Гарри Поттер и Бесконечность

Лили давно заметила, что её сын смотрит не так, как другие дети.

Не умнее — это было бы слишком просто. Не “слишком взросло” — такими словами люди обычно пытались объяснить то, чего сами не понимали. Нет. Гарри смотрел так, будто мир с самого начала был для него слишком открытым... Что ли?

Даже сейчас, когда он лежал у неё на руках, сонный и тёплый после кормления, его взгляд на мгновение задержался где-то не на её лице, не на пряди волос, упавшей на щёку, а чуть правее, будто он видел нечто ещё. Что-то, чего она не могла уловить сама.

Лили осторожно улыбнулась и коснулась кончиком пальца его маленькой ладони.

— Не смотри на меня так, — шепнула она. — Я и без того нервничаю.

Гарри не улыбнулся. Он был ещё слишком мал для этого по-настоящему, но его пальцы слабо сжались у неё на коже, и этого хватило.

Комната тонула в мягком вечернем свете. За окном давно стемнело, и только лампа у кресла бросала тёплый круг на ковёр. Дом был тихим, как будто сам старался дышать осторожнее.

Последние недели тишина стоила слишком дорого.

Они почти не выходили. Не звали никого. Не говорили лишнего даже друг с другом, хотя оба понимали: молчание не спасает от страха. Джеймс держался бодро, упрямо, по-своему даже весело, но Лили слишком хорошо его знала, чтобы не видеть, как он меняется, когда думает, что она отвернулась. Он стал чаще прислушиваться. Чаще подходить к окну. Проверять дверь волшебной палочкой в руке, словно от этого дерево становилось крепче.

Она не винила его. Просто ненавидела саму мысль, что их жизнь сузилась до этого дома, этих стен, до ожидания неизвестно чего.

Гарри тихо завозился, и она автоматически прижала его ближе к груди.

Вот тут всё и происходило. Каждый раз. Стоило ей просто посмотреть ему в глаза — и на миг забывалось всё остальное.

Он был похож на Джеймса: чёрные мягкие волосы, упрямый маленький подбородок, даже эта смешная складка между бровями, будто ему уже есть на что сердиться. Но глаза…

Глаза должны были быть её.

И вроде бы были. Зелёные. Ясные. Яркие даже для младенца. Только иногда в этой зелени проскальзывало что-то ещё — холодный, почти стеклянный отблеск, тонкий сине-бирюзовый узор где-то в глубине радужки, будто внутри детских глаз пряталась чужая геометрия.

Впервые Лили увидела это в тот день, когда Гарри по-настоящему открыл глаза и уставился на неё без обычной детской расфокусированности.

Она тогда позвала Джеймса, и тот сначала шутил, что их сын просто заранее недоволен жизнью. Потом замолчал.

С тех пор они оба делали вид, что всё в порядке.

Магия у детей проявлялась по-разному. Они знали это. Любой волшебник знал. Необычные выбросы, странности, мелкие случайности — обычное дело. Но с Гарри случайности почему-то всегда выглядели слишком… аккуратными.

Игрушка, брошенная слишком резко, не долетала до него самую малость. Упавшая с полки книжка словно теряла скорость в последний миг. Даже семейная сова однажды села на спинку кресла и минуту не решалась подлететь ближе к ребёнку, только нервно переступала лапами и косилась на него круглым янтарным глазом.

Ничего страшного. Ничего такого, что можно было бы назвать опасностью. И всё же это не отпускало.

Гарри моргнул. Медленно, будто устал. Лили заметила это уже давно: он не любил яркий свет. Не плакал от него, не капризничал, но щурился, отворачивался, закрывал глаза, будто мир был для него слишком резким.

— Устал? — тихо спросила она.

Он чуть повернул голову к окну.

Где-то внизу послышались шаги Джеймса. Потом знакомый скрип доски у лестницы. Он не мог пройти мимо неё бесшумно, сколько бы ни старался.

— Он ещё не спит? — донёсся из коридора его голос.

Лили обернулась к двери, не сдержав улыбки.

— Ты сейчас разбудишь его, если будешь так топать.

Джеймс вошёл, как всегда слишком быстро, слишком живо для человека, который уже месяц сидел как на иголках. Волосы в беспорядке, рука с палочкой машинально засунута в карман домашних брюк, на лице — привычное упрямое выражение, которым он встречал всё плохое в жизни.

— Клевета, — заявил он шёпотом и подошёл ближе. — Я невероятно тих.

— Конечно.

Он наклонился к сыну и, как делал всегда, тут же смягчился. Это было видно по глазам — едва заметно, но Лили ловила каждый раз. Джеймс коснулся костяшкой пальца маленькой ножки Гарри, укрытой одеялом.

— Как наш великий волшебник?

— Великий волшебник опять смотрит так, будто знает о нас что-то нехорошее, — сказала Лили.

— Ну, это семейное.

Она фыркнула, но не успела ответить.

Гарри посмотрел на отца.

И Джеймс замер.

На секунду. Всего на секунду. Но она увидела.

— Опять? — тихо спросил он.

Лили слабо кивнула.

Теперь это было заметно даже в тёплом свете лампы. В его зелёных глазах, в самой глубине, будто скользнул тонкий холодный отсвет.

Джеймс выпрямился не сразу.

— Может, всё-таки написать Дамблдору ещё раз? — спросила Лили, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— И что я ему скажу? — Джеймс заставил себя усмехнуться. — “Здравствуйте, профессор, наш сын странно смотрит и, кажется, слегка не любит физику”?

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он провёл рукой по волосам. Улыбка исчезла.

— Лили, если бы это было что-то опасное, мы бы уже поняли.

— А если нет? Если это не опасно, а просто… не нормально?

— У нас родился магически одарённый ребёнок, — тихо сказал Джеймс. — В семье волшебников. В тяжёлое время. Я бы удивился, если бы всё было совсем нормально.

Он хотел успокоить её. Она знала. И всё равно тревога никуда не делась.

Потому что дело было не только в глазах.

Иногда Лили, когда держала Гарри на руках, чувствовала, как магия рядом с ним ведёт себя странно. Не буйно. Не угрожающе. А так, будто пространство вокруг него не совсем совпадало с тем, что она видела. Как нагретый воздух над дорогой летом.

Однажды она попыталась взять у него погремушку, которую он зажал в кулачке, и на миг ей показалось, что пальцы коснулись чего-то невидимого.

Она никому об этом не сказала.

Потому что сама не была уверена. Показалось ей это или нет?

Внизу что-то негромко стукнуло.

Джеймс повернул голову первым.

Они оба замолчали.

Дом снова стал тихим. Слишком тихим.

Лили ощутила, как внутри всё медленно холодеет.

— Джеймс, — сказала она едва слышно.

Он уже вытащил палочку.

— Останься с ним.

Сердце ударило один раз.

— Джеймс—

— Лили, — он посмотрел на неё так, что спорить было поздно, — возьми Гарри и не выходи из комнаты.

В его лице за одно мгновение не осталось ничего домашнего. Ни улыбки, ни привычной лёгкости. Только собранность.

Внизу раздался ещё один звук.

Будто что-то очень тяжёлое, очень чужое вошло в дом, и сами стены это поняли раньше людей.

Лили вскочила с кресла, крепче прижимая Гарри к себе.

— Джеймс…

— Иди! — резко сказал он. Потом, уже тише: — Иди наверх. Сейчас.

Она и так была наверху. Он сам это понял и почти зло выдохнул сквозь зубы.

А потом исчез за дверью.

Лили рванулась к кроватке, не зная, что делает — то ли собирается уложить Гарри, то ли спрятать, то ли просто не может стоять на месте. Руки дрожали. Магия под кожей натянулась тонкой болезненной струной.

Внизу что-то грохнуло.

Чужая магия хлынула по дому, как ледяная вода.

Лили застыла.

Она узнала это ощущение раньше, чем разум успел оформить мысль.

Нет.

Нет.

— Нет… — выдохнула она.

Гарри дёрнулся у неё на руках, будто тоже почувствовал.

Внизу прозвучал голос Джеймса. Она не разобрала слов. Только ярость. И сразу следом — вспышка света сквозь щель под дверью.

Потом грохот.

И тишина.

Такая мгновенная, страшная, невозможная тишина, что Лили всё поняла ещё до того, как шаги начали подниматься по лестнице.

Она будто перестала слышать собственное дыхание.

Нет.

Она бросилась к двери, захлопнула её, наложила дрожащими руками одно запирающее заклинание, второе, третье. Смешно. Жалко. Бесполезно. Она знала это. И всё равно делала.

Гарри начал хныкать.

— Тихо, тихо, мой хороший… — шептала она, пятясь к кроватке. — Всё хорошо… всё хорошо…

Ложь.

Самая страшная ложь в её жизни.

Шаги остановились за дверью.

Лили прижала сына к себе так сильно, что он возмущённо пискнул. Слёзы уже застилали ей глаза, но руки вдруг стали странно твёрдыми. Всё лишнее исчезло, и осталась одна простая, ясная мысль: не отдать.

Дверь разлетелась внутрь комнаты.

Щепки, пыль, холодный воздух — всё смешалось в одну резкую вспышку движения. Лили закрыла собой Гарри прежде, чем увидела фигуру на пороге.

Высокий. Тёмный. Белое лицо, будто высеченное из кости. Красные глаза.

Она знала его по описаниям. По обрывкам чужого ужаса. По тому, как его имя всегда меняло воздух вокруг людей.

Но увидеть вживую оказалось хуже.

Лорд Волдеморт вошёл в детскую, как входит хозяин в давно принадлежавший ему дом.

И остановился.

Лили не сразу поняла почему.

Его взгляд скользнул по ней — и сразу, почти жадно, упал на ребёнка у неё на руках.

На миг в лице Волдеморта мелькнуло что-то странное.

Будто он тоже почувствовал.

— Отойди, девчонка, — произнёс он.

Голос был властным.

Лили прижала Гарри к груди.

— Нет.

— Отойди.

— Нет!

Он поднял палочку чуть выше.

— Ты глупа. Уйди с дороги, и я, возможно, позволю тебе жить.

Она понимала, что это ложь. Даже если бы он вдруг решил пощадить её на секунду, это ничего бы не изменило. Ни для неё. Ни для Джеймса. Ни для Гарри.

За её спиной тихо скрипнула кроватка от резкого движения воздуха. Гарри не плакал.

Он смотрел.

Лили не видела его лица целиком, только почувствовала, как он вдруг перестал дёргаться и замер у неё на руках, неестественно тихий для ребёнка.

Волдеморт тоже это заметил.

Его взгляд стал острее.

— Как интересно, — сказал он почти шёпотом.

Лили не поняла, о чём он. И не хотела понимать.

— Пожалуйста, — голос сорвался, но она продолжила, упрямо, почти с яростью: — Не трогай его. Возьми меня. Убей меня. Только не его.

Что-то дрогнуло в воздухе.

Она почувствовала это — магией. Пространство вокруг Гарри будто едва заметно потянулось, стало тоньше, зыбче. Волосы на её затылке встали дыбом.

Волдеморт шагнул ближе.

И впервые за всё это время на его лице мелькнула тень настоящего интереса.

Гарри открыл глаза широко.

Лили увидела это краем зрения — и на секунду её прошибло ужасом сильнее, чем от чужой палочки.

Потому что глаза её сына сейчас были не просто зелёными.

В глубине радужки вспыхнуло холодное сине-бирюзовое свечение. Миг — и оно пропало бы, растворилось в обычной зелени, если бы эта секунда не казалась последней в жизни.

Волдеморт замер.

Только на миг.

Этого хватило, чтобы Лили поняла: он тоже видит.

— Что за… — начал он.

И тогда она сделала единственное, что могла.

Просто обняла Гарри крепче и встала между ним и смертью так, как будто её тело действительно могло что-то изменить.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

Палочка Волдеморта поднялась.

Зелёный свет ударил в комнату.

И в то же мгновение мир будто треснул.

Лили не увидела это глазами — скорее ощутила, как пространство перед Гарри странно, дёрнулось. Как если бы само расстояние между ним и проклятием на миг стало бесконечно длинным. Свет не остановился. Не исчез. Но его движение исказилось, будто магия пыталась пройти сквозь что-то, чего не должно существовать.

А потом в дело вмешалось другое.

Её собственная магия.

Её страх.

Её любовь.

Всё, что было в ней, рванулось вперёд в ту последнюю долю секунды, когда выбор уже сделан и назад ничего не вернуть.

Лили не успела подумать о словах. Не успела о Джеймсе. Не успела о себе.

Только о Гарри.

Живи.

Вспышка стала ослепительной.

Что-то ударило её в грудь.

И всё исчезло.

****

Комнату разорвало тишиной.

Потом пришёл звук.

Сначала — тонкий, высокий звон, будто треснувшее стекло звенело прямо внутри воздуха. Потом треск дерева. Что-то тяжёлое рухнуло внизу. Стены дрогнули. Из щелей посыпалась штукатурка.

Волдеморт не закричал.

Даже в этот миг не подарил миру такого человеческого звука.

Его магия сорвалась с цепи. Комнату залило ядовито-зелёным светом, но теперь он бил уже не в ребёнка, а во всё сразу — в потолок, в стены, в пол, в саму ткань дома. Что-то древнее и страшное оттолкнуло его назад. Что-то чужое ударило в ответ.

На лбу Гарри появился ожог.

Это был непросто ожог. Будто сама смерть коснулась его и соскользнула, оставив после себя раскалённую рваную линию.

Он закричал.

И вместе с этим криком мир окончательно лопнул.

Свет схлопнулся внутрь себя.

Тёмная фигура у кроватки исчезла.

Осталась только детская.

Разбитая. Полная дыма, пыли и острого запаха сгоревшей магии.

Окно треснуло. Одна занавеска тлела. Щепки от двери валялись по всему полу. Кресло было опрокинуто. На стене шла длинная чёрная трещина.

Лили лежала неподвижно.

Гарри плакал.

Сначала громко, хрипло, по-детски отчаянно. Потом тише. Потом судорожно всхлипывал, будто воздух давался ему через силу. Лицо было мокрым, красным, перекошенным. На маленьком лбу — там, где сходились пряди волос, — темнел свежий, рваный шрам.

Он открыл глаза.

И на миг снова стало тихо.

Слишком тихо.

В его взгляде дрожало нечто смутное, болезненное. Зеленая радужка казалась необычно яркой на фоне пепла и копоти, а в самой глубине ещё жил тот самый холодный отблеск — слабый, почти исчезающий, будто странная магия внутри него тоже потрясённо замерла после столкновения с чем-то, чего не должна была пережить.

Воздух вокруг кроватки едва заметно дрогнул.

Пепел, падавший сверху, изменил траекторию и осел чуть в стороне, не коснувшись ребёнка.

Гарри моргнул, будто от боли.

Потом снова заплакал.

Снаружи, далеко внизу, где-то за разрушенным домом, уже поднимались голоса. Кто-то кричал. Кто-то бежал. Где-то хлопнула дверь. Мир начинал возвращаться обратно, медленно, страшно, с опозданием.

Но в детской время ещё стояло.

На полу лежала мёртвая мать.

В кроватке плакал ребёнок, который должен был умереть.

А между его шрамом, странными глазами и тишиной, оставшейся после падения Тёмного Лорда, уже завязывалось что-то новое.