Гарем моего сына

Смена закончилась в восемь утра, но Нина Степановна задержалась до девяти. Сама. Привычка. Шестьсот шестьдесят шестой цех по производству аммиачной селитры – объект повышенной опасности, тут нельзя просто бросить пульт и убежать, даже если это твой последний рабочий день в жизни. Она лично проверила показания всех манометров, прошлась по этажерке аппаратов. Потом спустилась в бытовку, достала из шкафчика сменную робу, аккуратно сложила стопочкой: халат, брюки, берцы. Респиратор положила сверху. Всё чистенькое, выстиранное, залатанное в трёх местах, но так, что не подкопаешься.

В бытовку заглянул начальник цеха, Виктор Семёныч, её ровесник, с которым они вместе пришли на завод молодыми специалистами.

— Нин, ну ты чего копаешься? Там же в актовом зале всё готово. Стол накрыли, — сказал он мягко, как-то по-домашнему.

— Иду, — кивнула Нина Степановна, не оборачиваясь.

Она ещё раз провела ладонью по халату. Хороший халат, плотный, с длинным рукавом. В таком и зимой не замёрзнешь, когда на морозе бежишь из корпуса в корпус. Жалко оставлять. Но по правилам форму положено сдавать. Новому работнику достанется. Она вздохнула и закрыла шкафчик.

Актовый зал завода имени Пупкина представлял собой прямоугольное помещение с высокими окнами, выходящими на проходную. Вдоль стен стояли красные знамёна трудовой славы, пожелтевшие от времени, но всё ещё гордые. На сцене висел портрет директора – не того, который сейчас, а того, легендарного, при котором завод получил орден Жужликова.

Народу набилось с полсотни человек. Семьсот семьдесят седьмой цех, конечно, почти в полном составе, начальники смежных отделов, бухгалтерия, ветераны, которым тоже делать нечего, на любые посиделки придут, лишь бы за бесплатным бутербродом поговорить.

Когда Нина Степановна вошла, все захлопали. Не вставая, конечно, но хлопали искренне. Кто-то крикнул: «Спасибо за работу, Нина Степановна!». Она смущённо махнула рукой, мол, да ладно вам, и прошла в первый ряд, где для неё было приготовлено почётное место – табурет с выцветшим мягким сидением, а не обычные деревянные скамейки.

Виктор Семёныч поднялся на трибуну с микрофоном, который вечно фонил. Он постучал по нему и дождался, пока стихнет гул.

— Товарищи-коллеги! — начал он официальным голосом, но сразу сбился на человеческий. — Ладно, к чему эти церемонии. Мы сегодня провожаем на заслуженный отдых человека, без которого я лично не представляю себе наш цех. Нина Степановна Васюнькина пришла на завод сорок один год назад. Да, я помню этот год, потому что мы пришли с ней вместе. Она была молоденькая девчонка, только после техникума, а уже тогда характер был ого-го!

В зале заулыбались. Кто-то из стариков закивал.

— Она прошла путь от аппаратчика до старшего мастера смены. На её глазах менялось оборудование, рушилась страна, приходили и уходили директора, а Нина Степановна оставалась. Знаете, почему? Потому что на неё можно было положиться. Всегда. В любой аварийной ситуации, в любой запарке, когда план горел, а начальство рвало и метало – она выходила и делала. И нас заставляла.

Виктор Семёныч запнулся, видимо, эмоции перехватили горло, затем откашлялся.

— Я помню, как в девяносто восьмом, когда нам зарплату полгода не платили, а завод стоял на консервации, именно Нина Степановна ходила по цехам и собирала людей. Она говорила: «Мы не бросим, мы восстановим». И мы восстановили. Так что не будет пафоса. Просто скажу: спасибо тебе, Нин. Спасибо за сорок лет. За твои руки. За твой характер. За то, что ты была.

Он замолчал. В зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты, и на этот раз некоторые действительно встали.

Нина Степановна сидела, сжав руки на коленях, и смотрела прямо перед собой. Если она сейчас расплачется и всё пиши пропало. Нельзя при людях. Она мастер, она кремень. Но в горле застыл ком размером с кулак.

Первым вручать подарок вышел профсоюз. Молоденькая девчонка из бухгалтерии, которую Нина Степановна и знать не знала, протянула ей конверт.

— Это вам, Нина Степановна, материальная помощь от завода. Ну и почётная грамота, — прощебетала она.

Нина заглянула в конверт. Пять тысяч… за сорок лет. В магазине на эти деньги сейчас три килограмма мяса купишь, и всё. Она вежливо улыбнулась, поблагодарила, сунула конверт в карман.

Потом пошли цеха. Семьсот семьдесят седьмой цех подарил набор полотенец – три штуки, вафельные, с вышивкой «С юбилеем!», хотя никакого юбилея не было. Четыреста сорок четвертый – книгу «Рецепты здоровья» и коробку конфет. Ремонтники скинулись на электрический чайник, синенький, такой модный, ещё и с подсветкой.

— Чтобы чай гоняла на пенсии! — крикнул главный механик, довольный своей шуткой.

А потом вышел Петров, тот самый молодой наладчик, которого Нина Степановна когда-то спасла от увольнения. Он покрылся красными пятнами, мял в руках огромный пакет и явно волновался.

— Нина Степановна, это… мы тут с ребятами из триста тридцать третьего цеха подумали… Вы нам как мать родная были. Честно. Вы нас и ругали, и учили, и заступались. Мы вот… ну, в общем…

Он развернул пакет, и оттуда показался самовар. Настоящий, тульский, пузатый, с хохломской росписью — алые розы по чёрному фону, золотые листья. Большой, литров на пять, не меньше. Настоящий царь-самовар.

— Ох ты, господи… — выдохнула Нина Степановна.

— Это чтобы вы нас не забывали! — добавил Петров совсем уж смущённо. — Будете чай пить и вспоминать, как мы тут без вас мучаемся.

Кто-то засмеялся, кто-то захлопал. А Нина Степановна взяла в руки этот тяжеленный самовар, погладила гладкий бок и вдруг поняла, что слёзы всё-таки текут по щекам. Она быстро смахнула их, но все уже видели.

— Дураки вы, — сказала она дрогнувшим голосом. — Самовар такой мне теперь и ставить некуда. И пить не с кем.

— А вы к нам приходите! В гости! — загалдели из зала. — Мы всегда рады! В цех заходите, чай вместе попьём!

Нина Степановна кивнула, прижимая к себе самовар, как ребёнка. Она знала, что не придёт. Не принято у бывших шастать по цехам. Мешать будешь, отвлекать. Но приятно было слышать.

После официальной части всех пригласили в красный уголок – небольшую комнату рядом с актовым залом, где были накрыты столы. На столах бутерброды с колбасой и сыром, селёдка под шубой в большом тазу, оливье в таком же тазу, котлеты, компот и, конечно, что покрепче – пара бутылок коньяка и водка.

Нина Степановна налили полстакана водки. Она пить не хотела, но отказать было нельзя, иначе обидятся. Выпила залпом, закусила бутербродом и стала слушать, что говорят вокруг.

— А помнишь, Нин, как трубу прорвало, а ты полезла задвижку перекрывать, пока мужики стояли и думали? — вспоминал старый аппаратчик дядя Коля.

— Помню, — усмехнулась Нина. — А ты тогда, Коль, в курилке прятался.

— Так я ж не герой, я ж человек осторожный, — засмеялся дядя Коля. — А ты у нас герой.

Подошла молодёжь, те, кого Нина Степановна учила работать своими руками. Девчонки-лаборантки, парни-операторы. Они стеснялись, но подходили, жали руку, говорили спасибо. Один совсем зелёный паренёк, Серёжа, которого взяли полгода назад, сказал тихо:

— Нина Степановна, вы не уходите. Я без вас не справлюсь. Меня ж сожрут тут.

— Справишься, — твёрдо ответила она. — Ты парень толковый. Главное, не бойся и инструкцию читай, а не в телефоне сиди.

Серёжа шмыгнул носом и отошёл.

Часа через два народ начал расходиться. Подходили, обнимали, целовали. Кто-то сунул в карман ещё одну шоколадку, кто-то блокнот с логотипом завода. Нина Степановна собрала все подарки в пакеты, и со всей тяжестью тягловой скотины отправилась к выходу.

Виктор Семёныч догнал её уже в коридоре.

— Нин, подожди. — Он достал из кармана небольшой свёрток. — Это от меня лично. Не при людях, а то неудобно.

Она развернула свёрток. Старые командирские часы «Полет» на потёртом кожаном ремешке.

— Мои ещё с молодости, — пояснил Семёныч. — Я знаю, ты такие любишь. Носи на здоровье.

— Вить, ну ты чего… — растерялась Нина. — Это же память.

— Вот пусть у тебя и будет память. А мне уже всё равно, скоро тоже на пенсию. Вместе на скамеечке сидеть будем.

Они обнялись по-стариковски крепко. И Нина Степановна пошла к проходной, неся в одной руке пакет с тяжёлым самоваром, в другой пакеты с полотенцами и чайниками. В кармане пальто лежали часы и конверт с пятью тысячами за сорок лет жизни.

У проходной она обернулась. Завод гудел, дымил трубами, жил своей жизнью. Такой привычной, такой понятной. Там, за воротами, оставались её люди, её цех, её смысл.

Она кивнула на прощанье, сжала покрепче ручки пакетов и шагнула за ворота. Лязг металла за спиной прозвучал как выстрел.

Сорок лет… и самовар.

Она шла к автобусной остановке, и впервые за многие годы ей некуда было спешить. Впервые за многие годы она точно знала, там, куда она идёт, она никому не нужна. Там её не ждут с отчётом, там не надо проверять манометры и следить за давлением. Там пустота.

Автобус пришёл с опозданием на десять минут. Нина Степановна забилась на сиденье у окна и смотрела на проплывающие мимо трубы и корпуса. Рядом на сиденье стоял самовар. Царь-самовар. Память на всю оставшуюся жизнь.

Она погладила его по хохломскому боку и тихо сказала:

— Ну вот и всё, родимый. Отвоевались.