Гарри Поттер и маг небесного Гримуара

Я всегда считал, что элегантность — это синоним силы. Не грубая, бычья мощь, что ломает стены, но утонченная, выверенная точность, с которой раньше хирурги отделяли здоровую ткань от пораженной. Моя магия была именно такой. Сегодня, стоя на выбеленных плитах дуэльной арены Академии, я был воплощением этой философии. Безупречно скроенный камзол цвета индиго, серебряная вышивка на манжетах, волосы, уложенные с небрежной аристократической точностью. Каждый мой шаг по направлению к центру круга был выверен, каждое движение — прелюдией к симфонии разрушения, которую я собирался исполнить.

Мой оппонент, Маркус, был полной моей противоположностью. Выскочка с третьего курса, выходец из семьи мелких торговцев, чья магия была столь же топорной и лишенной изящества, как и его манеры. Он полагался на свои грубые, совсем не элегантные и широкополосные заклинания огня, выплескивая ману так, словно она была дешевым элем в портовой таверне. Выскочка! Он весть триместр смотрел на меня с плохо скрываемой завистью и ненавистью. Сейчас же я смотрел на него с совершенно нескрываемым, очевидным для всех презрением!

— Готовы, господа? — пророкотал голос судьи, старого магистра арканологии, чье лицо было похоже на иссохший пергамент.

Я кивнул, едва заметно склонив голову. Маркус же рыкнул что-то нечленораздельное, сжимая в потном кулаке свой грубо отесанный посох из тиса. Жалкое зрелище.

Сигнальный гонг ударил, и воздух задрожал. Маркус, как и ожидалось, не стал тратить время на тонкости. Он взревел, и с конца его посоха сорвался ревущий поток пламени. Пф-ф-ф. Как примитивно, как энергозатратно. И совершенно неэффективно против того, кто понимает истинную природу магии — против меня.

Я остался неподвижен, лишь едва коснувшись кистью воздуха — и передо мной возник щит из чистого силового поля, прозрачный, словно слеза младенца. Тонкое, почти церемониальное плетение, которому меня обучал отец, не просто отражало удары, оно мягко поглощало их и рассеивало. Пламя Маркуса скользнуло по барьеру, оставив на нём лишь лёгкую рябь, словно камень, брошенный в спокойный пруд.

«Слишком предсказуемо, мой дорогой плебей», — пронеслось у меня в голове. — «Ты тратишь силы, а я лишь наблюдаю за твоей агонией».

Я ответил — но не огненным шаром и не молнией. Я выпустил три тончайшие, словно иглы, эфирные стрелы. Они не искали разрушения, их цель была точна и хладнокровна. Первая поразила его посох, нарушив поток маны и заставив следующее огненное заклинание захлебнуться и погаснуть. Вторая пронзила плечо, вызвав резкий спазм, и посох выскользнул из рук. Третья… третья должна была попасть в колено, лишить его возможности двигаться, завершить этот фарс с надлежащим унижением для него и триумфом для меня.

И вот здесь я, к своей досаде, совершил ошибку. Роковую. Увидев, как его лицо исказилось от боли и удивления, я позволил себе мгновение насладиться своим превосходством. Легкая, самодовольная улыбка тронула мои губы. Я уже видел, как он преклонит предо мной колени, как будет вынужден признать мое мастерство. Так всегда было. Со всеми, но… Это мгновение стоило мне победы.

Я не заметил, как он, падая, выхватил из-за пояса маленький, невзрачный амулет. Резервный артефакт. Правила дуэли это, конечно, не запрещали, но истинные аристократы считали использование подобных «костылей» дурным тоном.

Он раздавил его в руке.

Вдруг передо мной вспыхнул резкий, хаотичный поток сырой магии, лишённой всякой структуры. Маркус инициировал взрыв. Пространство перед ним искривилось, и из этого искажения в меня ударил невидимый таран концентрированной кинетической энергии.

Мой щит, настроенный на рассеивание элементальных атак, треснул, как стекло. Я успел лишь вскинуть руки в защитном жесте, попытаться соткать экстренный барьер, но было слишком поздно. Удар пришелся в грудь.

Я не почувствовал боли. Нет, это было нечто хуже. Ощущение, будто мою душу вырывают из тела через дыру в грудной клетке.

Я отлетел назад, неуклюже взмахнув руками, и рухнул на холодные плиты арены. Воздух с хрипом покинул легкие. Камзол цвета индиго стремительно темнел, пропитываясь кровью. Я видел расплывчатые фигуры, склонившиеся надо мной, слышал приглушенные крики, обрывки фраз: «…магический коллапс… ядро нестабильно… медика сюда, живо!..»

Попытался пошевелиться, но тело отказалось слушаться. Перед глазами все плыло. Я видел лицо Маркуса — испуганное, побелевшее. Он, тупой болван, сам не хотел этого! Глупец, он даже не понял, что за дрянь активировал! Он просто нажал на кнопку, не зная, к чему это приведет... а я говорил декану, что пора бы ужесточить проход на факультативы артефакторики…

И в этот момент в агонии, я вспомнил слова отца. Очень кстати, но иронично не к месту.

«Сынок, твой ум остер, как бритва, а твоя магия — как танец клинков. Но ты нетерпелив. Ты всегда спешишь насладиться триумфом, не убедившись, что враг повержен окончательно. Запомни, терпение — лучший учитель. Оно учит ждать, наблюдать и наносить удар тогда, когда он будет не просто эффективным, а единственно верным».

Ирония была столь горькой, что я бы рассмеялся, если бы мог дышать. Я, гений магии, погибаю от руки бездаря из-за собственной самонадеянности. Отец был прав. Ох, как же он был прав! Последний остаток воздуха вырвался из моих легких с тихим всхлипом. Свет померк, звуки стихли, и сознание, мой верный слуга на протяжении девятнадцати лет, предало меня, растворившись в бездонной, бархатной тьме. Так вот как кончается гордыня.

Не с громом, а с жалким хрипом.

Но тьма была недолгой. Или, может, она длилась вечность. В месте, лишенном времени, такие понятия теряли смысл. Она отступила так же внезапно, как и нахлынула, сменившись безграничной, стерильной белизной. Я парил. Или стоял. Или лежал. Не было ни верха, ни низа, ни гравитации, ни даже воздуха, который можно было бы вдохнуть, но я почему-то не задыхался. Я просто… был.

А потом передо мной появилось Оно. Не фигура, нет. Скорее, м-м-м… концепция присутствия. Силуэт, сотканный из того же белого «ничего», что и все вокруг, но каким-то образом он был плотнее, реальнее. Он не имел лица, но я чувствовал на себе его взгляд. Он не имел рта, но я знал, что он может говорить.

Присутствие подняло нечто, что можно было бы назвать рукой, и кивнуло. Не мне. И не в знак приветствия. Это был жест утверждения, словно оно ставило галочку в невидимом списке — такое я уже видел на зачетах у декана кафедры теории рун. Затем последовал щелчок пальцами. Звук был не громким, но он, казалось, пронзил саму ткань этого небытия, став точкой отсчета для творения.

И мир вокруг меня начал наполняться.

Это не было похоже на магию, которую я знал. Это было нечто более… фундаментальное что ли.

Мысль становилась материей.

Я подумал о доме, и на мгновение передо мной возникли очертания нашего родового поместья, но тут же распались на мириады светящихся уравнений, описывающих его архитектуру.

Я подумал о магии, и пространство взорвалось схемами плетения заклинаний, руническими алфавитами, диаграммами астральных течений и алхимическими формулами, которые парили в воздухе, словно экзотические рыбы в невидимом океане.

Книги. Тысячи, миллионы книг появлялись из ниоткуда. Одни были в кожаных переплетах, другие — в виде свитков, третьи — в форме светящихся кристаллов. Они летали вокруг меня, шелестя страницами, на которых сменяли друг друга языки, которые я никогда не видел, и символы, смысл которых интуитивно понимал. Библиотека будто дышала знанием, каждая полка и свиток казались плотью самой мысли.

Я провел в этом месте день.

Или год.

Или тысячелетие.

Я… вроде и читал, что-то изучал… Поглощал информацию с неимоверной скоростью, но времени как такового здесь не было, и я… начинал чувствовать, как мое собственное «я» начинает растворяться в этом бесконечном потоке.

Я терял себя. Свои воспоминания, свой характер, свою гордыню. Я становился просто еще одной единицей информации в этой безграничной базе данных и от этого начинал паниковать.

Я подумал о выходе. О том, чтобы покинуть это место. Но стоило этой мысли оформиться, как мир вокруг взбунтовался. Книги и свитки закружились в бешеном вихре, преграждая мне путь. Они словно кричали: «Останься! Узнай! Стань частью нас!»

Это вывело меня из себя. Мое терпение, которое держалось лишь на единственной фразе отца, лопнуло. Я уж точно не стану безликим призраком в хранилище данных!

Прямо передо мной проплывал особенно массивный том. Книга была размером с сундук, в обложке из материала, похожего на обсидиан, с золотым тиснением в виде спиральной галактики. От нее исходила аура такой древности и мощи, что остальные фолианты казались рядом с ней детскими сказками.

Поддавшись иррациональному, экспрессивному порыву, я размахнулся и со всей силы пнул ее своей призрачной ногой.

Удар получился на удивление реальным. Книга, тяжело кувыркнувшись в небытии, полетела прочь. Но не просто отлетела, а, кажется, пробила невидимую стену этого пространства. В белизне образовалась черная, рваная дыра, из которой потянуло сквозняком реальности. Огромный том втянуло в эту прореху, и он исчез.

А следом за ним потянуло и меня.

Мир вокруг изменился: ничего и все одновременно, границы исчезли, и чувство абсолютной свободы смешалось с первобытной паникой. Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в черноту, был все тот же белый силуэт. И мне показалось, что он снова кивнул, словно все это — и мой бунт, и пинок по книге, и мое падение — было частью его мыслей и идей. Хитрец.

***

Падение закончилось внезапным, но оглушающим наплывом ощущений. Не было удара о землю, не было боли. Было… липко. И сладко. И мерзко…

Первым, что я осознал, был вкус. Приторный, маслянистый шоколадный крем, смешанный с дешевой кондитерской глазурью и влажным бисквитом. Вкус был настолько интенсивным, что, казалось, заполнил все мое существо. Мои… руки? Да, руки, толстые и неуклюжие, с короткими пальцами-сосисками, были вымазаны в этом креме. Они с животной жадностью запихивали в мой… рот, упаси Боже, куски чего-то большого и круглого. Торта.

Вторым ощущением было наслаждение. Не утонченное удовольствие гурмана, смакующего редкий деликатес, а первобытное, животное (я бы даже сказал, свиное) счастье от поглощения высококалорийной пищи. Мое тело дрожало от удовольствия, издавая низкие, утробные звуки.

И тут до моего сознания, все еще барахтающегося в тумане после перехода, донесся каскад из этих звуков, произведенных мной же.

— Хрю… хрю, хр-р-р, хрю….

Этот звук, этот короткий, довольный поросячий всхрюк, стал для меня пощечиной. Он пробил пелену сенсорной перегрузки и заставил мой разум заработать с бешеной скоростью.

«Что?.. Что это было? Я… хрюкнул?»

Я заставил руки остановиться. Это потребовало колоссального волевого усилия, словно я пытался остановить несущийся поезд голыми руками…

«Какой поезд… что это?» — пронеслась еще одна мысль, в то время как тело запротестовало, мышцы свело от желания продолжить трапезу. Я опустил взгляд вниз.

Передо мной на пыльном полу лежал раздавленный торт. Вокруг сидела… семья, судя по всему. Толстый, багроволицый мужчина с пышными усами, чьи маленькие глазки сейчас буравили меня с недоумением и… любовью? Худая, бледная женщина с лошадиным лицом и неестественно длинной шеей, прижимающая руки ко рту в жесте показного ужаса. И мальчик. Худощавый, черноволосый, в круглых, сломанных очках, который смотрел на меня со смесью страха, брезгливости и чего-то еще, что я не сразу смог идентифицировать. Застарелая, привычная ненависть.

«Так, стоп. Где я? Кто эти люди? И самое главное…

… кто я?»

Я попытался подняться, и мир качнулся. Тело было чудовищно непослушным. Тяжелое, рыхлое, с ужасающей инерцией. Центр тяжести находился где-то в районе необъятного живота. Пока я боролся с гравитацией, воспоминания — чужие воспоминания — начали просачиваться в мой разум, словно вода сквозь прохудившуюся плотину. И все же…

«Что такое плотина…»

АУЧ!

«Плотина это такая большая стена из камней или земли, которая держит воду, чтобы она не убежала. Типа гигантский забор для реки, чтобы можно было делать озеро или не затопило деревню…

Литтл-Уингинг…

Тисовая улица, дом номер четыре...

Вернон Дурсль, мой отец…

Петунья Дурсль, моя мать...

Гарри Поттер, мой кузен-уродец.

А я… я — Дадли Дурсль. Их драгоценный Дадличечка, их чемпион, их гордость.

Толстый, избалованный, глупый и злой мальчишка, чьим главным развлечением было избиение своего кузена…»

Осознание обрушилось на меня, как ледяной водопад.

Я, аристократ, гений магии, оказался в теле… этого. Этого свиноподобного существа! Да я же даже хрюкаю как свинья! Немыслимо!

Унижение было настолько всепоглощающим, что на мгновение я снова потерял контроль, и из горла вырвался еще один панический, полузадушенный…

— Хр… уи-и-и…

— Дадли! Дадличечка, милый! Что с тобой? — взвизгнула Петунья, бросаясь ко мне. Ее объятия были костлявыми и пахли капустным супом и страхом.

— Уберите от него этого… этого!.. — взревел Вернон, указывая дрожащим пальцем на Гарри. — Это он! Он его сглазил! Я всегда знал, что от них одни неприятности!

Паника и дремлющий магический контроль переплелись в моей голове. Я отстранил «мать», стараясь сделать это как можно мягче, чтобы не вызвать еще большего хаоса. Разум мага, привыкший анализировать любую ситуацию, заработал на пределе.

«Тело. Оценить тело».

На удивление, даже в этом теле вонючего борова я получил исчерпывающую информацию о себе. Мысленно пробежался по мышцам и конечностям. Все было… плохо. Отвратительно.

Мышцы были дряблыми, выносливость нулевая, рефлексы медленные. Никакой магической предрасположенности не наблюдалось. И всё же, в самом центре души тянулись тонкие червячки сосудов — едва заметные, зачаточные линии. В моем мире такое могло означать что угодно: у младенцев — первые признаки магии, у взрослых — проклятие или паразит. Сейчас они были лишь слабым, почти ничем не выраженным мерцанием, но я чувствовал: что-то там есть.

Каждый мускул кричал о чужом, неправильном использовании, но мой разум уже строил планы. Это тело — отвратительный, но все же инструмент. Глина, из которой можно что-то вылепить. Главное — выжить в этой абсурдной ситуации и понять, что, черт возьми, происходит.

— Я… я в порядке, — прохрипел я. Голос тоже был чужим. Высокий, гнусавый, совершенно лишенный аристократического тембра, к которому я привык. — Просто… торт был очень вкусный. Хрю…

Ложь сорвалась с языка так естественно, что я сам себе удивился. Кажется, привычка Дадли к обману и манипуляциям ради еды осталась в мышечной памяти. Вернон и Петунья тут же сменили гнев на милость.

— О, мой мальчик! Конечно, вкусный! Для тебя же старались! Даже в день рождения Гарри ты не можешь остаться без торта. Верно, Гарри? — закудахтала Петунья.

— Вот! Вот, что значит здоровый аппетит! Не то что некоторые! — прогремел Вернон, снова испепеляя взглядом кузена.

И в этот самый момент, когда хрупкое равновесие, казалось, было восстановлено, у двери, куда еще не дотянулся мой взгляд, раздалось возмущение.

На пороге стояла фигура, заслонившая собой открытый дверной проем и, кажется, добрую половину ночного неба. Великан. Не в метафорическом смысле, а в самом прямом. Он был вдвое выше обычного человека и по меньшей мере втрое шире. Спутанная черная борода и грива волос почти полностью скрывали его лицо, оставляя видимыми лишь блестящие, как жуки, глаза.

Дурсли застыли, превратившись в восковые фигуры. Вернон, который мгновение назад был образцом праведного гнева, сжался и побледнел до цвета овсянки. Петунья издала тихий писк и спряталась за его спиной.

Я же смотрел на вошедшего с совершенно иными чувствами. Страх, безусловно, присутствовал — инстинктивный, животный страх маленького существа перед огромным хищником. Но поверх него легло ледяное любопытство. Мое внутреннее чутье, отточенное годами изучения магии, кричало. От этого великана исходила аура силы. Не утонченной, не контролируемой, а грубой, первобытной, как извержение вулкана. Это была магия в ее самой дикой, необузданной форме… Как у Маркуса, который так удачно надавал мне по бубенцам, прости меня, отец, за мою брань.

«Опасен. Крайне опасен», — пронеслось в моей голове. — «Его контроль над собственной силой, судя по ауре, минимален. Один неверный жест, один всплеск эмоций — и он разнесет эту лачугу в щепки вместе со всеми нами, но… Сама магия тут есть!».

Великан вошел, неловко пригибаясь, и как ни в чем не бывало водрузил дверь на место. Его взгляд обежал комнату и остановился на Гарри. Лицо гиганта расплылось в широкой, добродушной улыбке.

— А вот и он! Гарри! Сколько лет, сколько зим! Последний раз я тебя видел, ты был вот такусенький, — он развел большой и указательный пальцы на пару дюймов.

Дальнейшее было похоже на лихорадочный сон. Великан, представившийся Хагридом, вручил Гарри торт, вытащил из своего пальто розовый зонтик и попытался разжечь камин. Первая попытка дала лишь сноп искр. Вторая… со второй камин полыхнул так, что Дурсли испуганно отшатнулись.

Я наблюдал за ним, не отрываясь. Еще одно подтверждение, да! Но его магия была… неправильной, даже мне в таком состоянии такое очевидно. Он использовал зонт как фокус (забавный аналог посоху), но даже так заклинания получались смазанными, неточными. Тем не менее, сила, стоявшая за ними, была колоссальной.

— Э-э-э… прошу прощения, — пролепетал Вернон, вновь обретая дар речи и частицы своего обычного цвета. — Я вынужден попросить вас уйти! Немедленно! Вы врываетесь в частную собственность!..

— А, заткнись ты, Дурсль, старый хрыч, — добродушно отмахнулся Хагрид, не отрываясь от приготовления сосисок над огнем.

Я видел, как багровеет лицо Вернона, как он надувается от ярости, словно жаба. «Плохо дело. Сейчас он взорвется, и этот гигант его прихлопнет. Нужно что-то делать».

Мой разум лихорадочно искал выход. Дистанция слишком мала для маневра. Тело слишком слабое. Силы нет. Остается только одно — слова.

Но я… терял себя, сознание вновь поплыло, выталкивая рассудок.

Среди всего этого я слышал, как Вернон взорвался.

— Я запрещаю! — провизжал он, размахивая ружьем, которое он откуда-то вытащил. — Я не позволю ему ехать в эту вашу… школу для ненормальных! Мы поклялись, когда взяли его, что покончим с этой дурью! Мы выбьем из него всю эту чушь!

— Вы знали?! — впервые подал голос Гарри. В его голосе звенела обида и шок. — Вы знали, что мои родители…

— Знали! — взвизгнула Петунья, выступая вперед. Ее лицо исказилось от застарелой злобы. — Конечно, мы знали! Как можно было не знать, когда моя собственная сестра была такой же! Уродиной! А потом она пошла с муженьком и умерла, оставив нам на шею тебя!

Эмоциональное напряжение в хижине достигло пика. Я, уже полностью теряя контроль над собой, чувствовал, как аура великана начинает вибрировать, словно натянутая струна. Его добродушие испарялось.

— Вы… вы ни разу ему не сказали? — пророкотал он, медленно поднимаясь во весь свой исполинский рост. Его голос был низок и опасен. — Вы не сказали ему, кем были Лили и Джеймс Поттеры?

А потом… Дадли. Мальчик, чье тело я занимал, не выдержал напряжения и того, что все внимание досталось не ему, вытеснил меня от управления телом, немыслимо! Поддавшись старой привычке, увидев торт где-то за спинами взрослых, пошел… уничтожать его, попутно похрюкивая.

Какой позор…

Естественно, это не осталось незамеченным.

Хагрид резко обернулся. Его черные глаза сверкнули гневом.

Он вскинул свой розовый зонтик и…

Зеленоватая вспышка ударила меня.

Это не было похоже на тот чистый, концентрированный удар, что убил меня в прошлой жизни. Это было грязно. Словно в меня вылили ведро магических помоев. Я почувствовал, как что-то внутри меня рвется и меняется. В основании позвоночника зачесалось, а затем вспыхнуло острой болью, будто изнутри прорастал чужеродный корень. То же самое произошло с моими ушами.

Я — уже я — закричал. Отчасти от боли, отчасти от унижения, которое было настолько глубоким, что затмевало даже физические страдания. Я попятился назад, споткнулся и плюхнулся на пол своей необъятной пятой точкой. Руки метнулись к лицу, ощупали уши — они стали заостренными, покрытыми жесткой щетиной. Затем рука скользнула ниже, к штанам… и наткнулась на толстый, упругий, закрученный в спираль хвостик.

Поросячий хвост.

Вопль ужаса Петуньи и рев Вернона слились в единый аккорд паники. Здоровяк же выглядел смущенным.

— Э-э… вообще-то, я хотел превратить его в свинью, — пробормотал он. — Но, видать, он и так слишком на нее похож, так что до конца не сработало.

Но я почти не слушал их. Происходило нечто куда более важное.

Та грубая, неотесанная магия с зонта, ударив в мое тело, послужила, судя по всему, тараном. Она пробила те самые блоки, что сковывали мои магические каналы. Я почувствовал это как физический толчок, словно внутри меня прорвало плотину. Застоявшаяся, слабая, но все же моя магия хлынула по телу, заполняя иссохшие русла. Это было больно и одновременно невероятно приятно. Я снова чувствовал ее. Я снова был магом!

Пусть слабым. Пусть запертым в этом убогом теле. Но магом.

И в тот самый момент, когда первая волна моей собственной энергии коснулась сознания, перед моими глазами, прямо в воздухе, вспыхнули светящиеся золотом буквы, написанные элегантным, каллиграфическим шрифтом, который резонировал с моей душой.

[...Воздействие внешнего магического поля запустило процесс инициализации...]

Я замер, уставившись в пустоту перед собой, где висела надпись. Мое тяжелое, прерывистое дыхание было единственным звуком, который я слышал. Мир вокруг — крики Дурслей, бормотание великана, испуганное лицо Гарри — все это отошло на второй план, стало нечетким фоном.

[...Поиск подходящего артефакта души... Обнаружен: «Небесный Гримуар». Синхронизация...]

[...Инициализация системы «Небесный Гримуар»... Успешно!]

[Обнаружен носитель: Дадли Дурсль. Статус: пробужденная душа.]

[Добро пожаловать, носитель. Ваша судьба отныне в ваших руках.]

Реальность, которую я только начал принимать, снова перевернулась с ног на голову. Но вместо четкой реакции я… снова всхрюкнул. Но на этот раз не от ужаса или обжорства. Это был смешок.

***

Хагрид, наконец, сумел увести Гарри. Дверь за ними захлопнулась, оставив нас троих в оглушительной тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине и моими собственными хрипами. Петунья смотрела на мой хвост и тихо подвывала. Вернон стоял столбом, его лицо приобрело цвет перезрелого баклажана, и казалось, вот-вот его хватит удар.

А я сидел на полу, ощупывая свой новый, унизительный придаток, и в моей голове царил идеальный порядок. Паника ушла. Шок прошел.

«Итак, подведем итоги», — мысленно обратился я к самому себе, игнорируя причитания «матери».

«Пункт первый: я жив. Это, несомненно, плюс».

«Пункт второй: я нахожусь в теле Дадли Дурсля, в мире, где существует магия, причем весьма примитивная по моим стандартам, но обладающая огромной сырой силой. Моего кузена вот только что забрали в школу магов… А меня нет, хм… Тело отвратительно, но обладает магическим потенциалом, который только что был грубо разбужен».

«Пункт третий: я являюсь носителем артефакта под названием «Небесный Гримуар». Судя по названию и обстоятельствам его получения (а получил я его, видимо, когда в библиотеке душ пинал огромную книгу)».

Я поднялся на ноги. Движение вышло все еще неуклюжим, но в нем уже была толика контроля, которой не было десять минут назад. Сознание реального Дадли улетучилось вместе с остатками торта. Я подошел к осколку зеркала, висевшему на стене.

Из него на меня смотрел круглый, испуганный поросенок. Розовые, заостренные уши торчали из-под сальных волос. Лицо было перепачкано тортом и слезами. Но глаза… глаза были другими. В них не было тупости или злобы Дадли, которую вычленил из его памяти. В них был… я настоящий.

«Пункт четвертый: мои текущие проблемы. Во-первых, физические уродства, любезно предоставленные местным недоучкой-великаном. Это нужно исправить. Во-вторых, эти двое», — я бросил взгляд на оцепеневших Дурслей. — «Они — обуза, но в то же время и ресурс. Их можно и нужно использовать. В-третьих, нехватка информации. Мне нужно знать все об этом мире, о магии, которая, видимо, не для всех. Ой как далеко не для всех».

План начал выстраиваться в моей голове с элегантной простотой. Он был дерзким, многоходовым и требовал терпения. Того самого терпения, которого мне так не хватало в прошлой жизни. Что ж, кажется, у меня появился шанс усвоить урок.

— Мама, — произнес я. Голос все еще был гнусавым, но в нем появились новые, властные нотки. Петунья вздрогнула и посмотрела на меня. — Перестаньте выть. Это неконструктивно. Батенька, сядьте, пока вас не хватил апоплексический удар. Нам нужно поговорить.

Вернон и Петунья уставились на меня так, словно я заговорил на другом языке. Их Дадличечка никогда так не разговаривал. Их Дадличечка сейчас должен был кататься по полу в истерике.

«Хрю хрю, хрю-хрю-хрю» — подсказывала память забытый язык.

Ну что ж, родной батенька, вы были правы. Терпение — лучший учитель.