось где-то позади Гафа.

Он, уже битый в такой же ситуации, когда тыл остался без внимания, резко крутанулся вокруг своего хвоста.

Маленькая рыженькая собачонка. Чуть крупнее Брунхильды. Миловидная. С умными серьёзными глазами. И судя по предложению не волынить, а искать даму сердца, очень рассудительная.

Ольбергу не очень понравилось её вмешательство в мужской разговор. Но он вынужден был вести себя согласно этикету. И статусу. Как-никак, старший охранник, начальник службы. За безопасность всех в ответе.

— Вы знакомы? — кивнул он Гафу и представил собачонку: — Помадка.

Как Гаф и предположил по её виду, дворняжка. С таким-то именем. Но как он заблуждался!

Выдержав паузу, Ольберг добавил:

— Русская каштанка. Хоть мы, ты и сам знаешь, русских не особо жалуем. Но деваться некуда — хозяйкина радость. Нечаянная, можно сказать…

— Чего так? — и было непонятно, о чём он спрашивает: о том ли, прочему русских на ферме не жалуют, или же почему эта рыжая — хозяйкина радость. Да ещё и нечаянная.

— А как иначе? — удивилась Помадка. — Единственная её родственная душа, можно сказать. И попала к вам случайно. Хозяин заказывал брохольмера, да ошибся малость. Цвет в заблуждение ввёл. Вот и вышло, что вместо большой сторожевой псины прислали маленькую компаньонку.

— Ума не приложу, как он так опростоволосился, — с сожалением посмотрел на малявку Ольберг. Он-то, видать, тоже, как и хозяин, мечтал увидеть мощного воина, сторожевого пса. А тут почти недоразумение какое-то прибилось ко двору. Дворняжка на вид, но не простая, а хозяйкина…

— А чо тут прикладывать, — сделал вывод Гаф: — Пьян, небось, был, как обычно.

Как все собаки, Гаф терпеть не мог пьяных. Хозяина — особенно.

И только после того как высказался, понял, что мог и обидеть рыжую. Ведь не дворянка она, а породистая. Та самая, о которой Ахти рассказывал. Да и Ольберг подтвердил — каштанка, русская. Которую с самим брохольмером спутали. А уж брохольмер — пёс ещё тот, и родословная у него дай бог каждому. Так что помалкивать надо, а не обижать маленькую.

— Зато хозяйка довольна, — подала голос рыжая. — А вы, господин…

— Гаф, — запоздало представился Гаф.

…— и вы, господин Гаф, если любите свою Брунхильду, не откладывали бы свой праведный поход. Ваша дама в беде, а вы тут разговоры разговариваете…

— Виноват, — Гаф, смутившись, прикрыл лапой нос. И обратился к Ольбергу: — Беру отпуск без содержания. Вернусь, как найду Брунхильду. Или не вернусь вовсе. Прощайте!

— Удачи! — Помадка первой пожелала Гафу успеха. И даже ткнулась носом ему в бок. Словно подгоняя: ну, иди, же, иди, твоя девушка в беде!

И Гаф рванул, даже не оглянувшись на Ольберга, пытавшегося что-то сказать на прощание. Рванул так, что подшипники самоката едва не задымились, благо под горку было…

4

Он вернулся на то же место, где и оборвались его поиски по горячим следам. Теперь всё было куда сложнее.

Гаф втянул носом воздух.

Присутствие в нём ароматов Брунхильды почти не ощущалось. Но вот страх…

Хорошо же он напугал похитителей! До сих пор боятся. Ну, или боялись, пока не уехали. Вот и оставили след. По этому следу, да ещё по едва уловимому смраду от машины, чихавшей сизым дымом и ронявшей на асфальт капли горелого масла, Гаф и погнал свой самокат.

Ну как погнал… Он ехал как мог быстро, понимая, что и без того много времени упущено. Но всё ж и не рисковал в ходе гонки потерять след. Поэтому притормаживал порой. И снова находил знакомый запах. И только потом двигался дальше.

Помогало ещё и то, что пригород был почти пуст. Разве что одинокие автобусы, и тоже полупустые, проскальзывали мимо. Но у них совсем другой запах. Поэтому машина уже едва ли не маячила в его воображении. Вот только ферма и дом Бусинки оставались всё дальше и дальше, дорога становилась всё длиннее, и конца её видно не было.

Гаф уже умаялся, но продолжал отталкиваться. Не столько двигаясь вперёд, сколько землю вращая назад. От себя. Вот и дорожный указатель с названием пригорода остался позади. Гаф никогда прежде не был здесь. А ведь ему предстояло и дальше отрываться уже даже не от фермы, а от пригорода, в котором всё и случилось.

Хотелось есть. И пить. Зря он так быстро с фермы убежал. Утром без завтрака. А теперь и без обеда. Хотя бы попил…

У очередного моста через ту же извилистую реку, причудливо петлявшую по долине, за которой осталась приютившая его ферма, Гаф спешился. И долго лакал воду, укрывшись от посторонних взглядов под мостом. Он бы ещё и окунулся с удовольствием, но это было бы уже слишком. Равносильно тому, что лечь спать. А в сон его клонило…

Подхватив самокат, Гаф направился дальше, жадно выискивая в воздухе молекулы страха. И запаха Брунхильды.

С каждым шагом это давалось ему всё сложнее.

След остывал буквально на глазах…

5

— Простите, сэр, не доводилось ли вам видеть такой автомобиль?

Гаф остановился рядом со скучающим охранником городского парка, на вид добряка, с грустными глазами. Его низко висящие уши должны были помогать улавливать запахи. На что и рассчитывал Гаф.

Ну, не то чтоб охранник ушами нюхал, нет. Просто бархатистые, мягкие на ощупь уши должны были способствовать тому, чтоб запах лучше улавливался носом. Они у земли запахов набирались, а потом приближали их к носу. Такая вот бухгалтерия. К взаимной выгоде. И Гаф хотел часть этой выгоды получить себе. Поэтому, как мог, описал. Но не машину. Тут ему бы слов не хватило. Он описал искомые запахи, которыми должна была отличаться машина, за которой он гнался.

Бладхаунд, такой породы был пёс, стороживший парк, окинул Гафа печальным взглядом:

— Потерялся кто-то?

— Хуже! Похитили!

У него и без того сбилось дыхание. А ещё раз пересказывать историю похищения Брунхильды сил не было от слова совсем.

…На последнем издыхании Гаф пересёк городскую черту пять минут тому назад. Его самокат давно сломался. Вначале задымили и рассыпались подшипники. Уж больно он гнал. Пока под горку было. А потом и вовсе бессмысленно стало тащить на себе дощечку и два бруска. Пусть и с колёсиками. Всё, что представлял собой самокат. Поэтому его обломки украсили обочину. Хоть это и было нехорошо. Даже, скорее, плохо. Чистенькая обочина, и обломки. Но терять время было нельзя. И большую часть оставшегося пути Гаф преодолел бегом.

Пару раз из проезжавших машин, в которых на заднем сиденье или в кузове пикапа сидели благородные псы, ему предлагали подвезти. Но он боялся потерять свою путеводную нить. Запах. И продолжал бежать. Стирая об асфальт подушечки лап. И только здесь, в парке, на окраине города, позволил себе перевести дух. А заодно и попробовать заручиться помощью в поисках. Ведь город был ему чужд, как бы самому не заблудиться, не то чтоб отыскать машину, которая увезла Брунхильду.

Глубоко посаженные овальные глаза бладхаунда вновь прошлись по Гафу. С головы до ног.

Охранник парка глубоко вздохнул.

— Давненько я подобного не слыхал…

— Так что с машиной, сэр? — сгорая от нетерпения, Гаф повёл себя как игривый щенок, подпрыгнул и закрутился на месте. На служителя парка это не произвело никакого впечатления.

Однако страж всё ж поинтересовался:

— И кто она тебе?

Гаф смутился. Но не стал кривить душой.

— Если разобраться — никто. Просто… Я люблю её всей душой! Но даже если б не любил…

— Ты прав, сынок. Закон никому не позволено нарушать. Тем более похищать кого-то. Тем более чьих-то любимых.

По рыже-чёрной шерсти охранника парка прокатилась волна. Бладхаунд каким-то неуловимым движением сбросил ошейник, на котором значились символы его должности. Вроде как спецодежду снял.

— Была тут такая машина, — глухо пророкотал он. И смахнул набежавшую слезу. Расчувствовался, значит. — Проехала по аллеям. Хоть запрещающий знак стоит. Деревце, вон, сломала. И клумбу испортила. Так что я тебе помогу. Не потому, что есть личный счёт. Просто сердце разрывается от твоей потери.

Слышал Гаф, что бладхаунды чувствительны, но чтоб так…

— Спасибо, сэр! И куда она поехала?

— Не спеши, сейчас отыщем.

И бладхаунд мотнул своими ушами. Выискивая след.

— За мной, юноша!

Гафу хотелось бежать, но стражник не был гончим псом. Он был отличной ищейкой. И вёл их по следу. Пусть и не спеша, но уверенно. И Гаф почти не сомневался, что поиски приведут в нужное место. Вот только время…

Время может быть упущено. Однако без помощи бладхаунда можно было и вообще цели не достигнуть. Поэтому он хоть и не смирился, то и дело норовя вырваться вперёд, но принял как должное неспешный поиск.

— Я, кстати, Винстон Вернер. Можешь звать меня ВВ, — сообщил, не отрываясь от следа, бладхаунд.

— Гаф, просто Гаф, — радостно подпрыгнул Гаф. Хотя и не пристало ему себя так вести. И возрастом уже не мал, и размером…

Бладхаунд, казалось, носом землю рыл. Хотя, конечно же, ничего подобного. Во-первых, меж камней древней брусчатки не было и следа земли. А во-вторых, даже брусчатки ВВ не касался носом. Интеллигент. Во многих поколениях. Ну, да, слюни капают. Ну так не специально же. А так вон взял он след, и ничем его теперь не собьёшь. Уж как ни пытался Гаф привлечь внимание, результат — ноль. ВВ знай себе пёр вперёд. Хотя Гаф давно уже не чувствовал запах, который привёл его в парк к бладхаунду.

Мускулистые ноги стража, ставшего, повинуясь вековым инстинктам, ищейкой, размеренно наматывали километры городских улиц. И уже Гаф едва поспевал за ним. Хотя и был повыше ростом. А обещал стать ещё крупнее. Может, не с таким рельефом мускулатуры, но выше. Ну, да каждому своё. Одному родословная и мышцы, другому — шелковистая шерсть. Прекрасного чёрного цвета, с изящным красно-коричневым подпалом и белыми пятнами. А главное, между подпалом и белой меткой на лбу — чёрная полоса. Гаф очень гордился этим своим украшением.

— Здесь, — когда они уже почти пересекли весь город по диагонали, бладхаунд остановился у невысокого заборчика, опоясывавшего приземистый домик в два этажа. И на две квартиры. Перед калиткой у дверей одной из которых стояла серая «Вольво». Из которой ещё не выветрился запах Брунхильды. Хотя самой мальтезе было не видать. Ни в машине, ни в окнах домика. Если бы не этот тревожный запах — домика почти сказочного. Был он так пригож. С занавесочками на окнах. С ажурным плетением лозы у крыльца. Но запах…

Запах всё больше и больше тревожил Гафа. Запах есть, а Брунхильды нет. И что с ней — тоже не ясно.

— И как мы войдём? — памятуя о том, как его вышвырнули из дома на ферме, закручинился Гаф.

— Без представителей власти и думать нечего, — оглоушил его ВВ. А ведь власть ничего не сделает без заявления, вспомнил Гаф. Рассчитывать на то, что ВВ напишет такое заявление, не приходилось. Такие же, как у Гафа лапы, может, даже крупнее, не были приспособлены к письму. — Но пошалить можно, — увидев, как закручинился молодой пёс, добавил бладхаунд. — А вот и шанс…

ВВ вскинул печальные слезящиеся глаза, указав на сидящую на заборе кошку.

Даже в щенячьем возрасте Гаф не уподоблялся псам, гоняющим котов. Побегать — это да. А драть кошку… Увольте. Не по чину. Пусть и беспородному. Он себя уважал. Поэтому предложение ВВ встретил скептически.

Однако и бладхаунд стойку на кошку не делал. А делал ставку. На её рассудительность. И умение играть. В том числе — в команде.

— Мисс, — склонив голову пониже, ВВ сделал пару шагов к заборчику, на котором восседала странного вида кошка. Вполне себе обычного окраса, с рыжинкой разве что, она сидела на задних лапах. А не так, как обычно сидят кошки, припав грудью к земле, практически лёжа. В общем, вела она себя как-то по-собачьи. Может, поэтому и не испугалась ВВ. И на Гафа посмотрела сверху вниз, без боязни.

— Вообще-то миссис, — поправила кошка бладхаунда. — Более того, наследница по прямой самой первой Ежевички. В память о которой и меня зовут Блэкберри.

Надо же! Гаф почувствовал укол уязвлённого самолюбия. Которое обычно помалкивало. Но тут… Даже кошка — и та с родословной! А он — подкидыш.

— Так вы манчкин? — всё так же, потупясь и глядя на кошку исподлобья, спросил ВВ.

Кошка встала на задних лапах. Чтоб продемонстрировать короткие передние.

Гаф никогда не видел ничего подобного. Впрочем, а что вообще он мог видеть на своей ферме?

— Приятно, когда о тебе знают, — мурлыкнула кошка. Её миндалевидные крупные глаза блеснули дружелюбием и открытостью. Что не ввело в заблуждение Гафа. Ведь не зря же кошки и собаки всю жизнь враждуют.

Но ВВ продолжил своё гнуть:

— Зная вашу породу исключительно с положительной стороны, хотел бы попросить о помощи…

— И чем я могу помочь своими короткими лапками двум здоровенным псам?

— Гаф! Зачем же так грубо, — вмешался Гаф. И ВВ посмотрел на него неодобрительно, со слезой на глазу. И роняя слюни. А что делать, такая челюсть. В качестве компенсации за долгую биографию. Но Гаф, тем не менее, поспешил исправиться: — Прошу прощения, миссис, если обидел своей некультурной речью. Деревенский я. И это… Беда у меня. Похищена дама сердца моего…

— О-о-о, — кошка вытянулась, оказавшись не такого уж и маленького роста. — Как романтично!

— Как больно и печально... — не согласился Гаф.

6

Выслушав историю похищения, наследница неведомой Гафу Ежевички с помощью не спешила.

— Суета была здесь сегодня, — мурлыкнула она. — В доме суета, — уточнила Блэкберри. И продолжила: — Суетились после того, как приехала машина. Потом всё стихло. А что было — не скажу. Живу я в другой половине. Сюда, — кивнула она на калитку за машиной, — мне ходу нет. И вам не советую.

Перебирая короткими лапками, кошка перебралась с невысокого заборчика на арку у порога. По этой дуге и вились плети дикого винограда, украшая вход. Который был заказан и псам, и кошке. Но сидеть над ним пока не возбранялось, и Блэкберри пользовалась этим. Чтоб казаться выше. С её-то короткими лапками.

— Люди здесь живут недобрые, всё им не нравится. Лай, шум… Всем недовольны. Могут и бросить чем-нибудь. А уж попадают — будь здоров. Трое их там…

— Точно, — подал голос Гаф, и непроизвольно ощупал шишку на затылке.

Блэкберри недовольно поморщилась, мол, чего перебиваешь. Сам помочь просил, и на тебе, слушать не желаешь, слова сказать не даёшь.

Гаф смутился. И припал мордой к земле. Мол, виноватую голову и меч не сечёт.

— Как бы их отвлечь? — Винстон Вернер, похоже, решил вернуться к своему изначальному замыслу.

— Это вы к тому, сэр, чтобы я отвлекла? — прищурилась кошка.

— Было бы неплохо, — мотнул ушами ВВ. — А мы бы в дом проскользнули…

— И что бы вы там делали? — выпустив коготки, Блэкберри потянулась. — Да в лучшем случае вас оттуда больше не выпустят

— И как быть? — расстроился Гаф.

— А так… — Кошка вновь потянулась всем телом. Видать, и привычно ей это было, и по нраву.

И только испытав недоступную Гафу негу, неторопливо изложила свой план. Главным действующим лицом в котором были… птицы.

Да, да, птицы, на которых Гаф если когда и обращал внимание, то лишь незлобивым лаем. А у кошки, оказывается, они в друзьях ходили. Синички. Маленькие. Вертлявые. Но вполне разумные. Если правильно поставить задачу.

Кошка задачу поставила верно. Но прежде, чем птички налетели на окно, в котором за занавесками с земли ничего было не разглядеть, за спинами команды раздался голосок:

— А что это вы здесь делаете?

Голос принадлежал небольшой, но крепко сложенной собаке. С тёмными пятнами на белой шкуре сильного туловища. Пятна меняли цвет от чёрного и темно-каштанового до рыжего. Но с цветами Гафа имели общего мало. Хотя бы уже тем, что Гаф был больше тёмным, со светлым пятном груди. А приблудившийся невесть откуда пёс — белым. И тёмных пятен у него было меньше, чем светлых у Гафа.

— Ты кто такой? — заинтересовался мелким наглецом ВВ. — И почем в разговор встреваешь?

— Живу я тут, — правой передней лапой пёсик подгрёб каменную крошку, которой была усыпана подъездная дорожка. Но не похоже было, что он испугался. Его рыжая мордочка с благородным чёрным рисунком носа слегка оскалилась. Мол, могу и голос подать, если не нравится беседа на равных. Но ему не очень хотелось торчать на одном месте. Поэтому он мог и не дождаться ответа. От такого тугодума, как бладхаунд. Поэтому слово взял Гаф.

— Прости, братишка, не до тебя сейчас. Мою подружку похитили.

Обращение пёсику понравилось. Никто его ещё так не называл. Всё больше сверху вниз смотрели. Хотя он давно не уступал в силе куда более крупным псам. И однажды уже задал хорошую трёпку парочке бродячих собак из пригорода, забравшихся на участок. В память о той схватке у него остался шрам на горле. Но он тем не печалился. Шрамы украшают мужчин. А джек-рассел-терьер был хоть и мал, но мужчина видный. И кровь в нём текла бойцовская.

Пёс оскалил острые крепкие зубы:

— Кто похитил?

— Слышь, брат, — Гаф всё ещё не оставлял надежду избавиться от мелкого и приставучего пса. — Тут такое дело… Время поджимает… Не до объяснений…

Но вмешалась Блэкберри.

— Это Рэдклиф. Мы в одном доме живём. Мирно живём. А если нам и достаётся, то поровну. Как раз из-за соседей. Так что его помощь будет кстати. После птичек.

— Ты опять приваживаешь своих пернатых? — недовольно проскрипел Рэдклиф, щерясь.

— А что делать? — развела лапками Блэкберри. — Надо в окошко заглянуть. Кому, как не им…

— Забыла, чем в прошлый раз закончилось?

— Ой, да когда это было, — отмахнулась короткой лапкой кошка.

— Но было же, — не унимался Рэдклиф. Который, похоже, переживал за Блэкберри куда больше, чем она сама.

— Нам не хотелось бы, чтоб кто-то пострадал, — рассудительно вставил своё веское слово ВВ.

— А никто и не пострадает, — вильнула кошка хвостом. — Всего-то и делов — в окно заглянуть. Да напугать плохих людишек.

— И как ты это себе представляешь? — фактически признавая верховенство Блэкберри, поинтересовался Рэдклиф.

— А вот так…

И она повторила свой план. Теперь уже и Рэдклифа в него посвятив.

7

Синички устроили весёлую кутерьму вначале у одного окна, затем перебрались к следующему, заглянули в окна второго этажа…

Шума от трёх птах было столько, что могло показаться, будто половину дома, у которой стояла машина, атаковала целая стая ворон. Или даже более крупных птиц.

Минут через пять шумихи, способной поставить на уши всю пока ещё пустынную улицу, занавеска на одном окне дрогнула. Потом, когда синички перебрались к другому окну, занавеска дрогнула там.

Спустя ещё пять минут, когда шум под окнами так и не утих, скрипнула и осторожно приоткрылась входная дверь.

— Гав!

Рэдклиф, вильнув хвостом, ощерил свои зубки. Хоть и не очень крупные, но достаточно острые, чтоб порвать как грелку высунувшегося из-за двери мужичка в лыжной шапочке. И всё в том же замызганном комбинезоне.

— Эйно, — взвизгнул мужичок куда-то вглубь дома, — тут соседская шавка!

— Ну так прогони, — донеслось из тёмного коридора.

— А если укусит?

— Укусит — не съест, — отодвинув одетого в комбинезон, на пороге появился мужчина в спортивном костюме. И с бейсбольной битой в руках.

Рэдклиф хвостом больше не вилял. Но зубы ощерил ещё сильнее. И отступил на пару шагов.

Спортсмен шагнул за ним следом. И даже почти сошёл с крыльца. Когда на спину ему обрушился Гаф.

Он не испытывал угрызений совести за нападение со спины. Ведь этот, с битой поступил с ним так же. И даже хуже.

Спортсмен был вооружён. Что тогда, когда нанёс подлый удар, что сейчас. Вооружён тяжёлой битой. От которой можно увернуться, но нельзя защититься. Как и вечно уворачиваться нельзя.

У Гафа были только зубы. И ими он прихватил спортсмена за шею. Исхитрившись, прежде чем челюсти сомкнулись, рыкнуть прямо в ухо.

На человеческом наречии это должно было бы означать следующее: «Не дёргайся, не то прокушу».

Спортсмену же этот язык был неведом. И он попытался сбросить Гафа. И ему бы это удалось. Особенно после очередного подлого удара. Без замаха. Тыльной частью биты. Под дых. От чего Гаф отлетел в сторону.

Но тут из-за распахнутой настежь двери на крыльцо шагнул ВВ. Неспешно так ступил, с достоинством. Во всей своей многовековой красе.

Замерев на мгновение, Винстон Вернер рыкнул. Негромко. Но удар его лап был вряд ли слабее удара битой. И спортсмен кубарем полетел с крыльца на землю. Взрыхлив носом подъездную дорожку, он попытался издать какой-то звук. Но гранитная крошка, которой была посыпана дорожка, забила ему и рот, и нос, и в глаза попала. А потом свет и вовсе померк.

Это Винстон Вернер, ВВ, как он сам себя называл, навис над поверженным противником. И придавил его лапой.

— Дерзайте, юноша, — подбодрил Винстон Вернер Гафа, уже отряхнувшегося после падения и готового ринуться в дом. — Тыл у вас надёжно прикрыт на этот раз!

Поверженный спортсмен и в этот раз ничего не понял из сказанного. А Гафу не было нужды повторять дважды. И он тут же скрылся за дверью. А следом, вильнув хвостом, в дом вбежал и Рэдклиф.

Когда собаки скрылись в сумраке коридора, в дверь рыжей тенью проскользнула кошка. Точнее, даже вплыла. Горделиво так, неспешно. Не поступившись осанкой даже на своих коротких лапках. А что, имела право. Наследница по прямой. Да ещё и тёзка праматери рода.

8

Синички, устраивая куча малу у окон, не забывали главную цель — разведку. И доклад о её результатах. Поэтому, когда Рэдклиф появился перед дверью, новые знакомцы, пусть ещё и не успевшие сдружиться, но уже понимавшие друг друга с одного взгляда, знали. Знали не только расположение комнат в доме — тут Блэкберри постаралась, вторая половина дома была зеркальным отражением владений в которых она жила с Рэдклифом. Но синички сообщили главное — в какой из комнат держат Брунхильду и её хозяйку. Связанной держат. Хозяйку. А Брунхильду — по-прежнему в мешке.

Поэтому Гаф, забыв про боль в боку под рёбрами, куда ему досталось битой, второй раз за день досталось, влетел в комнату, попутно свалив с ног вначале мужичка в комбинезоне и шапке, а затем и его напарника. Тот и пискнуть не успел. Приложился лбом о дверной косяк, и затих. Самым слабым звеном оказался. А грязнуля в шапочке растянулся на полу, сразу за порогом. И завыл. Руками замахал, пытаясь лицо прикрыть. Но Рэдклиф, ощерив свои острые зубки, подошёл вплотную к перекошенному страхом лицу. И…

Тут Рэдклиф поступил не очень благородно. Но вполне законно. И заслуженно. Для поверженного на пол противника. Врага, даже можно сказать. Причём, врага подлого. И безжалостного. Хотя и трусливого.

Задрав заднюю лапу, Рэдклиф долгой струёй пометил поверженного мужичка в комбинезоне. На котором тут же добавилось пятен. Тем самым Рэдклиф дал понять ему, что не просто не боится. Вообще за человека не считает. И впредь будет относиться как к обычной уличной грязи. Что и изобразил для большей доходчивости. Двумя резкими гребками задних лап, словно был не на паркете, а в парке. Так обычно порядочные и воспитанные псы закапывают какашки.

Бандит в комбинезоне, стянув с головы шапку, попытался утереться. Уж больно обидно и стыдно ему было. Да и неуютно лежать мокрым на полу. Но Рэдклиф своим негромким рыком пресёк его попытки пошевелиться.

А Гаф, будучи уверен в своих напарниках, уже рвал зубами завязки мешка. Не опасаясь, что кто-то из врагов ударит со спины. Как это случилось утром.

Но он забыл о хозяйке Брунхильды. Которая была в опасности. А мальтезе не из тех, кто предает хозяев.

И едва её белая мордочка показалась из мешка, как Брунхильда попыталась вцепиться ему в морду. Едва не оцарапав там, где между подпалом и белой меткой на лбу шла чёрная полоса.

Так бы и испортила предмет его гордости и красы. Но он успел прикрыться лапой. И прохрипеть на выдохе — вдох-то был, когда он ещё только ворвался в дом:

— Э, э! Вот она, благодарность благородной дамы! Её спасаешь от бесчестья, а то и смерти, а она — по морде, по морде…

А тут и Блэкберри голос подала. Запрыгнула на привязанную к стулу хозяйку Брунхильды, и вальяжно бросила:

— Спокойней, дамочка, спокойней! Юноша жизнью рискует, вас спасая. И хозяйку вашу. Путы которой я сейчас ослаблю. А вы уж до конца доведёте. Чтоб в глазах её остаться защитницей.

И короткой лапкой потянула узел.

Брунхильда залилась радостным лаем. А кошка поморщилась.

Всё ж разные они, коты и собаки…

Но больше всех разочарован был Гаф.

Он-то полагал, что Брунхильда в порыве благодарности бросится его обнимать. А она, едва не поцарапав ему морду, даже забыла о его существовании. И бросилась развязывать свою хозяйку. Но не преуспела.

— Всем стоять!

Команда, отданная властным голосом от двери, вряд ли касалась валявшихся на полу бандитов. Потому как они не смогли бы понять её в отрывистом и хриплом «Гав! Гав-гав!».

А вот Гаф услышал. Более того, и голос узнал.

Поворотившись всем туловищем, он с укоризной глянул на Бобби, так, кажется, Ольберг называл этого полицейского пса. В его взгляде, случись кому вглядеться, читалось: «Ну что ещё! И помощи никакой, и когда дело оказалось сделано, ещё и палки в колёса! В самый ответственный момент. Когда герой должен принимать поздравления. А ему кричат — стоять, как какому-то бандиту с большой дороги…».

9

Более всего Гафа удручало то, что, едва начавшись, его приключение тут же и закончилось. Хотя, если подумать, было и много хорошего.

Во-первых, друзья. Теперь он уже не был одиноким подкидышем.

Конечно, он и прежде не был одинок. Ольберг, дети хозяйки — не давали они ему скучать и чувствовать себя одиноким. Опять же — мечта о Брунхильде. И тайные взоры, которые он бросал на неё. Из-за еловых лап. Ну да, не срослось. Это в минус. Так и его кумир, Пёс в сапогах, тоже, случалось, переживал невзгоды. Так то — мультфильм, красивая сказочка. А тут — суровая правда жизни дворового пса. Хотя, как оказалось, не такого уж и дворового…

…Невесть откуда взявшийся Бобби повторил команду:

— Всем стоять!

Ну, дак они все и так стояли.

Гаф — растерянный. Из-за того, что вместо благодарности Брунхильда едва не оцарапала ему морду. А потом и вовсе метнулась к хозяйке. Спасать её от верёвок.

Блэкберри, отступив от уже поддавшихся узлов, съёжилась и притихла, словно и не она придумала всю эту операцию. С лихим наскоком на бандитов и вторжением в жилище, где похитители держали двух пленниц.

Винстона Вернера Гаф не видел. Но был уверен, что служитель городского парка не рискнул бы нарушать закон в присутствии его официального представителя. В лице Бобби. Ну, или его морды. А лицом был хозяин Бобби, маячивший за дверью. В компании с ещё одним полицейским.

И только Рэдклиф захвачен был командой в весьма неловкой позе. Джек-рассел-терьер вновь задрал ногу. Уже над другим бандитом. И тут на тебе — стоять!

Он так и стоял. Как и остальные герои, спасшие пленниц. Но сами оказавшиеся преступившими закон. За что и были тут же арестованы Бобби. А дальше началось…

Собак велено было везли в участок. А на Блэкберри стражи порядка даже внимания не обратили. И она тихонечко испарилась из квартиры. Буквально проскользнув меж ног хозяина Бобби. Да и сам полицейский пёс едва удостоил её взглядом. Разве для того чтоб мысленно внести в список свидетелей. Или пострадавших. Но их и без того было в избытке.

Во-первых, пленницы. Во-вторых, три преступника. Удачно обездвиженные. А потому и не опасные уже.

— Не ожидал от вас, сударь, такого безрассудства, — Бобби, выйдя на крыльцо в сопровождении задержанного Гафа, высказал своё недовольство Винстону Вернеру. Но тот и ухом не повёл. Так что Бобби отыгрался, прикрикнув на джек-рассел-терьера: — Рядом! Не забывайтесь! Вы арестованы, юноша! Как и возмутитель спокойствия…

И из-под насупленных бровей Бобби покосился на Гафа.

А Гаф был доволен.

Ну и пусть не получил он поцелуй в благодарность за спасение. Он вообще ничего не получил. Кроме неприятностей. Которые неумолимо надвигались. Но он был счастлив. Его Брунхильда — спасена. И ей не просто угрожали, как он в том пытался убедить Бобби при первой встрече. Её полдня в мешке держали! И это не говоря о мытарствах её хозяйки, о чём мальтезе, похоже, переживала куда больше, чем о своих проблемах.

А ещё он был доволен тем, что похитители получили по заслугам. Ну как получили… Пока только оказались в лапах, ой, в руках закона. Зато Гаф успел поквитаться за подлый удар. Хоть и получил второй под дых. Но его грело то, что теперь-то бандиты от ответственности не уйдут. И уж за этот удар получат они сполна. Как и за всё остальное. И прежде всего — за Брунхильду. Пусть и Бусинкой она оказалась в конце концов. Но главное — все живы. И вполне здоровы. А то, что Блэкберри сбежала… Ну, так кошки всегда гуляют сами по себе.

В участке Бобби продолжил выговаривать Винстону Вернеру:

— Вы же уважаемый работник городских служб. И ввязались в авантюру…

Но ВВ был невозмутим. И даже не считал нужным оправдываться. Да и вообще отвечать. И Бобби очень скоро выдохся. И даже не пытался вразумлять джек-рассел-терьера. Ведь тот на все правильные слова только дружелюбно мотал хвостом. И никак не реагировал на нравоучения.

Зато Гафу досталось. Прежде всего с него снял отпечатки. Лап и носа. А пока компьютер искал совпадения в базе, Бобби, похрюкивая вдавленной носопыркой, пытался Гафа воспитывать. К чему тот был расположен ещё меньше Рэдклифа. Разве что почтения выказывал больше. Да и то лишь по причине своей беспризорности. Мало ли что взбредёт в голову служителя закона, ещё отправит в приют. А Гафу непременно нужно вернуться на ферму. Ольбергу всё рассказать. И русской каштанке. Пусть она и не такая именитая, как мальтезе, но это же она в итоге настояла, чтоб Гаф ринулся спасать свою любовь. Поэтому она вправе знать, чем дело закончилось. Да и, чего греха таить, понравилась каштанка ему. А учитывая, что с Брунхильдой ничего не выйдет, она другому отдана и будет век ему верна, как и сказала сама при расставании, то можно и с Помадкой подружиться. Мало ли как жизнь сложится.

Бобби, наверное, ещё долго бы вещал о недопустимости самовольных действий по поимке похитителей, но тут ему под нос выскочил из принтера лист бумаги.

Вытянув шею, Гаф попытался разглядеть, что там. Но кроме большой фотографии ничего не увидел. Да и то вверх ногами. А потому и не разобрал что там изображено.

— Вот ты и попался, голубчик, — хрюкнул Бобби, вглядываясь в листок.

У Гафа дрогнули поджилки. Неужто приют?!

— А то твоя родня с ног сбилась… — продолжил, как ни в чём не бывало, Бобби.

— Какая такая родня? — не понял Гаф.

— Такая, — и Бобби повернул лист так, чтоб Гаф разглядел фото.

Там, на цветной фотографии, на фоне какого-то деревенского заборчика стоял упитанный флегматичный добряк. Чёрный. С палевыми отметинами на груди, в белых «носочках» на лапах и с белым же кончиком хвоста. Но главное с такой знакомой улыбкой…

Гаф растерянно посмотрел на Бобби. И тот впервые за день снизошёл поговорить не казённым языком, а нормальным. Пусть и не человеческим.

— Плутон. Братец твой единокровный. Разлучили вас ещё мальцами. Его в горную деревушку забрали, а тебя — похитили.

— Хозяин? — перед глазами Гафа мелькнуло испитое лицо его хозяина, и нога, готовая ударить в любой момент.

— Вряд ли, — засомневался Бобби. — Твой хозяин дальше поля не был уже лет пять, пьёт потому что. А вот те, кто тебя украл, похоже, выбросили из машины. То ли не подошёл им, то испугались. Ведь тебя же искали. И долго…

— Искали? Меня?

— Ну конечно. Дорогой породистый пёс. И вдруг пропал…

— Это я-то дорогой? Я — породистый?

— А как же. Справочная система не врёт. Бернский зенненхунд . Полутора лет отроду. Был записан как Кастор…

— Кастор? Мне Гаф больше нравится…

— Ну ладно, так и запишем, — неожиданно согласился Бобби.

Так Гаф обрёл свою родословную. Не менее древнюю, чем у отвергшей его мальтезе. Ну да чего горевать по тому, что не сбылось.

У него и без того теперь помимо друзей была ещё и родословная. Которой можно не стесняться. Да ещё и со свежим подвигом. За который всей троице вручили медальки. Пусть крохотные, но со смыслом — за охрану духа закона.

Медальки были не золотые, но блестели не хуже. Хотя куда важнее золота была надпись на медалях. «Отличник охраны общественного порядка». Это вам не хухры-мухры. Отличник — это лучший. Тот, что от всех остальных отличается. В лучшую сторону.

Гаф был восхищён наградой — ведь он так мечтал прославиться. И вот сбылось. Да ещё так скоро. Рэдклиф был просто рад. А блэдхаунд всего лишь качнул ушами. Винсент Вернер и прежде не раз был отмечен и медалями, и значками. Поэтому он за награду был благодарен, но эмоций не выказывал. Всё-таки солидный пёс, в солидном возрасте.

Бобби же, вручая награды, намекал, что букву-то закона они нарушили. А потому, если бы всё закончилось не столь благополучно, могли бы вместо наград получить наказание. И в жилище вошли без законных на то оснований, и с преступниками обращались не совсем бережно. А так, как и должно с преступниками. Но спасли две жизни. Ведь что там было в головах похитителей? То никому не ведомо. Однако вряд ли что хорошее, не для того похищали, чтоб цветы дарить. Но в том следователи разберутся. Потому как дело вообще тёмное: то ли за хозяйкой охотились, то ли за болонкой. А в результате обе стали жертвами похищения. А с похищениями так: если по горячим следам не нашли, то потом почти нет шансов спасти пленников.

В общем же победителей не судят. Поэтому вот вам медали, но впредь не нарушайте закон.

Всё это Бобби рассказал. Лапы героям пожал. Но посоветовал без полиции в такие дела впредь не ввязываться.

Джек-рассел-терьер на всё сказанное хвостом помахал, Винсент Вернер мотнул ушами, а Гаф забыл ещё до того, как Бобби закончил свои нравоучения. У него в голове вертелись совсем иные мысли. И не о том, что Бусинка, его Брунхильда отвергла героя, рисковавшего жизнью ради её спасения. Однако ни обидами, ни новыми мыслями делиться он не спешил.

На том бы всё и закончилось. Но…

10

— Винсент, теперь из-за меня у вас будут неприятности на работе?

Рэдклиф, безмятежно помахивая хвостиком, весело семенил впереди, а Гаф с Винсентом Вернером, блуждая в коридорах полицейского участка, немного поотстали. Они шли бок о бок, как старые добрые друзья. Несмотря на солидную разницу в возрасте.

Бладхаунд удивлённо вскинул взгляд печальных глаз:

— С такой-то наградой? Не думаю.

— Уж извините, что втянул вас в это дело, — погрустнел Гаф. Он-то невзначай брата нашёл, а ВВ, прикрывавший ему спину, получит выговор. В лучшем случае. За то, что оставил парк. И влез в не своё дело. Но обсудить этот вопрос не вышло.

На выходе из полицейского участка псов, из преступников в одночасье ставших героями, встретила… Блэкберри. Которой, по причине уклонения от ареста, почестей, наград и славы не досталось.

— И долго же вы, — высказала она своё недовольство, пренебрежительно фыркнув.

— Можно подумать, мы по собственному желанию задержались допоздна, — Рэдклиф дружелюбно мотнул хвостом, гордо демонстрируя кошке свою награду.

— Надо же, вас ещё и наградили! — удивилась коротконогая, но с вполне себе развитым умом кошка.

— На самом деле, это ваша награда, — став породистым, Гаф немедленно проявил благородство. Которое, конечно, было присуще ему и без родословной. Но тут и вовсе нельзя было ударить в грязь лицом. Пусть и была это всего лишь едва не оцарапанная Брунхильдой морда.

Гаф отцепил медаль от своего ошейника и протянул кошке.

— Ой, да мне её и повесить некуда, — смутилась Блэкберри. — Не ходить же мне в ошейнике!

— Берите, берите! Заслуженная награда! А как носить? Придумаем. Колье купим, а медаль — как брильянт в нём, чтоб все видели, — нашёлся Гаф. — Или, наоборот, на потайной цепочке. Что ещё пикантнее…

— А что, вполне, — согласилась кошка.

Но Гафа уже понесло:

— Будешь выглядеть как принцесса, — лихо перешёл он на «ты», друзья всё ж, одним делом связаны. — А то и вовсе как тайный агент. Никто ж не знает, что это ты придумала как спасти Брунхильду… Ой, Бусинку.

— А сам-то? — кошка тоже легко перешла на дружеский тон: — И без Брунхильды остался, не оценившей беззаветный героизм влюблённого сердца, и награду мне отдал…

— А… — махнул лапой Гаф. — Какие наши годы. Ещё заслужу. А то может и с вашей помощью.

— Это как? — мурлыкнула Блэкберри.

— Я тут, пока Бобби со своими нравоучениями на мозги капал, подумал… Мы вроде как неплохо сошлись. В нужном месте и в нужное время. Поняли друг друга. Без лишних слов поняли. И сработались неплохо. Вот я и подумал…

— Не тяни, говори, что ты там подумал, — нетерпеливо взвизгнул Рэдклиф, вытянув мордочку в сторону, где должен был быть его дом. И даже переднюю лапу уже поднял, чтоб скорее сорваться к своей миске.

Гаф же оценивающе посмотрел на кошку. Перевёл взгляд на ВВ, уши которого опять едва ли не волочились по земле. И сказал:

— А не учредить ли нам своё агентство… Типа по розыску пропавших животных. Ну или ещё как…

Рэдклиф, на три шага уже отбежавший было в сторону дома, замер с поднятой передней ногой, заинтересованно оглянулся. А ВВ взмахнул ушами:

— А что, хорошая мысль. Всяко мне интереснее было идти по следу, чем в парке сторожить лавки да кусты…

— Мозговой центр у нас уже есть, — Гаф свысока посмотрел на коротконогую кошку. — Силы тоже. — Обретённая родословная подняла самооценку Гафа едва ли не до небес. — Опыт опять же в достатке, — продолжил Гаф, и ВВ кивнул, соглашаясь. — И молодость с задором при этом, — отдал Гаф должное и Рэдклифу.

Перечислив достоинства команды, Гаф умолк. Ожидая, что ему ответят новые друзья.

— Ну, если ты так считаешь, — мурлыкнула за всех Блэкберри. Не зря ж её мозговым центром посчитали. — Отчего бы и не попробовать.

— А назовём как? — спросил Рэдклиф.

— Ну, придумаем, — смутился Гаф.

На самом деле, он уже давно придумал.

Ну, как давно. Когда его осенило само агентство придумать. Тогда же и название родилось.

Агентство «Гаф и его команда».

Ну, может не очень скромно. Зато точно. Хотя…

Гаф подумал, и решил, что получается очень нескромно, если ставить себя выше друзей. А вот назвать агентство «Собачье дело» будет самое то…