Гараж для дракона

Последнее, что помнил Михалыч - это глухой стук домкрата, сорвавшегося с крепления, и матерную тираду своего сменщика Валерки. Потом была темнота. Не такая, как когда закрываешь глаза, а густая, маслянистая, как отработка, слитая с дизельного движка. Он думал, что это конец. Финиш. Списание в утиль.

Но потом в нос ударил запах. Это был не родной запах бензина, прелой резины и дешевого кофе «3 в 1», которым пропах его гараж на окраине Подольска. Пахло мокрой соломой, кислым молоком и - самое противное - ржавым железом. Так пахнет в пункте приёма металлолома после дождя. Михалыч попытался открыть глаза. Веки казались тяжелыми, будто приржавели. С третьей попытки картинка начала проясняться, но резкости не было, как на запотевшем лобовом стекле.

Он лежал на чем-то колючем. Над головой - не бетонные плиты с потеками масла, а закопченные деревянные балки, между которыми свисала паутина толщиной с бельевую веревку.

- Валерка? - хрипло позвал он. - Ты скорую вызвал, паразит?

Голос был чужой. Тонкий, ломающийся, как у подростка, который пытается басить перед девчонками. Михалыч закашлялся — горло саднило, словно он наглотался песка. Он попробовал приподняться на локтях. Тело отозвалось странной легкостью и одновременно слабостью. Руки дрожали.

Михалыч поднес ладони к лицу. И замер.

Вместо своих широких, мозолистых «граблей» с въевшейся под ногти чернотой, которую не брала ни одна паста, он увидел узкие, длинные пальцы. Кожа бледная, почти прозрачная, на левом запястье - какой-то синяк. Ни шрама от ожога на большом пальце, ни сбитых костяшек. Руки пианиста. Или вора-карманника. Но точно не автослесаря с двадцатилетним стажем.

- Твою ж дивизию... - прошептал он этим чужим, петушиным голосом.

Он рывком сел. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он огляделся. Это был сарай. Или очень бедная мастерская. В углу валялась груда металлолома - какие-то кривые полосы железа, дырявое ведро. У стены стоял верстак, такой старый и перекошенный, что на него страшно было бы положить даже гаечный ключ. На верстаке в беспорядке были разбросаны инструменты: молоток с треснувшей рукояткой, клещи, покрытые рыжим налетом коррозии, и зубило, тупое, как сибирский валенок.

Михалыч спустил ноги с топчана. На нем были штаны из грубой ткани, похожей на мешковину, и рубаха не первой свежести. Он встал, пошатнулся, схватился за стену. Стена была каменной, холодной. Взгляд упал на кадку с водой у входа. Михалыч, шатаясь, подошел к ней и заглянул внутрь. Из темной воды на него смотрел пацан лет семнадцати. Тощий, носатый, с копной рыжих, торчащих во все стороны волос. На щеке - след от сажи. Михалыч потрогал свой нос. Отражение повторило жест. Он дернул себя за рыжий вихор. Больно.

- Приехали, - констатировал он вслух, глядя в испуганные глаза пацана в воде. - Капремонт кузова с заменой ходовой. Попадалово.

В этот момент массивная дубовая дверь за его спиной скрипнула так противно, будто её петли не смазывали со дня сотворения мира.

- Очнулся, дармоед? - раздался грубый, прокуренный бас.

В дверном проеме, заслоняя собой скудный утренний свет, стояла гора.

Гора была одета в кожаный фартук, который, судя по запаху, не стирали с момента изобретения дубления, и держала в руке клещи размером с хороший разводной ключ. Лицо у вошедшего было красным, потным и украшенным кустистой бородой, в которой застряли опилки и, кажется, кусок капусты.

- Чего зенки вылупил, Мики? - прорычала Гора. - Я тебя за что кормлю? За красивые глаза? Где заказ для конюха барона?

Михалыч, пошатываясь, отошел от кадки с водой. Голова всё еще гудела, как трансформаторная будка, но инстинкты старого мастера сработали быстрее мозга. Если на тебя орет клиент или начальник - сначала оцени ущерб, потом открывай рот.

- А ты, собственно, кто будешь, дядя? - спросил он, прищурившись. - Бригадир? Или приемщик?

Бородач побагровел еще сильнее. Он шагнул вперед, и пол под ним жалобно скрипнул. - Ты чего, сопляк, белены объелся? Или головой приложился, когда я тебя вчера поленом всыпал? Я - мастер Грым! Твой дядя и хозяин этой кузницы! А ты - криворукое недоразумение, которое мне сестра на шею повесила!

Грым замахнулся клещами, но бить не стал. Видимо, боялся испортить казенное имущество. Вместо этого он швырнул на верстак какой-то предмет. Железка звякнула и покатилась, чуть не упав на пол.

- Стремя! - рявкнул Грым. - У баронской кобылы стремя лопнуло. Чтобы через час было готово. И только попробуй опять перекалить, как в прошлый раз, когда оно у рыцаря под ногой хрустнуло! Сгною в погребе!

Он смачно плюнул на земляной пол, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.

Михалыч постоял минуту, переваривая информацию. - Значит, дядя, - пробормотал он, вытирая лицо рукавом. - И, судя по манерам, тот еще жук. Поленом воспитывал... Ну-ну. В Подольске за такое монтировкой по хребту дают, а не "спасибо". Он подошел к верстаку. Профессиональный интерес пересилил головную боль. Михалыч взял в руки пострадавшее стремя.

Это был кусок железа, согнутый дугой. В месте сгиба зияла уродливая трещина. Металл был темным, шершавым, покрытым какой-то окалиной.

- М-да, - протянул Михалыч, вертя деталь в тонких пальцах. - Литье - говно. Обработка - говно. Кто ж так варит? Тут же каверна на каверне. И тут случилось странное.

Стоило ему провести подушечкой большого пальца по трещине, как его пальцы... почувствовали неладное. Это было не просто осязание. Михалыч вдруг ощутил, как внутри железа напряжены молекулы (или что там у них в этом мире). Он словно увидел металл изнутри: вот здесь, у сгиба, структура была рыхлой, как пережаренный шашлык. А вот здесь - холодной и ломкой, как лед.

Металл «жаловался». Он буквально стонал в его руках, рассказывая, как его били холодным, как перегревали в горне, как остужали в грязной воде.

Михалыч отдернул руку, словно обжегшись. - Эт-то еще что за спецэффекты? - прошептал он, глядя на свою ладонь. - Глюки? Или...

Он снова осторожно коснулся стремени. Ощущение вернулось. Он чувствовал «усталость» металла так же ясно, как чувствовал люфт в рулевой рейке. Он знал, что если сейчас просто заварить трещину, стремя лопнет через два дня на сантиметр выше. Потому что вся кристаллическая решетка была перекошена.

- Твою ж налево, - выдохнул Михалыч, и на губах Мики появилась первая, пока еще неуверенная ухмылка профессионала. - А диагностика-то у нас тут встроенная...

Он оглядел верстак. Молоток был кривой. Наковальня, стоявшая рядом, была с седловиной посередине. Зубило тупое. Но руки... Руки помнили, как надо. А теперь еще и «видели», куда бить.

- Ладно, Грым, - сказал Михалыч, поплевав на ладони (которые оказались слишком нежными для этого жеста). - Посмотрим, что можно сделать с этим металлоломом. Техосмотр пройден, приступаем к ремонту.

Он подошел к горну. Угли едва тлели, покрытые серым пеплом. Рядом валялись меха - кожаный мешок с дыркой, заклеенной, кажется, соплями.

- И как я это разожгу? - спросил он в пустоту. - Зажигалкой? Или силой мысли?

Михалыч пошарил по карманам штанов. Пусто. Ни Крикета, ни коробка спичек.

Он вздохнул и полез под верстак, надеясь найти хоть какое-то огниво. Вместо этого его пальцы наткнулись на кучу странного мусора: какие-то сушеные хвосты, мешочек с бурой пылью и треснувший кристалл, мутный, словно перегоревшая лампочка.

- Расходники, - буркнул он, отбрасывая кристалл. - А искру-то где брать? С толкача этот гроб заводить, что ли?

Он подошел к горну вплотную. Угли в нем были странные. Не обычный антрацит или древесный, а какие-то пористые черные камни с красными прожилками. От них шло едва заметное, дрожащее марево. Михалыч схватился за рукоять мехов. Кожа скрипнула, выплюнув облачко пыли. Он качнул рычаг раз, другой. Воздух с шипением ударил в угли. Ничего. Только зола взметнулась в лицо.

- Да чтоб тебя... - Михалыч наклонился ниже, заглядывая в самое жерло.

И тут куча углей зашевелилась.

Сначала Михалыч подумал, что это обвал. Но потом из-под черного камня высунулась... морда. Маленькая, плоская, похожая на ящерицу, но ярко-рыжая, словно раскаленный прут. Глаза-бусинки светились белым огнем. Существо открыло пасть, полную мелких игольчатых зубов, и издало звук, похожий на треск пищалки: Пщ-щ-щ!

Михалыч отшатнулся так резко, что затылком приложился о вытяжку. - Эй! Ты кто такой? Крыса... чернобыльская?

Ящерица злобно зашипела и плюнула в него искоркой. Искра прожгла дырку в рукаве рубахи, запахло паленой тряпкой.

- Ах ты ж, паразит! - возмутился Михалыч, сбивая огонек. - Технику безопасности нарушаем?

Он присмотрелся. Существо дрожало. Его чешуйки тускнели, становясь из ярко-оранжевых серыми, пепельными. Оно явно «глохло». Михалыч, забыв про страх, включил режим механика.

- Так, - протянул он, осторожно протягивая руку но не слишком близко. - Обороты падают? Топлива не хватает? Или смесь бедная?

Он снова почувствовал то странное ощущение - «рентген». Но теперь не металла, а тепла. Он увидел, что внутри ящерицы едва теплится ядро. Ей было холодно. И голодно. Грым, судя по всему, не кормил «запальник».

Михалыч огляделся. На полу валялся кусок того самого черного камня с красными прожилками - видимо, местный уголь-артефакт. Он поднял его. Камень был тяжелым и теплым.

- На, - он протянул камень ящерице. - Жри, животное. А то по-тухнешь не дай бог.

Ящерица недоверчиво повела носом, потом молниеносно выстрелила языком, выхватила камень из пальцев Михалыча и захрустела им, как сухариком.

Хрум-хрум-пщщщ!

Эффект был мгновенным. Чешуя ящерицы вспыхнула. Она раздулась, стала ярче в два раза. По её спинке пробежали голубые сполохи. Она довольно заурчала - звук напоминал работу хорошо прогретого движка на холостых. Потом нырнула в глубину горна, зарылась в старые угли и...

ВУХ!

Горн загудел. Пламя взвилось ровным, густым столбом - не рыжим, коптящим, а чистым, соломенного цвета. Жар ударил в лицо Михалычу, опалив брови. Михалыч довольно ухмыльнулся, вытирая пот со лба. - Ну вот. Зажигание выставлено. Живой стартер, надо же... Саламандра, что ли?

Ящерица высунула голову из огня и, кажется, подмигнула ему.

- Будешь у нас за турбонаддув отвечать, - решил Михалыч. - А звать тебя буду... Шпунтик. Не возражаешь?

Шпунтик выпустил колечко дыма. Возражений не поступило. Михалыч потер руки. Горн ревел, температура росла на глазах (он это чувствовал кожей - градусов восемьсот уже было). Теперь можно было браться за стремя.

Он взял клещи (те самые, ржавые), ухватил деталь и сунул её в пламя. - Ну, погнали, - прошептал он. - Сейчас мы тебе структуру выправим. Сделаем не стремя, а конфетку. Магическую. Железка в огне начала менять цвет. Сначала стала вишневой, потом алой, и наконец, налилась густым, солнечным желтым светом. Михалыч (теперь уже Мики) смотрел на неё, не отрываясь. И чем дольше он смотрел, тем меньше ему хотелось думать про карбюраторы и шатуны.

Он видел нутро металла.

Это было странно. Раньше, в прошлой жизни, он определял перегрев по цвету побежалости или на глаз. А сейчас он чувствовал жар железа так, будто сам лежал в этом горне. Он ощущал, как внутри стремени крошечные крупинки - «зерна», как называли их в учебниках, - начинают дрожать, размягчаться, терять сцепку друг с другом.

— Готово, — шепнул он сам себе. — Клиент созрел.

Он схватил клещи - руки, несмотря на худобу, держали инструмент уверенно, словно клещи были продолжением пальцев. Выхватил светящуюся деталь из огня и одним слитным движением швырнул на наковальню. ДЗЫНЬ! - звякнуло стремя, ударившись о стальную поверхность. Михалыч перехватил молоток. Тот был легким, неудобным, рукоять скользила в потной ладони. Но времени менять инструмент не было.

Он посмотрел на трещину. Теперь, в раскаленном состоянии, она выглядела как уродливая, рваная рана. Края её светились злым, белесым светом. Металл там «болел». Он был натянут, перекручен, словно сведенная судорогой мышца.

«Надо не бить, — вдруг понял Михалыч. — Надо лечить. Расслабить его надо».

Он занес молоток. Удар! Не сильный. Не чтобы сплющить, а чтобы направить. В момент удара он почувствовал, как от его плеча, через локоть, в кисть и дальше - в железо молотка - потекла странная, упругая волна. Она была похожа на густую вибрацию.

ТУК.

Молот коснулся металла. И металл... подался. Не как пластилин, а как живое тесто. Михалыч ударил снова. И снова.

Тук-тук-тук.

Он бил точно по краям трещины. Но он не просто сбивал их вместе. С каждым ударом он мысленно приказывал зернам металла сцепиться, сплестись заново. — Давай, родной, — шептал он, вытирая пот, заливающий глаза. — Не рвись. Тянись. Вот так. Сюда...

Трещина исчезала. Не заваривалась швом, как от электросварки, а затягивалась, растворялась. Металл становился однородным, гладким, словно вода, которая сомкнулась после брошенного камня. Михалыч вошел в ритм. Звон молотка изменился. Он стал не лязгающим, а певучим, чистым.Дон-дон-дон.

В какой-то момент он понял, что трещины больше нет. Совсем. Но он не остановился. Он чувствовал, что само железо внутри стремени рыхлое, «пустое». Халтура. Грым ковал его левой пяткой.

— Ну нет, — прорычал Михалыч. — Так дело не пойдет. Уплотним.

Он начал проковывать всю дугу. Он гнал волну своей силы (магии? дара?) сквозь металл, выгоняя из него микроскопические пузырьки воздуха, заставляя структуру стать плотной, звенящей. Металл сопротивлялся, «ворчал», но поддавался. Он становился послушным. Михалыч чувствовал странное, пьянящее чувство власти. Это было круче, чем перебрать двигатель мерседеса. Там ты просто меняешь детали. А тут ты меняешь суть материала. Наконец, стремя начало остывать, теряя пластичность. Оно стало темно-вишневым.

Михалыч опустил молоток. Руки дрожали, но уже не от слабости, а от напряжения. В груди, где-то в солнечном сплетении, было пусто, словно он выдохнул из себя весь воздух. Он подхватил стремя клещами и сунул его в бадью с маслом (вернее, с какой-то вонючей жижей, заменявшей здесь закалочное масло).

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Клуб густого, едкого дыма ударил в потолок. Михалыч выждал пару секунд, чувствуя, как металл «запирается», твердеет, фиксируя ту идеальную форму, которую он ему придал.

— Ну, вылезай, — он вытащил деталь и бросил на верстак.

Остывшее стремя лежало перед ним. Оно было черным, матовым, но странно гладким. Никакой окалины. Никаких следов ковки. Оно выглядело так, будто его не ковали, а вырастили целиком. Михалыч провел пальцем по тому месту, где была трещина. Идеально. Монолит.

— Ну, — выдохнул он, утираясь грязным рукавом. — Принимай работу, Грым.

В животе предательски заурчало. Магия магией, а обед по расписанию, которого тут, похоже, не предвиделось. Тут дверь снова скрипнула. Но не так нагло, как в прошлый раз. В кузницу боком просочился щуплый мужичок в одежде слуги - видимо, тот самый конюх от барона.

Вошедший мужичок шмыгнул носом, вытирая его рукавом, испачканным в чем-то подозрительно похожем на деготь. Он был похож на старую, битую молью шапку: маленький, взъерошенный, в суконной куртке не по размеру.

— Ну чего? — просипел он, не глядя на Михалыча, а сразу шаря глазами по верстаку. — Грым сказал, к обеду будет. А сейчас только солнце встало. Небось, даже не брался еще?

Михалыч молча подцепил пальцем остывшее стремя и, крутанув его на фаланге (старая привычка крутить ключи от Тойоты), протянул гостю.

— Принимай работу, начальник.

Конюх недоверчиво хмыкнул, выхватил железку и поднес её к самому носу. Он прищурился, вертя деталь так и этак, пытаясь найти место сварки... то есть, кузнечной спайки.

— Э... — протянул он, нахмурившись. — А где? — Что «где»? — невинно поинтересовался Михалыч, прислонившись бедром к верстаку. — Трещина где была? Ты что, новое взял?

Конюх поднял на него глаза, полные подозрения. — Ты мне зубы не заговаривай, рыжий. Это стремя с личным клеймом барона. Если ты его подменил на дешевку с рынка, меня плетьми высекут.

— Глаза разуй, — фыркнул Михалыч. — Вон клеймо, на дужке. «Б.К.». Барон Какой-то-там. Всё родное.

Конюх снова уставился на железку. Клеймо было на месте. Но там, где еще час назад зияла рваная рана, металл был гладким, словно стекло. Ни бугорка, ни шва, ни даже цветового пятна от нагрева.

— Не бывает так, — пробормотал конюх, почесывая затылок. — Грым обычно нашлепку ставит. Или проволокой обматывает и проковывает. А тут...

Он вдруг размахнулся и со всей дури ударил стременем о край наковальни. ДЗЫНЬ! Звук получился чистым, высоким и долгим, как у хорошего хрустального бокала. Не глухой бряк, как у чугуна, а благородный звон качественной стали.

Конюх аж рот открыл. — Ты погляди... Звенит! Раньше оно так не делало.

Он попробовал согнуть дужку руками, уперев её в колено. Покраснел от натуги, но стремя даже не пружинило. Оно стало жестким, монолитным.

— Ну ты даешь, Мики... — в голосе конюха прорезалось уважение. — Я думал, ты только угли подавать годен. А ты, выходит, слово какое знаешь? Или секрет?

Михалыч усмехнулся. — Секрет фирмы. Гарантия — три года... тьфу ты, три зимы. Если лопнет — лично перекую бесплатно. Конюх довольно кивнул и полез в поясной кошель. Звякнули монеты. Глаза Михалыча хищно блеснули. Деньги. Сейчас ему заплатят.

Но тут в голове всплыла рожа дяди Грыма. «Я твой хозяин!» — орал он. Если конюх отдаст деньги Грыму — Михалыч не увидит ни гроша. А живот уже не просто урчал, он исполнял траурный марш.

— Стой, — Михалыч накрыл ладонью руку конюха. — Деньги хозяину отдашь. Он в доме.

Конюх удивился. — А тебе чего? Ты ж работу сделал. — А мне... — Михалыч сглотнул слюну, глядя на торчащий из кармана конюха промасленный сверток. Оттуда одуряюще пахло луком и копченым салом. — А мне бы перекусить. За срочность. И за качество. А то Грым меня, похоже, святым духом питает.

Конюх понятливо ухмыльнулся. В этом мире, видимо, голодные подмастерья были делом обычным. Он достал сверток, развернул тряпицу. Внутри лежал ломоть серого хлеба и кусок сала с прослойкой мяса.

— Держи, малец. Заслужил. Стремя и правда знатное вышло. Барон будет доволен, глядишь, и мне не влетит.

Михалыч схватил еду, едва сдерживаясь, чтобы не запихнуть её в рот целиком. — Спасибо, отец. Будешь должен — заходи. Подшаманим, если что отвалится.

Конюх хмыкнул, забрал стремя и вышел, насвистывая. Михалыч остался один. Он вгрызся в жесткий хлеб, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло. Сало было соленым, хлеб кислым, но вкуснее он ничего в жизни не ел. Даже шашлык на майских праздниках не шел ни в какое сравнение. Доев последний кусок, он вытер руки о штаны и посмотрел на свои ладони. — Ну что, Михалыч, — сказал он себе. — Начало положено. Оплату натурой получили. Теперь надо понять, как отжать этот сервис у дяди. Потому что работать на этого упыря я не собираюсь.

И тут взгляд его упал на кучу металлолома в углу. Среди ржавых обломков торчало что-то длинное, изогнутое. Похожее на старую, погнутую косу или... саблю?

— А ну-ка... — Михалыч подошел ближе.

Михалыч не успел вытащить из кучи хлама заинтересовавшую его железку. Дверь кузницы снова распахнулась, да так, что с петель посыпалась ржавая труха. В проеме стоял Грым. Он уже не выглядел просто сердитым. Он выглядел так, будто проглотил осу, и та ужалила его где-то в районе желудка. Его маленькие глазки бегали по верстаку, сканируя пространство.

— Ушел? — рявкнул он, шагая внутрь. Пол под его сапогами жалобно стонал. — Конюх ушел?

— Ушел, — спокойно ответил Михалыч, не вставая с табурета. Он продолжал жевать корочку хлеба, демонстративно медленно.

Грым подлетел к верстаку. Его волосатые руки перевернули клещи, смахнули окалину, заглянули под тряпку. — А стремя где? — У заказчика. На кобыле уже, небось.

Лицо Грыма расплылось в жадной улыбке. Борода дернулась. — Добро. Значит, не запорол. — Он протянул широкую, как лопата, ладонь. — Давай. — Чего давать? — Михалыч стряхнул крошки с колен. — Деньги, дубина! — взревел Грым. — Плату за работу! Конюх всегда серебром платит, он баронский человек, у них монета водится. Гони монету!

Михалыч похлопал себя по впалому животу. — Нету монеты, дядя. Вон она, монета. Переваривается.

Грым застыл. Его лицо начало менять цвет с красного на фиолетовый. — Ты... что? — Я говорю, бартер у нас вышел, — пояснил Михалыч, вставая. Ноги держали уже крепче, спасибо салу. — Натуральный обмен. Я ему — исправную деталь, он мне — жратву. Чтобы твой лучший работник с голоду не подох.

Тишина в кузнице повисла такая, что слышно было, как в углу Шпунтик хрустит угольком.

— Ты сожрал мои деньги... — прошептал Грым зловеще. — Ты, сопляк, посмел жрать без моего дозволения? Я здесь хозяин! Я решаю, когда ты ешь и ешь ли вообще!

Он схватил с верстака тяжелую железную полосу — заготовку для обруча бочки — и замахнулся. — Я тебя сейчас так отделаю, что ты неделю сидеть не сможешь! Научу уважать старших!

Удар был рассчитан на испуганного мальчишку, который должен был сжаться в комок и закрыть голову руками. Но Михалыч не был мальчишкой. У него за плечами было двадцать лет разборок с пьяными клиентами, которые не хотели платить за ремонт, и с "братками" из девяностых. Тело Мики среагировало быстрее мысли. Оно было легким, гибким - не то что старое, грузное тело Михалыча. Он просто сделал шаг в сторону. Нырнул под замах. Железная полоса со свистом рассекла воздух там, где секунду назад была его голова, и с грохотом врезалась в край верстака, выбив щепки.

Грым по инерции качнулся вперед, чуть не потеряв равновесие.

— Руки, — тихо сказал Михалыч.

Он стоял сбоку, держа в руке те самые ржавые клещи. Но держал он их не как инструмент, а как кастет — коротко, жестко. И концы клещей, те самые, которыми он недавно держал раскаленное стремя, вдруг начали... теплеть. Михалыч этого не хотел. Это вышло само. Его злость, его возмущение несправедливостью толкнули магию наружу. Металл в его руке налился тусклым, угрожающим красным светом.

— Руки убрал, — повторил он, глядя Грыму прямо в переносицу. — Еще раз замахнешься — я тебе эту железяку плашмя в... гхм... в горло загоню.

Грым выпрямился, тяжело дыша. Он уставился на клещи, которые тлели в руке племянника. Потом перевел взгляд на его лицо. Там не было страха. В глазах Мики, обычно бегающих и заплаканных, сейчас горел холодный, злой огонь. Такой взгляд бывает у опытных мастеров, когда им пытаются подсунуть китайскую подделку вместо оригинала.

— Ты... ты чародейством мне грозишь? — прохрипел Грым, делая шаг назад. Суеверие в нем боролось с жадностью и гневом. — Ведьмак проклятый! Я тебя в стражу сдам! На костер пойдешь!

— Сдай, — кивнул Михалыч. — Прямо сейчас иди. Только кто тебе завтра заказ для мельника делать будет? Сам? С твоими-то руками, которые только ломать умеют?

Он бросил клещи на наковальню. Они звякнули и тут же остыли, снова став просто куском ржавого железа. Магия ушла, стоило Михалычу успокоиться.

— Я тебе вот что скажу, дядя, — Михалыч оперся о верстак, скрестив руки на груди. — Хочешь прибыли — не мешай работать. И корми вовремя. А будешь руками махать — я уйду. В город уйду, к конкурентам. Они-то, поди, увидят, как я металл... чувствую. С руками оторвут.

Грым засопел. Он был туп, но не настолько. Он видел стремя. Он слышал звон. Мальчишка сделал то, что самому Грыму было не под силу. Если Мики уйдет к конкурентам - кузница Грыма разорится за месяц.

— Ладно, — буркнул он, отводя глаза. — Живи пока. Но чтоб к вечеру мне десять гвоздей кованых было! Для подков! И чтоб не гнулись!

Он развернулся и пошел к выходу, стараясь сохранить остатки достоинства. У самой двери он обернулся и злобно бросил: — А ужин еще заработать надо! Дармоед.

Дверь захлопнулась. Михалыч выдохнул и осел на табурет. Колени предательски задрожали. Адреналин отхлынул, оставив слабость. — Фух... Ну и валидол, — прошептал он. — Чуть не спалился с этими клещами. Надо аккуратнее с этим... с даром. А то и правда на костер упекут, дикари.

В углу горна что-то пискнуло. Шпунтик высунул рыжую морду из золы и одобрительно пыхнул дымком.

— Что, страшно? — усмехнулся Михалыч. — Мне тоже, брат. Но ничего. Прорвемся. Главное — инструмент в руках держать умеем.

Он снова посмотрел на кучу хлама в углу. — Так, на чем мы остановились? Гвозди подождут. Что там за железяка торчала?

Михалыч подошел к груде хлама. Это была настоящая свалка истории: гнутые подковы, лопнувшие ободья, куски цепей. Его взгляд снова зацепился за тот самый длинный, ржавый предмет, торчащий из-под дырявого ведра. Он потянул его на себя. Железяка поддалась неохотно, скрежеща по полу.

Это была пластина. Сантиметров пятьдесят длиной, слегка изогнутая, толстая в центре и сужающаяся к краям.

— Ну точно, — хмыкнул Михалыч, смахнув пальцем слой рыжей пыли. — Рессора. Или её прабабушка. Сталь 65Г, к гадалке не ходи. Пружинит?

Он упер один конец пластины в пол, нажал ногой. Железяка спружинила, отбросив его ногу, как живая.

— Огонь! — глаза Михалыча загорелись. Местные её, небось, перегрели, она у них треснула, вот и выкинули. А для меня это клондайк. Из этого куска можно зубило сделать. Или...

Он посмотрел на верстак, где сиротливо лежал кусок мягкого железа для гвоздей. Грым приказал сделать десять штук. Вручную это геморрой часа на два: тянуть, рубить, шляпку формировать молотком, пока она горячая...

— Или сделаем оправку, — решил Михалыч. — Гвоздильню. Штамп. Один удар — один гвоздь.

Он начал разгребать завал на полке над верстаком, чтобы освободить место для «трофея». Там валялись какие-то тряпки, засохшие крысиные хвосты и... стопка чего-то прямоугольного, покрытого слоем копоти толщиной в палец. Михалыч брезгливо подцепил верхний предмет. Книга. Тяжелая, в кожаном переплете, который от времени стал твердым, как фанера.

— «Основы...» — он с трудом разобрал выцветшие золотые буквы. — «Основы ковки и наложения чар на бытовую утварь». Автор: Магистр И. В. Шталь.

Михалыч присвистнул. Он открыл книгу. Страницы были из плотного пергамента, желтые, ломкие. На первой же странице был чертеж. Не примитивная мазня, а нормальный, почти инженерный чертеж: разрез горна, схема циркуляции воздуха, формулы сплавов.

— Так... — пробормотал он, листая дальше. — «Температурные режимы для лунного серебра»... «Как избежать хрупкости при закалке в драконьей крови»... «Заклинание малой шлифовки»...

Он взял вторую книгу. Она была потоньше. «Справочник юного артефактора: как не взорвать кузницу».

Михалыч оглянулся на дверь. Грыма не было. — Дядя, ты идиот, — сказал он с чувством. — У тебя тут библиотека конгресса под носом гниет, а ты гвозди вручную клепаешь. Грым, похоже, эти книги использовал только как подставку под пивную кружку — на обложке «Справочника» остался характерный круглый след.

Михалыч жадно вчитался в раздел «Малая шлифовка». Там описывался жест пальцами и мыслеформа, которая заставляет верхний слой металла выравниваться сам собой. — Ну-ка... — он посмотрел на свою ржавую рессору. Михалыч положил руку на металл. Сосредоточился, представляя, как ржавчина осыпается, а поверхность становится зеркальной. В животе потеплело, в пальцах закололо. Он провел ладонью вдоль пластины, как бы стирая грязь.

Шурх!

Слой ржавчины осыпался на пол рыжими хлопьями. Под ним блеснула темная, хищная синева чистой стали.

— Работает! — выдохнул Михалыч. — Пескоструйка не нужна!

Шпунтик в горне заинтересованно высунул нос, наблюдая за магией.

— Так, братва, — Михалыч потер руки. — Сейчас мы устроим здесь индустриализацию. Грым хотел десять гвоздей до вечера? Он их получит. А еще он получит культурный шок.

Он положил раскрытую книгу на верстак, придавил её куском угля, чтобы не захлопнулась, и схватил молоток.

Михалыч пальцем водил по строчкам «Справочника юного артефактора». Текст был витиеватый, с кучей лишних слов типа «ибо», «дабы» и «потоки эфира», но суть он ухватил быстро.

Раздел «Закалка малая, для инструмента чернового» гласил:«Нагрей сталь до цвета утренней зари, влей в неё волю свою, дабы зерно стало мелким, аки песок морской, и остуди в масле из костей земляного червя, шепча формулу "Крепость камня, гибкость ивы"».

— Земляного червя у нас нет, — пробормотал Михалыч. — Отработка есть в бадье, сойдет. А вот насчет «зерна»... Это они про кристаллическую решетку.

Он схватил клещи (теперь уже уверенно, как родные) и сунул кусок рессоры в горн.

— Шпунтик, давай форсаж! — скомандовал он. — Но плавно. Не пережги добавки!

Саламандра в углях понятливо пшикнула и раздулась. Пламя из соломенного стало почти белым. Жар пошел такой, что у Михалыча задымились брови, но он терпел. Сталь нагрелась быстро. Михалыч чувствовал её нутром: углерод внутри металла дрожал, готовый перестроиться.

Он выхватил заготовку, кинул на наковальню. — Зубило! — крикнул он сам себе.

Удар! Он отрубил кусок рессоры — сантиметров десять. Это будет тело инструмента. Теперь дырка. Квадратная, под шляпку гвоздя. Он взял пробойник. Прицелился. Бам!

Обычный кузнец возился бы с этим полчаса. Михалыч, используя свое «чутье», видел, куда металл хочет раздвинуться сам. Он не насиловал сталь, он её... уговаривал. Отверстие получилось идеальным — ровный квадрат с чуть скошенными краями, чтобы шляпка гвоздя формировалась сама собой.

Теперь самое главное. Термообработка. Михалыч снова сунул деталь в огонь. Довел до «вишневого» цвета. Потом вытащил и замер. Книга писала: «Влей волю».

Он закрыл глаза. Представил, как хаотичные молекулы внутри железяки выстраиваются в стройные ряды, как солдаты на плацу. Жестко. Плечом к плечу. Чтобы никакой деформации.

— Крепость камня... — прошептал он, чувствуя, как пальцы снова колет иголками. — Ну, давай, родная. Зафиксируйся.

И с шипением опустил деталь в масло.

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Вверх ударил столб черного, жирного дыма. Вонь стояла жуткая. Когда он достал деталь («гвоздильню», как он её мысленно окрестил), она была черной, матовой и твердой, как алмаз. Он провел по ней напильником — тот лишь жалобно визгнул и скользнул, не оставив и царапины.

— Инструментальная сталь, — довольно кивнул Михалыч. — Роквелл бы оценил. Ну что, погнали план гнать?

Он взял прут мягкого железа, который оставил Грым. Сунул в горн. Нагрел конец до бела. Вытащил, вставил в отверстие своей новой приблуды. Лишнее откусил зубилом. Остался торчать маленький раскаленный хвостик. Один точный удар молотком сверху.

ТЯП!

Мягкое железо расплющилось, заполнив квадратную форму в гвоздильне. Идеальная, ровная шляпка. Четыре грани, пирамидка.

Михалыч перевернул инструмент, стукнул им о наковальню. Готовый гвоздь выскочил и звякнул об пол. Он был ровный, гладкий, симметричный. Не чета тем кривым «червякам», которые валялись по углам кузницы.

— Первый пошел, — ухмыльнулся Михалыч.

Работа закипела. Нагрел — вставил — отрубил — ударил — вытряхнул. Нагрел — вставил — отрубил — ударил — вытряхнул.

Конвейер. Шпунтик работал как часы, поддерживая температуру. Михалыч вошел в ритм, как робот-манипулятор на заводе. Дзынь-тяп-дзынь! Через пятнадцать минут на верстаке лежал десяток гвоздей. Они были похожи друг на друга как близнецы. Одинаковая длина, одинаковые шляпки. Хоть сейчас в Леруа Мерлен на витрину.

Михалыч вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Десять штук, — сказал он, глядя на кучку еще теплых изделий. — Грым сказал «до вечера». А сейчас... — он глянул в щель двери, где светило солнце, — ...сейчас еще даже не обед.

Он посмотрел на свою новую гвоздильню, потом на книгу. — Ну что, время еще есть. Может, еще чего полезного в этом мануале вычитаем? Или...

Он вдруг вспомнил про вторую половину рессоры. — Себе-то я инструмент нормальный сделаю? А то этим молотком только орехи колоть.

Десять идеальных гвоздей лежали рядком, остывая. Михалыч посмотрел на них, потом на солнце за щелями двери. Времени — вагон. Его взгляд упал на оставшийся кусок рессоры. Сантиметров тридцать отличной пружинной стали. — Не пропадать же добру, — буркнул он.

Он давно хотел нормальный молоток. Тот, что дал Грым, был несбалансированным убожеством: боек кривой, рукоять рассохлась, центр тяжести смещен. Работать таким — только руки сушить. Михалыч сунул остаток рессоры в горн. — Шпунтик, грей!

Пока сталь набирала жар, он лихорадочно прикидывал в уме конструкцию. Рессора тонковата для бойка. Значит, надо «сложить» её. Он выхватил раскаленную полосу, согнул её пополам на краю наковальни и начал проковывать. Он чувствовал, как два слоя металла спекаются в один монолит. Без шва. Словно так и было. «Кузнечная сварка», — всплыл в памяти термин. Только у местных она получалась через раз, а у него, благодаря дару, вышла идеально.

Теперь пробить отверстие под рукоять — «всад». Он взял пробойник. Прицелился. Удар! Металл послушно разошелся, образовав аккуратный овал. Дальше — самое интересное. Формовка бойков. Один конец он сделал плоским, квадратным — для основной работы. Второй — скруглил, превратив в аккуратный полусферический «носик». Таким удобно вытягивать металл или клепать.

Закалка. В масло. Пш-ш-ш!

Когда он вытащил заготовку, она была черной, хищной и прекрасной в своей функциональности. Михалыч сбил старый боек с грымовского молотка, насадил новый. Расклинил деревянным клинышком. Взял в руку. Взвесил. Идеально. Молоток сидел в руке как влитой. Центр тяжести именно там, где надо — чуть смещен к бойку для хлесткого удара.

— Вот это я понимаю — инструмент, — он с удовольствием стукнул по наковальне. Звук был коротким, сухим, четким. — Теперь поработаем.

Отложив обновку, он снова потянулся к книгам. Времени до прихода Грыма еще оставалось немного. Он открыл толстый том «Основы ковки...» где-то на середине. И завис. Страницы были испещрены странными знаками. Это были не буквы алфавита. Это были сложные геометрические узоры: пересекающиеся круги, углы, спирали, вписанные друг в друга квадраты.

— Руны, — догадался Михалыч. — Как в том кино про хоббитов.

Рядом с каждым рисунком шли пояснения, но они были написаны таким зубодробительным магическим языком, что мозг механика буксовал.

«Начертание Знака Малой Прочности требует твердости духа и концентрации эфирного потока в третьем узле...»

— Какого потока? В каком узле? — Михалыч почесал затылок грязным пальцем. — Это тебе не электросхема, тут без пол-литра не разберешься.

Он попробовал пальцем поводить по линиям одной из рун в книге. Ничего. Просто чернила на пергаменте. Он взял гвоздь и попробовал нацарапать простейший знак (похожий на букву «Z» с перекладиной) на обрезке железа. Получилась кривая царапина. Никакой магии. Железо не стало прочнее, не засветилось.

— Ага, — понял Михалыч. — Значит, просто нарисовать — не работает. Надо знать, как в этот рисунок силу вливать. А я пока только греть и мять умею.

Он с уважением захлопнул книгу. Это была «высшая математика» местного мира. Ему до неё еще расти и расти. Но перспективы открывались бешеные. Если он научится эти схемы «читать» и на металл переносить... За дверью послышались шаги. Тяжелая, шаркающая поступь Грыма. И еще одна — более легкая, уверенная. Стук каблуков хороших сапог по утоптанной земле.

Михалыч быстро спрятал книги под верстак, накрыв их тряпкой. Свой новый молоток сунул за пояс сзади. На верстаке остались лежать только десять идеальных гвоздей и старый грымовский инструмент.

Дверь распахнулась.

— Вот, мастер Брут! — голос Грыма сочился подобострастием и одновременно злорадством. — Полюбуйтесь на этого лодыря! Я ему с утра задание дал, а он, небось, и пальцем не пошевелил!

Грым шагнул внутрь, а следом за ним вошел человек, от которого за версту несло деньгами и властью. Он был невысоким, но широким в кости. Одет не в грязный фартук, а в добротный суконный кафтан с серебряными пуговицами. На шее — массивная цепь с медальоном в виде молота и наковальни.

Глава Гильдии Кузнецов. Тот самый Брут, о котором Михалыч уже слышал.

Брут брезгливо оглядел грязную кузницу, задержал взгляд на тощем рыжем подмастерье и процедил: — Ну, показывай, Грым, что тут у тебя за проблемы с персоналом. Зачем ты меня от дел оторвал?

Брут не торопился. Он прошел к верстаку, тяжело ступая дорогими сапогами, и брезгливо поморщился, глядя на бардак.

— Говоришь, лодырь? — его голос был низким, раскатистым, как гул в печной трубе. — И вор?

Грым закивал так активно, что опилки из бороды посыпались на пол. — Именно так, мастер Брут! Я ему с утра велел гвозди ковать. Десять штук, для пробы. А он? Посмотрите! Солнце еще высоко, а он сидит, в носу ковыряет! Ни стука, ни звона!

Михалыч молча сполз с табурета. Он не стал оправдываться. Он просто подвинулся, открывая обзор на край верстака, где рядком, как солдаты на параде, лежали его изделия. Брут скользнул по ним равнодушным взглядом. — Десять гвоздей? — переспросил он, поднимая бровь. — Грым, ты из-за десятка гвоздей меня от обеда оторвал? Твой племянник, может, и ленив, но ты, похоже, просто дурак.

Грым побагровел. — Да вы поглядите, мастер! Он же их, небось, украл! Или старые выпрямил! Не мог он так быстро...

Брут вздохнул, всем видом показывая, как ему это надоело. Он протянул руку в перчатке, обшитой бархатом, и взял один гвоздь. Взял небрежно. Но через секунду его пальцы замерли. Глава Гильдии поднес гвоздь к глазам. Он повернул его раз. Другой. Провел пальцем по шляпке. Потом достал из кармана маленький монокль в золотой оправе, вставил в глаз и уставился на металл так, будто это был алмаз чистой воды.

В кузнице повисла тишина. Только Шпунтик в горне тихонько потрескивал.

— Грым, — тихо сказал Брут, не отрывая взгляда от гвоздя. — Да, мастер? — с надеждой отозвался дядя. — Заткнись.

Брут медленно положил гвоздь обратно. Потом взял второй. Третий. Приложил их друг к другу шляпками. Они совпали идеально. До миллиметра.

— Интересно... — пробормотал Брут. — Шляпка — ровная пирамида. Стержень — без единой засечки. И металл...

Он щелкнул ногтем по гвоздю. Дзынь! Звук был коротким и сухим. — Закалено, — констатировал он. — Не сыромятина. И не пережжено.

Брут наконец поднял глаза на Михалыча. В его взгляде больше не было скуки. Там был холодный, расчетливый интерес хищника, увидевшего новую дичь.

— Кто тебя учил, парень? — спросил он вкрадчиво. — Твой дядя и подкову ровно выковать не может, не то что это. — Сам, — буркнул Михалыч, скрестив руки на груди. — Жизнь научила. — Сам? — Брут усмехнулся. Усмешка вышла недоброй. — Руками такую форму не придать. Ты использовал... форму?

Глаза Главы Гильдии скользнули по верстаку и впились в тот самый кусок рессоры с квадратным отверстием — гвоздильню, которую Михалыч не успел спрятать. Брут шагнул к инструменту. Взял его. Ощупал. Его лицо изменилось. Он узнал сталь. Ту самую, которую его лучшие мастера забраковали как «бесовскую», потому что она крошилась под молотом. А здесь... Здесь она была превращена в идеальный штамп.

— Ты обработал «капризную сталь», — медленно произнес Брут. — И сделал из неё матрицу. Чтобы штамповать изделия, как монеты на дворе короля.

Он повернулся к Михалычу всем корпусом. Теперь он смотрел на него как на равного. Или как на угрозу.

— Грым, — бросил он через плечо, не глядя на хозяина кузницы. — Твой племянник с завтрашнего дня работает на Гильдию. — Как?! — взвизгнул Грым. — Но он же мой! У меня долги! Кто будет работать?! — Мне плевать, — отрезал Брут. — Или он работает на меня, или я лишаю тебя лицензии, и ты идешь побираться на паперть. Выбирай.

Грым поперхнулся воздухом и сжался в комок. Брут подошел к Михалычу вплотную. От него пахло дорогими духами и старым железом. — У тебя есть талант, парень. «Чутье», да? Редкая штука. Но запомни: в этом городе металл принадлежит мне. И всё, что из него делают — тоже.

Он положил тяжелую руку Михалычу на плечо. — Завтра на рассвете будешь у ворот моей мануфактуры. Посмотрим, что ты умеешь, кроме гвоздей. И не вздумай бежать. Из-под земли достану.

Брут разжал пальцы, уронил гвоздильню обратно на верстак и, развернувшись на каблуках, вышел из кузницы. Грым стоял в углу, бледный и трясущийся. Он переводил взгляд с двери на племянника, в глазах читался животный страх.

Михалыч медленно выдохнул. Он взял свой новый гвоздь, подбросил его в воздух и поймал. — Ну что, Шпунтик, — тихо сказал он, глядя на затухающий горн. — Кажется, нас повысили. Или приговорили. Но скучно точно не будет.

Он сунул гвоздь в карман, поправил за поясом свой новый молоток и впервые за этот бесконечный день улыбнулся.