Гамильтон из Виллйорка

Гамильтон зацепился ногой за торчащий из земли корень и кубарем покатился по лесной подстилке. Опавшая листва и мох попали в рот, он откашлялся и перевернулся на спину. Сквозь раскидистые кроны лесных великанов он видел звёзды, попеременно скрываемые пролетающими в небе облаками. Его тяжёлое дыхание заглушало все звуки ночного леса, и по громкости могло посоперничать с гулкими ударами сердца, доносившимися из груди. Бум-бум-бум!

Он приподнялся на локти, и осмотрелся. Никого. Сглотнул пересохшим ртом, и прохрипел:

– Проклятый Тедор! На кой чёрт ты меня втянул во всё это!

Фыркнув носом, он встал на ноги, потянулся, принюхался. Тонкий запах дыма рассказал ему о том, что рядом были люди. Дым с нотками запечённого хлеба. Улыбнувшись, он рысью помчался туда, откуда доносился запах.

Всё-таки в его знакомстве с Теодором был и свой плюс – чёртов старик, давший ему эту силу. Сколько себя помнил Гамильтон, он с детства не отличался ни силой, ни здоровьем. И то, что даровал ему дед – было лучшим, что с ним происходило за его полтора десятка прожитых лет. В кромешной тьме он бежал так быстро, как не бегал никогда в жизни. Сейчас он видел лучше, чем люди видят днём, и если бы не пролетающая сова, то пять минут назад он не отвлёкся бы и не споткнулся об этот злосчастный корень. Он мог чуять не хуже волка, слышать куда лучше охотничьего пса. Его ловкости позавидовали бы кошки, а силе – хозяева леса –медведи. Была лишь небольшая проблема – откуда ни возьмись появившиеся преследователи. При первой встрече они, не раздумывая, выстрелили в него. Пуля пробила его брюхо и прошла навылет, а он сам, недолго думая, сиганул с моста в реку, что и позволило ему оторваться. Падая с моста, он слышал, как они упомянули его «друга». Сейчас же, затерявшись в лесах, он понимал, что ему надо скрыться и затаиться. Спасибо Теодору! За силу и за палачей, идущих по его следу.

Он оказался на опушке леса и узрел несколько домов, освещённых лунным светом. Старые, бревенчатые хибарки, покрытые соломенными крышами, огороженные такими-же старыми, ветхими изгородями. В окнах многих домов теплился свет, означавший, что ещё не все жители легли спать.

Раздался заливистый лай сторожевой собаки, его подхватили другие псы, оповещая деревню о его приходе. Скрипнула дверь, и на пороге одного из домов показался мужик, сжимая в руке вилы. Некоторое время он всматривался в темноту, потом гикнул на пса и вернулся в дом. Послышался шелест засова. Человек запер дверь полагая, что это может спасти его от неведомой опасности.

– Хм, – усмехнулся Гамильтон, наблюдавший за этой картиной. – Мог бы и не закрывать дверь, не до вас мне сейчас.

Гамильтон пригнулся и трусцой прокрался к ближайшему дому. Внутри него слышался шум: жильцы, похоже, доделывали последние дела и готовились ко сну. Он прижался спиной к стене дома и почувствовал, как усилился аромат еды, находящийся внутри. Он оскалился. Он знал, что может вмиг завладеть ею, ему не составит труда отобрать котелок с кашей у его владельцев –но не мог. Более суток он уже в бегах, пытаясь оторваться от своих преследователей. И лишний шум ему ни к чему. Так что, взвесив все за и против, он решил, что просто передохнёт, укрывшись до утра на чердаке этого, стоявшего на отшибе, дома. Завернув за угол, Гамильтон заметил дверцу, ведущую на чердак. Стараясь не издавать шума, он ловко вскарабкался на второй этаж: когти легко цеплялись за рассохшуюся древесину, а пальцы, прочные, словно из стали, спокойно удерживали его юношеское тело. Аккуратно приоткрыв дверь, он проник в мрачное помещение, и осторожно наступая на балки, прокрался в его недра. Тьма бережно укрыла его, и он, распластавшись на торфе, закрыл глаза и попытался уснуть.

Не спалось. В голове витали мысли. Он вспомнил тот день – «день пробуждения», как сказал тогда старикан. Его новый знакомый Теодор привёл его тогда к старой заброшенной церкви, стоящей в лесной чаще за пределами города. Церковь с выбитыми окнами, прохудившейся крышей и слетевшими с петель дверьми. Старик назвал себя священнослужителем новой веры – истинной веры, веры, приверженцами которой изначально должны были быть все люди. И он пообещал ему чудеса. Теодор поддакивал ему. Были и другие прихожане. Но, они были не такие: со страшными лицами, искажёнными телами и корявыми руками и ногами. Старик собрал вокруг себя толпу юродивых – подумал тогда он. Они внимали его словам и смотрели ему в рот, а он вещал о чём-то своём, постоянно переходя на невнятный бубнёж. Потом он бросил взгляд на него, на Гамильтона, и Гамильтон смог разглядеть его лицо. Старое, покрытое морщинами, с отвисшей нижней губой и огромными жёлтыми зубами – вид у него был мерзкий. Старик подозвал его к себе, и Гамильтон почувствовал толкающую его в спину ладонь Теодора. Старик сошёл по ступеням, и подошёл к нему, а следом за ним из церкви вышли ещё двое прихожан, несущих жаровню с раскалёнными углями. Гамильтон отчётливо чувствовал запах горелой плоти, исходящей от рук прихожан, державших разогревшийся металл. Они не кричали и вообще не подавали никаких признаков боли. Потом Теодор схватил его за предплечья да так крепко, словно его сжали стальными кандалами. Старик разорвал рубаху на его груди, взял из жаровни железный прут и ткнул им в центр его груди. После этого Гамильтон не помнил ничего. Он очнулся утром, на ступенях церкви. Теодор сказал, что теперь они братья и ему надо подкрепиться, дав ему мяса. Сырого мяса, которое Гамильтон с удовольствием проглотил. Он, действительно, словно заново родился. Его тело стало легче облака, разум прояснился, чувства обострились. Он был свободен, по-настоящему свободен. Никто не был ему указом. Он радовался жизни. Бегал по окрестностям, смеялся, пил и ел. Еда была вкусной, но не давала насыщения. И тогда Теодор позвал его на ужин. Ужином стала бродяжка, не успевшая вернуться в город засветло.

Сквозь толстый слой торфа послышались шаги. Гамильтон принюхался, и почувствовал тяжёлый запах пота, явно мужской. Ещё шаги, и до его носа донёсся ещё один запах – немного кислый. Женский. Мужчина и женщина вошли в комнату, расположенную под ним. Он открыл глаза, смотря туда, откуда раздавался шум. Ничего. Темнота. И правда, что он мог увидеть через потолок? Снизу раздалось шуршание – словно кто-то скидывал одежду. И вправду, что ещё могли делать люди поздно вечером в спальне? Гамильтон напряг зрение и слух. Он услышал скрип кровати, на которое легло одно тело. Затем шёпот женщины. Она говорила, что богоугодно делать это для рождения ребёнка. Мужчина прошептал ей в ответ, что согласен с ней. В его нос вновь ударил его и её запахи – теперь другие, наполненные чем-то особенным. Раньше он таких не чувствовал. Его усталость как рукой сняло. Он жадно вдыхал их запахи, вслушиваясь в звуки, доносившиеся снизу. Скрип кровати звучал в унисон с их дыханием. А ещё это хлюпанье. Гамильтон ощутил, как его сердцебиение участилось. Его дыхание стало тяжёлым, тело напряглось, особенно там, внизу. Он оскалился и заурчал, словно дикий зверь, когда до его ушей донёсся слабый женский стон. С каждым скрипом кровати он усиливался. Гамильтон вцепился в балку перекрытия, и его когти оставили на ней глубокие царапины.

– Стой, стой, – пропищала женщина, и мужчина остановился. – Ты слышал это?

– Что, милая? – спросил он.

– Наверху какой-то шум, – прошептала она. – Мне страшно.

– Это крысы, – ответил мужчина. – Не бери в голову. Утром я разберусь с ними.

– Хорошо. Тогда давай заканчивать.

Во время этой паузы Гамильтон немного пришёл в себя. Он всё ещё слышал, манящие звуки, доносящиеся снизу, но решил, что сегодня не время взять своё. Потом, когда он будет уверен, что оторвался от палачей, он вволю повеселится. И возьмёт любую женщину на глазах её мужчины, и никто не будет в силах ему помешать. Никто.

Они закончили своё дело, и на душе Гамильтона сразу стало спокойнее. Вскоре снизу донеслось размеренное сопение, говорящее о том, что хозяева сего дома уснули. Гамильтон сглотнул пересохшим ртом, заполз в дальний угол и, свернувшись калачиком, наконец уснул.

Проснулся он поздно утром. Разбудил его не деревенский шум, не лай собак или крики петухов, а тяжёлая поступь подбитых сапог, доносящаяся снизу. Он сразу притих – даже дышать перестал, понимая, что творится что-то неладное. Стук каблуков замер прямо под тем местом, где он ночью подслушивал хозяев дома.

– А неплохая у вас деревенька, – произнёс басом незнакомец. – Тихая такая, мирная. Нехорошо будет, если сюда беда забредёт.

– Мы супруги, – раздался женский голос.

– Мир вам, да любовь, – ответил ей бас. – А что у вас там?

– Там чердак, – произнёс мужской голос. – Вчера ночью крысы бегали, спать не давали.

– Крысы, говоришь…

Вновь послышался стук каблуков, владелец которых решил удалиться из этого помещения. Скрипнула дверь, и в доме остались муж с женой.

– Как думаешь, он за нами пришёл? Может, нагрешили мы вчера? – испуганно спросила женщина.

– Не знаю, но похоже, что нет, – растеряно ответил мужчина.

Они продолжали о чём-то шептаться, но Гамильтона не интересовал их разговор. Он вслушивался в шаги человека, решившего проверить его убежище. Неужели его нашли? Так быстро?

Шаги остановились у стены с дверью на чердак, послышался шорох, словно что-то поставили на землю, и затем глухой удар, раздавшийся прямо под дверью. Затем скрип, скрип, скрип. Кто-то явно поднимался по приставленной лестнице. Гамильтон сменил позу, встав на четвереньки, готовый стрелой бросится на незваного гостя и разорвать его на клочки. Заскрипела дверь, и в проёме света показался силуэт мужчины. На его голове красовалась широкополая шляпа.

Гамильтон замер. Инстинкты подсказывали ему, что что-то было не так. Какая-то неведомая сила остановила его, буквально крича, что нападать на этого человека не надо. Человека ли?

– Здравствуй, Гамильтон, – поздоровался с ним незнакомец. – Позволь, я войду? – спросил он, и не дожидаясь разрешения поставил ногу на балку перекрытия.

Гамильтон отшатнулся, инстинктивно оскалив зубы.

– Так вот ты какой, – незнакомец замер. – Вся рожа в торфе – ты тут всю ночь провёл? Слушал, как они занимаются друг другом? Пускал слюни, и не напал? Почему? Твой друг, Теодор, рассказал нам, как ты любил женщин, до того, как вы их сжирали. Ни одну не пропускал.

Беги! Немедленно! И он послушался внутреннего голоса. От этого человека веяло смертью. Его запах был просто отвратителен – такой тяжёлый и густой, такой липкий – не предвещавший ничего хорошего. Вместо того, чтобы кинуться на него, он метнулся в сторону, пробив головой крышу. Раздался оглушительный грохот, и его ногу обожгло болью. Гамильтон вылетел с чердака, раскидывая в стороны солому и деревяшки, приземлился на четвереньки и только сейчас заметил, что прямо перед ним стоит ещё один человек в шляпе и плаще. Прошёл какой-то миг, после его приземления, а он уже прыгнул в сторону незнакомца. Раздался выстрел, и его голова раскололась на части от боли. Гамильтон потерялся в пространстве, перед глазами ярко горел свет, он не понимал, где он, лежит или бежит. Всё смешалось в одно.

– Хороший выстрел, – пробивая это безумие, пророкотал знакомый голос.

– В этот раз я не стал дырявить ему пузо, – произнёс незнакомец. – Вон, гляди, двух дней не прошло, а он уже зарос.

– Да, живучий гад. Но, ничего, от Пера Пустоты это его не спасёт.

– А ты уверен, что его можно будет допросить? – раздался третий голос, явно принадлежащий более молодому палачу, чем предыдущие. – Яков ему полбашки снёс.

– Главное рот цел, и уши. Поднимай его. Яков, держи урода на мушке.

Кто-то заломил ему руки и поднял с земли. В голове начало проясняться. Он вновь ощутил запах незнакомца, к которому примешались ещё два запаха – таких-же отвратительных, как и первый. Свет пропал, сменился темнотой, потом темнота прояснилась, образуя фигуру человека в шляпе. Гамильтон огляделся – второй стоял чуть поодаль, целясь в него из ружья. Третьего он не видел – но его запах был ярче всех – тот стоял сзади, выкрутив его руки.

Незнакомец подошёл к нему ближе всмотрелся в его лицо.

– Похоже, ротовой аппарат не изменён, челюсти и язык имеют человеческие очертания. Клыки не должны помешать ему говорить. Он всю ночь наблюдал за любящейся парочкой и не напал – смею предположить, что разум у него ещё есть. Эй, Гамильтон, ты можешь говорить?

Незнакомец протянул к его лицу руку, на что Гамильтон дёрнулся вперёд, стараясь цапнуть её.

– Похоже, в себя он пришёл и меня видит. Ну, ладно, пусть посмотрит и на себя, – я этими словами незнакомец откинул полу плаща. Гамильтон увидел револьвер, висящий в кобуре слева. Тот самый, которым он прострелил его ногу. Но, незнакомец полез рукой в карман и достал оттуда маленькое складное зеркальце. Он раскрыл его, улыбнулся своему отражению, и повернул его к Гамильтону.

Гамильтон зарычал, завыл, закричал. С той стороны стекла на него смотрело чудовище. Жуткий урод, с острыми зубами и рваными губами, с задранным вверх носом. Красный, глубоко посаженный глаз глядел на него из-под массивной надбровной дуги, второго-же глаза не было вовсе, как и части черепа с его содержимым – из огромной дыры в голове сочилась кровь и висели остатки мозга. Довершала картину плешивая макушка и маленькие, ссохшиеся уши. Он не мог принять, что тварь из зеркала – это он.

– Что вы сделали со мной! – закричал он, забился, пытаясь вырваться, но тщетно – его пленитель держал его мёртвой хваткой.

– Мы? – удивился незнакомец. – Не мы, а ты сам! – ткнул он Гамильтона пальцем в грудь – прямо в клеймо. – Ты и твой дружок-старик.

– Нет! Нет! Это вы! Вы изуродовали меня! Пустите! – вновь забрыкался Гамильтон – в этот раз удачнее – пленитель потерял равновесие, но громкий выстрел заставил его упасть на колени. Пуля перебила ему голень.

– Хватит орать, – произнёс незнакомец. – Лучше говори – куда подался старик? Мы уже замучались за ним бегать! Скажи, и мы подарим тебе лёгкую смерть.

– Отвалите! Отпустите! – кричал Гамильтон, уже не в силах брыкаться. – Что вам надо?! Я ничего не знаю! Пустите!

Он действительно не знал. После того дня, когда его пробудили, когда он обрёл силу, он больше не видел старика. Ни его самого, ни его паству уродов. Уродов. Да, уродов, таких-же уродов, как и он сам.

– Старик, – прорычал Гамильтон. – Это всё старик. Это всё он. Это он сделал меня таким. Старик сделал меня уродом! – подняв на незнакомца взгляд, не то закричал, не то завыл Гамильтон. – Где он? Где старик? Я хочу с ним разобраться! Я убью его. Где он?! Где старик?!

– Он то ли свихнулся, то ли не знает, – произнёс стрелок, по имени Яков. – Конрад, похоже, от него мы ничего не узнаем. Пора его кончать.

– Да, действительно, – Конрад снял шляпу и бросил её в придорожную пыль. – Два дня потеряли, но хоть этого засранца словили. – Он зачесал свои длинные волосы, отбросил полу плаща и достал клинок.

Длинный кинжал, по форме лезвия напоминал перо, и имел схожую с пером фактуру. Перо Пустоты – как назвали его преследователи.

– Кто вы? – спросил Гамильтон, понимая, что перед смертью хочет узнать, кто окончит его жизнь.

Никто ему не ответил, но ответ он всё же получил.

– Именем Господа нашего, я – рыцарь-инквизитор Конрад Крастер, властью, дарованной мне, приговариваю это существо к вечному изгнанию в глубины ада. Пусть грешная душа его извечно горит в пламени, и в искуплении грехов своих в боли и страдании, дожидается он суда Божьего.

Инквизитор нанёс один удар в грудь. Словно осколок льда, лезвие – вошедшее в его плоть – забрало его жизнь вместе с теплом его тела, изгнав душу из этого мира.