Гарри Поттер и Призраки Прошлого

Кошмары всегда начинались одинаково.

Холод. Сначала только под босыми ступнями — мрамор поместья Малфоев впивался в кожу, как лёд. Потом выше: щиколотки, икры, колени. Не температура поднималась вверх по телу — поднималась тяжесть. Будто кто-то невидимый обматывал её ноги мокрыми бинтами, всё туже, всё выше, и вот уже невозможно пошевелить бедрами, а ребра сжимаются в тисках.

Люстра над головой покачивалась. Медленно, гипнотически. Хрустальные подвески позванивали — тонкий, почти неслышный звук, от которого зубы сводило больше, чем от крика.

Свет метался по стенам. То разбегался длинными пальцами по узорам обоев, то собирался в плотные пятна, похожие на раны. Гермиона знала: сейчас тени начнут двигаться. Отдельно от люстры. Сами по себе.

И начали.

Стены дышали. Медленно, размеренно — вдох, выдох. Обои вспучивались, словно под ними ворочалось что-то живое. Что-то, что знало её имя.

Кончик волшебной палочки появлялся всегда справа. На периферии зрения, где смотреть больнее всего. Гермиона не могла повернуть голову — холод-тяжесть добрался уже до шеи — но видела. Тонкая палочка из ореха, длинная. Изящная. В пальцах Беллатрикс она была похожа на дирижерскую палочку.

Концерт начинался.

Губы Беллатрикс шевелились — Гермиона не слышала слов, но тело слышало. Оно помнило первый слог раньше, чем заклинание долетало до ушей. Мышцы сводило ещё до боли. Потому что знали: боль идёт. Уже идёт. Уже здесь.

"Круц..."

Гермиона в ужасе вскочила, пытаясь вдохнуть, сердце бешено колотилось в груди. Взгляд упал на часы,стоящие на прикроватной тумбе. 6:23 утра. Первые лучи летнего солнца уже пробивались сквозь неплотно задернутые шторы. Где-то внизу звякнула посуда – мама всегда вставала рано, чтобы приготовить завтрак. Мама, которая больше не помнила, что у неё есть дочь.

"Круцио оставляет шрамы на теле," – подумала Гермиона, машинально потирая предплечье, где всё ещё виднелись грубые буквы, складывающиеся в слово "грязнокровка", – "а Обливиэйт – в душе."

Медленно сев и свесив ноги с кровати, ее взгляд упал на стопку книг на столе. Древние фолианты в потертых кожаных переплетах, некоторые с загнутыми уголками страниц – единственная дурная привычка, которую она себе позволяла. Месяцы исследований, сотни заклинаний и ритуалов, и всё впустую. Память её родителей оставалась закрытой книгой, а их дочь – незнакомкой на пороге их новой жизни.

Внизу снова звякнула посуда. Гермиона представила, как мама расставляет тарелки – три прибора, по старой привычке, хотя уже больше года они жили вдвоём с отцом. Что-то в подсознании все еще помнило о дочери, но эта память была похожа на фантомную боль – напоминание о чём-то безвозвратно утраченном.

Первая сова появилась, когда Гермиона спускалась к завтраку. Птица принесла "Ежедневный Пророк", и на первой странице красовалась колдография Хогвартса. Восстановленный после битвы замок выглядел почти как прежде, но что-то неуловимо изменилось в его силуэте. Будто старый друг после тяжёлой болезни – вроде тот же самый, но в глазах притаилась тень пережитого кошмара.

Вторая сова влетела через открытое окно кухни, когда Гермиона намазывала тост джемом. Её сердце пропустило удар, когда она узнала герб Хогвартса на конверте. Сова бесцеремонно уронила письмо прямо в джем и улетела, даже не дождавшись угощения.

"Дорогая мисс Грейнджер," – начиналось письмо почерком Минервы Макгонагалл, таким знакомым и в то же время странно официальным. – "В связи с исключительными обстоятельствами прошлого года..."

Гермиона читала, и внутри неё разрасталось чувство неправильности. Что-то было не так в самой бумаге письма – слишком желтоватой, будто состарившейся на несколько десятилетий за одну ночь. В чернилах – слишком блеклых, словно выцветших от времени. В словах – слишком правильных, слишком аккуратно подобранных.

"Мы приглашаем вас вернуться в Хогвартс для завершения образования..."

Внизу письма, под витиеватой подписью директора, проступали едва заметные буквы, как будто написанные невидимыми чернилами: "Помоги нам".

Гермиона моргнула, и надпись исчезла. Может быть, её никогда и не было. Может быть, это просто игра воображения, воспаленного бесконечными кошмарами и чувством вины.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с матерью, которая как раз вошла на кухню. На мгновение ей показалось, что в глазах мамы мелькнуло узнавание, но оно тут же погасло, сменившись привычной вежливой отстранённостью.

"Доброе утро," – сказала Джин Грейнджер с лёгкой улыбкой. – "Вы, уже проснулись, а я и не заметила как вы прошли мимо меня. Чудесное утро, не правда ли."

Гермиона сглотнула комок в горле и кивнула, не доверяя своему голосу. Сложив письмо, она встала из-за стола. Тост с джемом так и остался нетронутым.

В конце концов, она давно потеряла аппетит. Примерно тогда же, когда начала терять себя.

Поднявшись в свою комнату – формально гостевую спальню, но фактически её убежище последние три месяца – Гермиона привычно активировала заглушающие чары. Каждое утро начиналось с этого ритуала: проснуться, позавтракать с родителями, которые видят в ней лишь странную квартирантку, а затем укрыться здесь, среди книг и магических артефактов, замаскированных под обычные безделушки.

Она появилась на пороге их нового дома в пригороде Брайтона в начале мая, сразу после того, как нашла их в Австралии и убедилась, что они в безопасности. Представилась студенткой, ищущей жилье на время летней практики в местной больнице. Джин и Венделл Уилкинсы (она до сих пор морщилась, произнося эту фамилию) согласились сдать ей комнату – во многом потому, что она напоминала им кого-то, кого они не могли вспомнить.

Гермиона достала из ящика стола потрепанный дневник в кожаном переплёте. За последние месяцы она исписала уже три таких, документируя каждую попытку восстановить память родителей, каждый эксперимент с заклинаниями памяти, каждую неудачу. Страницы пестрели пометками на полях, схемами плетения чар, вырезками из магических журналов.

_Попытка №47: Модификация заклинания Mnemonica Restituo с использованием рунического круга. Результат: мама на секунду остановилась у моей детской фотографии. Побочный эффект: головная боль в течение трех часов (у мамы)._

_Попытка №48: Зелье памяти по рецепту мадам Помфри, добавлено в утренний чай. Результат: отец назвал меня "милой", как в детстве. Не узнал. Побочный эффект: сонливость._

_Попытка №49: Комбинация восточного ритуала от Чжоу и стандартного Finite Incantatem. Результат: нулевой. Побочный эффект: у меня кровь из носа._

Каждая неудача ощущалась как новая рана, но Гермиона не могла остановиться. Она создала эту ситуацию, ей и исправлять. В те дни перед их бегством она была так уверена в своём решении – сложное заклинание забвения, новые воспоминания, новая жизнь в Австралии. Защита через стирание. Только никто не предупредил её, что магия памяти похожа на чернила – впитывается глубже, чем кажется, оставляет следы, которые невозможно стереть полностью.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть. "Мисс Грейнджер? – голос матери, официальный и вежливый. – У вас письмо. Сова принесла... Боже, я правда сказала сова? Наверное, я имела в виду почтальона..."

Гермиона поспешно спрятала дневник. Её мать стояла в дверях, растерянно моргая, в руках – ещё один конверт. Такие моменты были особенно болезненны: когда заклинание забвения конфликтовало с реальностью, создавая короткие замыкания в сознании. Они видели магию – совы, движущиеся фотографии, левитирующие предметы – но их разум тут же создавал правдоподобные объяснения, заполняя пробелы выдуманными воспоминаниями.

"Спасибо, миссис Уилкинс," – произнесла Гермиона, и каждая буква этой чужой фамилии жгла язык. – "Наверное, это от моего научного руководителя."

Когда мама ушла, Гермиона открыла конверт. Внутри оказалось письмо от Гарри, торопливые строчки, выведенные знакомым неряшливым почерком:

"Гермиона,

Наверное, ты уже получила письмо из Хогвартса. Я знаю, ты планировала вернуться, и именно поэтому я должен написать тебе. Не возвращайся. Мы с Роном тоже не поедем.

Я не могу объяснить всего в письме – не уверен, что это безопасно. Знаю, как это звучит, особенно после всего, через что мы прошли. Но что-то происходит в замке. Что-то неправильное.

Джинни рассказала мне странные вещи о последних неделях прошлого семестра. О том, как портреты шепчутся по ночам. О том, как некоторые комнаты отказываются открываться, а другие появляются там, где их никогда не было. О студентах, которые просыпаются с криками, уверяя, что видели...

Прости. Я не должен писать об этом. Просто поверь мне. Останься с родителями. Сосредоточься на их лечении. Это важнее.

P.S. Сожги это письмо после прочтения. На всякий случай.

Гарри"

Гермиона перечитала письмо трижды, пытаясь уловить между строк то, что Гарри не мог или не хотел сказать прямо. Её аналитический ум уже выстраивал связи: странности в письме Макгонагалл, призрачная надпись "помоги нам", теперь это предупреждение от Гарри...

Она машинально потянулась к предплечью, где под рукавом прятались шрамы. После войны все они носили свои шрамы по-разному: Гарри прятал свой под чёлкой, Рон старался не закатывать рукава, скрывая серебристые следы от щупалец мозга, напавшего на него в Отделе Тайн, она маскировала свой "подарок" от Беллатрикс гламурными чарами. Но были и другие шрамы – невидимые, те, что остаются в душе после того, как видишь смерть друзей, пытки близких, разрушение всего, во что верил.

За окном послышался звук заводящегося автомобиля – родители уезжали на работу. В Австралии они начинали рабочий день раньше, чем в Англии, пристроившись под местный ритм жизни. Они всегда работали с семи до пяти, с аккуратностью часового механизма. Эта предсказуемость была частью их новой личности, созданной её заклинанием – Венделл и Джин Уилкинс, добропорядочные трудоголики без детей и без прошлого, решившие начать новую жизнь на другом конце света.

Гермиона взяла палочку и направила её на письмо Гарри. "Incendio," – прошептала она, наблюдая, как пламя пожирает пергамент. В воздухе повис запах горелой бумаги и чего-то ещё – она готова была поклясться, что различает слабый аромат лимонных долек, любимого лакомства Дамблдора.

Она подошла к окну. Солнце палило уже по-летнему, заливая пригород Сиднея ярким светом. Всё выглядело таким нормальным, таким маггловским и при этом таким непривычно австралийским. Соседи поливали свои засухоустойчивые сады, где-то вдалеке кричали попугаи, пожилая пара в шортах и панамках медленно шла к пляжу. Обычное утро в обычном австралийском пригороде.

Но Гермиона больше не верила в обычные вещи. Не после того, как в одиннадцать лет узнала о существовании магии. Не после того, как в семнадцать поняла, что магия может быть так же ужасна, как прекрасна. Не после того, как в девятнадцать осознала, что худшие монстры живут не в Запретном лесу, а в памяти.

Она снова взглянула на письмо из Хогвартса, всё ещё лежащее на столе. "Помоги нам" – проступили буквы, теперь более четкие, почти пульсирующие, как открытая рана.

Гермиона знала, что Гарри пытается защитить её. Как всегда. Но она также знала, что не сможет остаться в стороне. Не когда её второй дом взывает о помощи. Не когда есть шанс, что в библиотеке Хогвартса может найтись ответ, как вернуть память родителям.

В конце концов, она была Гермионой Грейнджер. Она всегда находила ответы в книгах. Всегда решала загадки. Всегда помогала друзьям, даже когда они пытались оттолкнуть её ради её же безопасности.

"Прости, Гарри," – прошептала она, доставая пергамент для ответного письма в Хогвартс. – "Но некоторые сражения нужно принимать. Даже если они с призраками собственного прошлого.”

Гермиона достала из ящика стола новый пергамент. Перо зависло над бумагой, оставляя крошечные чернильные капли. Как объяснить Макгонагалл своё решение? Как написать о том, что она чувствует необходимость вернуться, хотя логика – её верная подруга с детства – кричит об обратном?

"Уважаемая профессор Макгонагалл," – начала она, стараясь, чтобы почерк не выдавал дрожи в руках.

"Благодарю Вас за приглашение вернуться в Хогвартс. Я..."

Она остановилась, зачеркнула последнее слово. Начала снова.

"С благодарностью принимаю Ваше предложение..."

Снова зачеркнула. Смяла пергамент. Достала новый.

Столько слов крутилось в голове, но ни одно не казалось правильным. Как сказать "я чувствую, что замок зовёт меня" и не прозвучать сумасшедшей? Как объяснить, что она видит послания, проступающие сквозь чернила? Что её лучший друг предупреждает об опасности, но это только сильнее укрепляет её решимость?

Она взглянула на письмо из Хогвартса. Может быть это только казалось? После войны грань между реальностью и воображением стала такой тонкой.

Гермиона сделала глубокий вдох и начала писать снова, на этот раз позволив словам течь свободно:

"Уважаемая профессор Макгонагалл,

С радостью сообщаю, что приму участие в программе завершения образования. Сейчас я нахожусь в Австралии с некоторыми... личными делами, но успею вернуться к началу семестра.

Должна отметить, что в последнее время я много работала над исследованием магии памяти и её воздействия на разум. Возможно, эти знания могут оказаться полезными для школы, особенно учитывая события прошлого года.

Также хотела бы узнать, планируется ли доступ к расширенной секции библиотеки для возвращающихся студентов? У меня есть несколько исследовательских проектов, требующих глубокого изучения определенных разделов магической науки.

С уважением,

Гермиона Грейнджер"

Она перечитала письмо. Достаточно формально, чтобы не вызвать подозрений. Достаточно намёков, чтобы Макгонагалл поняла: она знает, что что-то не так. И упоминание о магии памяти – может быть, именно здесь кроется связь между её личной трагедией и происходящим в замке?

На стене тикали часы – маггловские, купленные в местном супермаркете. Родители скоро вернутся на обед. Они всегда обедали дома, эта привычка осталась с их прошлой жизни, хотя они этого не помнили.

Гермиона запечатала конверт и подошла к клетке с почтовой совой, которую держала на балконе под маскирующими чарами. Авиапочта слишком медленная для срочных новостей.

"В Хогвартс," – прошептала она, привязывая письмо к лапке птицы. – "Профессору Макгонагалл."

Сова взмыла в небо, превратившись в точку на фоне безжалостного австралийского солнца. Гермиона проводила её взглядом, чувствуя, как внутри растёт знакомое предвкушение тайны, опасности и... надежды? Да, пожалуй, именно надежды.

Потому что если она права, если странности в Хогвартсе как-то связаны с магией памяти, значит, у неё появился шанс не только помочь школе, но и найти способ вернуть родителей. Обе её семьи – кровная и магическая – нуждались в исцелении. И она собиралась это исцеление найти, чего бы это ни стоило.

Звук поворачивающегося в замке ключа заставил её вздрогнуть. Родители вернулись на обед – пунктуальные, как всегда. Гермиона быстро спрятала магические принадлежности и спустилась на кухню.

"О, мисс Грейнджер," – её мать раскладывала по тарелкам заказанную на вынос еду из вьетнамского ресторанчика за углом. – "Присоединитесь к нам? Мы взяли лишнюю порцию весенних роллов."

"Спасибо, миссис... Уилкинс." Гермиона села за стол, наблюдая, как отец открывает бутылку минеральной воды. Этот жест – он всегда сначала встряхивал бутылку определённым образом – остался неизменным. Как и привычка матери поправлять прядь волос за правым ухом. Как и то, что они всегда заказывали острую еду по пятницам.

Личность – это не только воспоминания, поняла Гермиона. Это тысячи крошечных привычек, жестов, предпочтений. Её заклинание изменило воспоминания, но не смогло стереть сущность её родителей. И может быть, именно в этом кроется ключ к их возвращению.

"Знаете," – вдруг сказала мать, задумчиво глядя на Гермиону, – "иногда мне кажется, что я вас знаю. Что мы уже встречались раньше. Забавно, правда?"

Гермиона почувствовала, как сжимается горло. "Да," – выдавила она, – "забавно."

"Наверное, вы просто напоминаете мне кого-то," – продолжала Джин Уилкинс, но её взгляд стал отсутствующим, как всегда, когда заклинание начинало бороться с проблесками настоящих воспоминаний. – "Кстати, у нас есть альбом с фотографиями из Англии, но я совершенно не помню, когда мы их сделали. Странно, правда?"

"Дорогая," – мягко прервал её отец, – "ты опять об этом. Доктор Чен говорил, что не стоит зацикливаться на пробелах в памяти. Это только усиливает тревожность."

Гермиона замерла. "Вы ходите к психологу?"

"О, это так по-австралийски – открыто говорить о ментальном здоровье," – рассмеялась мать. – "Да, последние пару месяцев. У нас обоих какие-то странные... пробелы. Доктор Чен говорит, это может быть связано со стрессом от переезда."

Внезапный стук в окно заставил всех подпрыгнуть. На подоконнике сидел Невилл Долгопупс, и его метла покачивалась на фоне безоблачного австралийского неба.

"О Господи!" – воскликнула миссис Уилкинс.

"Это... это..." – Гермиона лихорадочно искала правдоподобное объяснение.

"Это твой друг из Британии?" – спросил отец, моргая. – "Тот, который... занимается альпинизмом?"

Заклинание работало, подстраивая реальность под магловское восприятие. Гермиона выдохнула.

"Да, точно. Он... проездом в Сиднее. Я совсем забыла предупредить. Простите, мне нужно..."

Она поспешила к выходу, краем глаза замечая, как родители уже начинают забывать о странном видении, их взгляды затуманиваются, память услужливо подсовывает более правдоподобную версию событий.

"Невилл," – прошипела она, выйдя на задний двор, – "ты с ума сошёл?”

Невилл выглядел совсем не так, как она его помнила. Война изменила их всех, но его, пожалуй, больше остальных. От прежней неуклюжести не осталось и следа – он держался с какой-то мрачной уверенностью человека, который смотрел смерти в глаза и выжил.

"Прости за внезапность," – сказал он, спрыгивая с метлы и накладывая на неё маскировочные чары. – "Но после твоего письма Макгонагалл..."

"Моего письма? Невилл, я отправила его двадцать минут назад!"

"Точно. А я уже был в пути." Он огляделся, словно проверяя, нет ли за кустами притаившихся врагов. "Слушай, нам нужно поговорить. Где-нибудь... не здесь."

В его голосе была та же настороженность, что и в письме Гарри. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на жаркое австралийское солнце.

"Здесь есть пляж неподалеку," – сказала она. – "В это время там почти никого. Только дай мне предупредить родителей."

Она быстро вернулась в дом. Родители уже убирали посуду после обеда, их движения были механическими, автоматическими. В глазах матери всё ещё стояла та характерная дымка, которая появлялась после столкновения с магией.

"Я ненадолго уйду," – сказала Гермиона. – "Нужно показать другу город."

"Конечно, дорогая," – рассеянно ответила мама, и Гермиона вздрогнула от этого случайного "дорогая". Такие моменты были особенно болезненны – когда сквозь заклятие пробивались осколки материнской любви.

Они с Невиллом шли вдоль береговой линии, достаточно далеко от воды, чтобы редкие отдыхающие не могли их услышать. Песок обжигал ноги даже сквозь сандалии. Невилл все еще был в своей британской мантии, и Гермиона наложила на него легкие охлаждающие чары.

"Значит, ты собираешься вернуться," – наконец сказал он. Это не был вопрос.

"Да. А ты уже там?"

"Помогаю восстанавливать теплицы. Точнее, пытаюсь." Он остановился, глядя на океан. "Знаешь, что странно? Растения не приживаются. Вообще. Как будто сама земля отторгает их. Профессор Спраут говорит, что никогда такого не видела."

"Может быть, последствия тёмной магии? После стольких проклятий..."

"Если бы." Невилл сунул руку в карман и достал маленький свёрток. "Вот, взгляни."

Внутри лежал сморщенный, почерневший листок. Гермиона сразу узнала его – мандрагора, одно из самых живучих магических растений.

"Это случилось за одну ночь," – продолжил Невилл. – "Все саженцы мандрагоры. Все разом. А знаешь, что самое жуткое? Когда я нашёл их такими утром... мне показалось, я слышу плач. Детский плач, Гермиона. Из-под земли."

Он снова огляделся, словно сами тени могли их подслушивать.

"И это ещё не всё. Помнишь Колина? Колина Криви?"

Гермиона кивнула, чувствуя, как сжимается горло. Конечно, она помнила. Маленький Колин с его вечным фотоаппаратом, погибший в битве за Хогвартс.

"Его фотографии," – Невилл понизил голос до шепота. – "Те, что висели в гриффиндорской гостиной. На них что-то происходит. Люди... люди на них меняются. Становятся старше. Как будто проживают жизнь, которой у них никогда не было."

Гермиона почувствовала, как по рукам побежали мурашки, несмотря на жару.

"А Гарри знает?"

"Гарри..." Невилл запнулся. "Вот почему я здесь. Он не просто не хочет возвращаться. Он не может. Что-то случилось, когда они с Роном проверяли защитные чары замка месяц назад. Что-то, о чём они никому не рассказывают. Но после этого... Гарри даже близко к Хогвартсу не подходит. А Рон..." Он покачал головой. "Рон не разговаривает об этом. Вообще."

Солнце спряталось за облаком, и внезапно австралийский пляж показался Гермионе холодным и чужим.

"Невилл," – медленно произнесла она, – "что происходит в замке?"

"Я не знаю," – он провёл рукой по шраму на щеке – жест, которого она раньше за ним не замечала. – "Но у меня такое чувство... такое чувство, что замок что-то вспоминает. Что-то, что случилось давно. Или... что могло случиться, но не случилось. И эти воспоминания..." Он поежился. "Они становятся реальными.”

Гермиона медленно перевела взгляд с Невилла на океан. Волны методично накатывали на берег, создавая иллюзию нормальности, упорядоченности мира. Как же сильно ей хотелось сейчас поверить в эту иллюзию.

"Воспоминания... становятся реальными," – повторила она, пробуя эти слова на вкус. – "Как... как мои родители? Они тоже начали что-то вспоминать. Проблески, обрывки..."

"Это другое," – Невилл покачал головой. – "У твоих родителей воспоминания спрятаны заклинанием. А в замке... это как будто проявляются воспоминания, которых никогда не было."

Порыв ветра донес до них запах соли и водорослей, смешанный с чем-то ещё – едва уловимым ароматом, который никак не мог быть здесь. Запахом старых книг и каменных стен. Запахом Хогвартса.

"Когда это началось?" – спросила Гермиона, стараясь удержаться за привычную роль – собирать факты, анализировать, искать логические связи.

"Сразу после реконструкции. Сначала мелочи – портреты путали имена студентов, лестницы вели не туда, куда должны были. Ничего необычного для Хогвартса, верно?" – Невилл невесело усмехнулся. – "Но потом... Знаешь кабинет Защиты от Тёмных Искусств? Тот, где..." он запнулся.

"Где Кэрроу пытали студентов," – закончила Гермиона. Её голос звучал спокойно, слишком спокойно.

"Да. Так вот, мы не можем его найти. Вообще. Дверь есть, но когда открываешь её – там стена. Сплошная каменная стена, будто комнаты никогда не существовало. А в подземельях..."

Внезапно над их головами пронеслась стая чаек, их крики показались неестественно громкими. Невилл вздрогнул и понизил голос почти до шепота:

"В подземельях появилась новая дверь. С гербом Слизерина, но не таким, как обычно. Змея на нём... она движется не так, как должна. И глаза у неё... человеческие."

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на жару.

"Кто-нибудь пытался её открыть?"

"После того, что случилось с Гарри и Роном? Нет. Но иногда... иногда оттуда доносятся голоса. Детские голоса, Гермиона. Они повторяют что-то снова и снова, но никто не может разобрать слова."

Они помолчали. Где-то вдалеке играла музыка – наверное, из прибрежного кафе. Весёлая австралийская попса казалась сейчас такой неуместной, почти кощунственной.

"И ещё кое-что," – Невилл достал из кармана мантии сложенный пергамент. – "Помнишь Колина и его увлечение фотографировать все школьные объявления? Я нашёл это в его архиве. Оно датировано 1943 годом, но..."

Гермиона развернула пергамент. Это было обычное школьное объявление о собрании клуба дуэлей. Но имена... Имена участников были современными. Её собственное имя стояло там, рядом с именем Драко Малфоя, а ниже...

"Это невозможно," – прошептала она. – "Этого собрания никогда не было. И некоторых из этих людей... некоторых из них уже нет в живых."

"Именно," – Невилл забрал пергамент и спрятал его обратно. Невилл внезапно схватил её за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на жару.

"Постой. Ты слышишь?"

Гермиона прислушалась. Сквозь шум прибоя и крики чаек пробивался другой звук – тихий, монотонный, похожий на детский стишок. Она не могла разобрать слов, но мелодия казалась смутно знакомой.

"Это... это же считалочка Распределяющей Шляпы?" – она нахмурилась. – "Но не та, что мы знаем. Какая-то другая версия."

Звук становился громче, отчетливее, хотя на пляже кроме них никого не было. Теперь можно было различить слова:

"Четыре дома, четыре судьбы,

Сплетенные в памяти нити.

То, что забыто, вернётся в срок,

Вы только его дождитесь..."

Так же внезапно, как начался, звук оборвался. Гермиона поежилась.

"Это... это ведь не могло быть реальным?" – её голос дрожал. – "Мы в Австралии, за тысячи миль от Хогвартса."

"Я уже не уверен, что расстояние имеет значение," – Невилл огляделся.

Внезапный порыв ветра взметнул песок. На мгновение Гермионе показалось, что она видит в этом песчаном вихре очертания Хогвартса – искаженные, неправильные, как в кривом зеркале.

"Нам нужно возвращаться," – сказала она, стряхивая наваждение. – "Мои родители..."

"Конечно," – Невилл кивнул. – "Только... Гермиона?"

"Да?"

"Будь осторожна с зеркалами в замке. Особенно ночью. Они... они не всегда показывают то, что должны."

Гермиона хотела спросить, что он имеет в виду, но что-то в его взгляде остановило её. Бывают вещи, о которых лучше не знать. По крайней мере, пока.

Обратный путь к дому показался неестественно долгим. Песок словно нарочно проседал под ногами, замедляя шаг, а солнце палило с какой-то злой настойчивостью. Гермиона чувствовала, как пот стекает по спине, но не была уверена, что это только из-за жары.

"Есть ещё кое-что," – сказал Невилл, когда они уже почти дошли до дома. – "Профессор Макгонагалл просила передать тебе это лично."

Он достал из кармана мантии маленький свёрток, завёрнутый в простую коричневую бумагу. Гермиона взяла его, отметив, как странно холоден он на ощупь.

"Что это?"

"Не знаю. Она сказала, что ты поймёшь, когда откроешь. И ещё..." – он замялся, – "она сказала, что некоторые вещи лучше открывать там, где есть кому помочь, если что-то пойдёт не так."

Гермиона сжала сверток в руке. Сквозь бумагу проступали какие-то неровности, будто внутри был небольшой предмет неправильной формы.

"Спасибо, Невилл. И... будь осторожен."

"Ты тоже," – он оглянулся на дом Грейнджеров. – "Знаешь, странно... Когда я смотрю на твоих родителей, у меня такое чувство, будто я их знаю. Хотя я никогда их раньше не встречал."

"Это просто..." – начала Гермиона, но осеклась. Потому что это было именно то, что говорила её мать за обедом.

Невилл аппарировал прямо с порога, оставив после себя легкий запах теплицы и чего-то ещё – чего-то неуловимо тревожного. Гермиона постояла еще минуту, глядя на точку, где он исчез, потом повернулась к двери.

Родители всё ещё были на кухне. Отец читал газету, мать протирала и без того чистые чашки – её любимое занятие, когда она нервничала. В прошлой жизни это всегда означало, что она хочет о чём-то серьёзно поговорить.

"А, мисс Грейнджер," – отец опустил газету. – "Как прогулка?"

"Хорошо, спасибо, мистер Уилкинс."

Она уже привыкла к этому маленькому ритуалу – называть родителей по фальшивой фамилии, получать в ответ вежливые улыбки, притворяться, что всё нормально. Но сегодня что-то было иначе. Мать всё ещё протирала одну и ту же чашку, её движения стали механическими, почти судорожными.

"Знаете," – вдруг сказала Джин Уилкинс, не поднимая глаз от чашки, – "сегодня я нашла странную фотографию. В альбоме, который мы, кажется, привезли из Англии."

Гермиона замерла. Сердце пропустило удар.

"Там маленькая девочка," – продолжала мать, её голос звучал отстранённо, будто она говорила во сне. – "Она сидит на качелях в саду, очень похожем на наш старый сад в Кройдоне. И у неё... у неё ваши глаза, мисс Грейнджер."

Чашка в руках матери начала дрожать. Гермиона инстинктивно потянулась к палочке – нужно быстро наложить Обливиэйт, пока воспоминания не прорвались слишком сильно, пока...

"И знаете, что самое странное?" – Джин наконец подняла взгляд, и Гермиона с ужасом увидела в нём проблески узнавания. – "На обратной стороне фотографии надпись. Моим почерком. 'Гермиона, первый день после возвращения из Хогвартса'."

Чашка выскользнула из рук матери и разбилась об пол. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене – размеренно, неумолимо, отсчитывая секунды до неизбежного.

"Что такое Хогвартс?" – спросила мать, и её голос дрожал. – "И почему, когда я произношу это слово, у меня болит голова?”

Гермиона почувствовала, как комната вокруг начинает плыть. Всё происходило слишком быстро – сначала новости от Невилла, теперь это. Как будто сама реальность начинала трещать по швам, и первыми эти трещины появились именно здесь, в залитой солнцем австралийской кухне.

"Миссис Уилкинс," – начала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – "может быть, вам стоит присесть..."

"Нет," – мать покачала головой, её взгляд стал острым, почти злым. – "Нет, я не хочу садиться. Я хочу знать, почему каждый раз, когда я смотрю на вас, у меня болит сердце. Почему в моей голове... пустота, но эта пустота имеет форму. Форму кого-то... кого-то важного."

Отец отложил газету. На его лице появилось странное выражение – как будто он пытался вспомнить сон, который рассыпался при пробуждении.

"Дорогая," – начал он, – "может быть, доктор Чен..."

"К чёрту доктора Чена!" – впервые за всё время, что Гермиона знала её, мать повысила голос. – "Он говорит, что это последствия стресса от переезда. Но мы даже не помним, почему переехали! Почему бросили практику в Лондоне, почему..." она осеклась, схватившись за голову.

Гермиона сделала шаг вперёд. Палочка в кармане словно обжигала кожу сквозь ткань.

"Миссис Уилкинс, пожалуйста..."

"И эта фотография," – мать подняла на неё глаза, полные слёз. – "Я помню, как делала её. Помню скрип этих качелей. Помню... помню, как гордилась, что моя дочь... моя..." её голос сорвался.

Осколки чашки на полу вдруг задрожали. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Один за другим они начали подниматься в воздух, зависая между полом и потолком как пылинки в солнечном луче.

"Боже мой," – прошептал отец, – "что происходит?"

Гермиона знала, что происходит. Спонтанная магия – такая же, как в её детстве, когда эмоции становились слишком сильными. Только сейчас это была не её магия.

Это была магия её матери. Магия, которую она заблокировала вместе с воспоминаниями.

"Мама," – слово вырвалось само собой, прежде чем она успела себя остановить.

В тот же момент все осколки замерли в воздухе, как будто время остановилось. Джин Уилкинс – нет, Джин Грейнджер – смотрела на свою дочь так, словно видела её впервые. И одновременно – словно никогда не переставала видеть.

"Мама," – повторила Гермиона, и её голос дрожал. – "Пожалуйста, не надо..."

Но было поздно. Что-то происходило с реальностью вокруг них. Стены кухни словно подёрнулись рябью, как поверхность пруда от брошенного камня. На столе появилась и исчезла детская чашка с котятами – любимая чашка маленькой Гермионы. Календарь на стене показывал то 2023 год, то 1991-й, цифры менялись, как в сломанных электронных часах.

"Я помню," – прошептала Джин, и из её носа потекла тонкая струйка крови. – "Господи, я помню... Письмо. Сова принесла письмо. Мы думали, это шутка, но потом пришла эта женщина в изумрудной мантии..."

"Нет-нет-нет," – Гермиона выхватила палочку. – "Обли..."

"Не смей!" – голос отца прозвучал так резко, что она замерла с поднятой палочкой. Венделл Грейнджер – теперь уже точно Грейнджер – стоял, опираясь на стол, его лицо исказилось от боли. – "Только не снова. Ты уже однажды... ты..."

Он не договорил. Схватился за голову и застонал. По стенам пробежала новая волна ряби, и на мгновение кухня превратилась в их старую кухню в Лондоне, где одиннадцатилетняя Гермиона демонстрировала родителям свои первые заклинания.

Свёрток в кармане Гермионы вдруг стал обжигающе холодным. Она достала его трясущимися руками. Коричневая бумага расползалась, открывая что-то похожее на осколок зеркала, но отражение в нём...

В отражении была её мать. Но не такая, как сейчас – растерянная и испуганная, с кровью из носа. А такая, какой она была в день, когда Гермиона наложила заклятие забвения. Спокойная, счастливая, не подозревающая, что через минуту её дочь...

"Прости," – прошептала Гермиона, глядя то на отражение, то на настоящую мать. – "Я должна была защитить вас. Я не знала... я не думала..."

Осколки чашки внезапно со звоном упали на пол. Джин пошатнулась, и муж едва успел подхватить её.

"Я помню," – сказала она, и её голос звучал странно спокойно. – "Я помню всё. И я понимаю, почему ты это сделала. Но больше... больше никогда..."

Она не договорила. Глаза закатились, и она обмякла на руках мужа.

"Что ты наделала?" – прошептал отец, и в его голосе была не злость, а бесконечная усталость. – "Что мы все наделали?"

Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. В осколке зеркала всё ещё отражалось прошлое – застывший момент, точка невозврата. Где-то далеко, за тысячи миль отсюда, в древнем замке тоже пробуждались спящие воспоминания. И она вдруг поняла, что это не совпадение. Это было началом чего-то большего.

Память просыпалась. И она требовала возмещения.

"Помоги мне отнести её в спальню," – сказал отец, с трудом удерживая безвольное тело жены.

Гермиона механически кивнула. Палочка всё ещё была зажата в её руке, но сейчас даже мысль о магии вызывала тошноту. Они донесли мать до кровати, и отец осторожно уложил её, поправляя подушку с той же нежностью, что и раньше, до всего этого. До войны, до заклинания, до...

"Нужно вызвать врача," – пробормотала Гермиона.

"Врача?" – отец невесело усмехнулся. – "Какого врача, Гермиона? Что мы ему скажем? Что моя жена вспомнила то, что наша дочь заставила её забыть с помощью магии?"

Это было странно – слышать, как он произносит слово "магия" без той характерной заминки, которая появлялась у Уилкинсов при столкновении с чем-то необъяснимым.

"Я..." – она запнулась. – "Я могу попробовать..."

"Нет," – он поднял руку, останавливая её. – "Никакой больше магии. По крайней мере, пока она не придёт в себя. Пока мы все... не придём в себя."

Он сел на край кровати, глядя на спящую жену. В солнечном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, были отчётливо видны седые пряди в его волосах – когда они появились? До или после того, как она изменила их память?

"Знаешь," – вдруг сказал он, не оборачиваясь, – "все эти месяцы... что-то было не так. Мы чувствовали это, но не могли понять, что именно. Как фантомная боль после ампутации – болит то, чего больше нет."

Гермиона молчала. Что она могла сказать?

"А потом появилась ты," – продолжал отец. – "И боль стала... острее. Определённее. Как будто пустота обрела форму. Твою форму, Гермиона."

В его голосе не было обвинения – и от этого было ещё больнее.

Внезапно мать застонала во сне. Её веки задрожали, глазные яблоки быстро двигались под тонкой кожей – она что-то видела там, в глубинах возвращающейся памяти.

"Нет," – пробормотала она. – "Нет, только не моя девочка... Беллатрикс, пожалуйста..."

Гермиона похолодела. Это был не просто кошмар – это было воспоминание.

"Что происходит?" – спросил отец, хватая жену за руку. – "Что она видит?"

"Я... я не знаю," – прошептала Гермиона. – "Этого не может быть. Она не могла этого видеть, её там не было..."

Но она знала, что это неправда. Потому что осколок зеркала в её кармане снова стал ледяным, и она поняла: это не просто кусок стекла. Это было что-то большее. Что-то, связанное с тем, что происходило в Хогвартсе.

Что-то, что делало границу между разными воспоминаниями... проницаемой.

Внезапно по дому прошла дрожь. Не такая, как от проезжающего мимо грузовика или далёкого раската грома – нет, это было что-то более глубинное, будто сама реальность содрогнулась.

"Что это?" – отец вскочил с кровати, инстинктивно закрывая собой жену.

Гермиона уже знала ответ. Она чувствовала это – волну магии, идущую откуда-то... отовсюду. Как круги на воде от брошенного камня, только наоборот – они не расходились, а сходились. К ним. К её матери.

"Папа," – сказала она, и в её голосе была паника, которую она не могла скрыть. – "Нам нужно уходить. Прямо сейчас."

"Уходить? Куда? Твоя мама..."

"Посмотри!"

Она указала на стены. По ним ползли трещины – не обычные трещины в штукатурке, а что-то другое. Они светились изнутри тусклым серебристым светом, складываясь в узоры, похожие на... руны? Нет, не руны. Воспоминания. Её воспоминания, воспоминания её родителей, переплетающиеся, как лозы плюща.

"О господи," – прошептал отец. – "Это... это то, что я думаю?"

"Да," – Гермиона уже доставала палочку. – "Это магия памяти. Но не моя. Что-то... что-то пробуждает все спящие воспоминания. Все и сразу. И если мы не уберёмся отсюда..."

Она не договорила. Потому что в этот момент её мать открыла глаза.

Но это были не глаза Джин Грейнджер. Они были полностью белыми, без зрачков, как две полные луны.

И тогда начался крик.

Это был не человеческий крик. Он звучал как тысяча голосов одновременно, накладываясь друг на друга, сплетаясь в какофонию боли и ужаса. Гермиона узнавала в нём разные голоса – свой собственный детский плач, когда она впервые проявила магию, крики студентов во время битвы за Хогвартс, свой собственный вопль под пытками Беллатрикс...

"Мама!" – она бросилась к кровати, но отец оттолкнул её.

"Нет! Не подходи!"

Вокруг тела Джин формировалось что-то вроде кокона из серебристого света. Трещины на стенах пульсировали в такт с этим свечением, а в воздухе начали появляться образы – полупрозрачные, как призраки, но более материальные. Сцены из прошлого, настоящего и... чего-то ещё.

Маленькая Гермиона показывает родителям, как может заставить книги летать.

Джин Грейнджер читает письмо из Хогвартса, её руки дрожат.

Их последний семейный ужин перед тем, как...

"Нужно что-то делать!" – крикнул отец, пытаясь пробиться сквозь серебристый кокон к жене.

"Не трогай!" – Гермиона схватила его за руку. – "Это может быть опасно. Я... я попробую..."

Она подняла палочку, но какое заклинание использовать? Как остановить то, чего не понимаешь?

И тут она вспомнила о свёртке. О том, что сказала Макгонагалл – некоторые вещи лучше открывать там, где есть кому помочь.

"Что ж," – пробормотала она, доставая осколок зеркала. – "Помощь сейчас не помешает…”

В тот момент, когда Гермиона коснулась осколка зеркала, крик матери изменился. Теперь он звучал как-то... структурированно. Как заклинание на неизвестном языке.

Серебристый кокон вокруг Джин начал пульсировать сильнее, а образы в воздухе стали чётче, материальнее. Но теперь среди них появились и те, которых Гермиона никогда не видела.

Её мать в Хогвартсе, в форме Когтеврана.

Отец, произносящий заклинание над котлом в подземельях.

События, которые никогда не происходили. Жизни, которые никогда не были прожиты.

"Это невозможно," – прошептала Гермиона. – "Вы никогда не были... вы не могли..."

"Но мы могли бы," – голос отца звучал странно отстранённо. – "В другой реальности. В той, где твоё письмо из Хогвартса не было первым в семье."

Осколок зеркала в руке Гермионы начал нагреваться. В его поверхности она видела уже не одно отражение, а множество – как будто смотрела сразу во все возможные версии этого момента.

"Мы должны остановить это," – сказала она, крепче сжимая осколок. – "Пока воспоминания не..."

Она не закончила фразу. Потому что в этот момент её мать села на кровати. Её глаза всё ещё были белыми, но теперь они словно светились изнутри.

"Слишком поздно, дорогая," – сказала Джин голосом, который одновременно был и её, и не её. – "Память уже проснулась. И она хочет быть услышанной.”

"Кто ты?" – выдохнула Гермиона, инстинктивно отступая на шаг. Это существо говорило голосом её матери, но интонации... они были древними, как сам Хогвартс.

"Я? Я – все возможности, которые никогда не случились. Все пути, которые не были выбраны." Джин – или то, что использовало её тело – повернула голову к отцу. "Помнишь, Венделл? Тот день, когда ты чуть не получил письмо. Сова уже летела к твоему окну, но твоя мать... она так испугалась странной птицы, что захлопнула окно. Всего одно мгновение – и целая жизнь пошла по другому пути."

Отец побледнел. "Я... я помню эту сову. Но это было просто... это был просто сон..."

"Сон?" существо рассмеялось, и от этого смеха задрожали стёкла в окнах. "Нет, дорогой. Это была реальность. Одна из многих. Как и та, где Джин стала старостой Когтеврана. Или та, где вы оба учились целительству у мадам Помфри."

"Прекрати," – Гермиона направила палочку на мать. – "Оставь её в покое."

"Оставить в покое?" белые глаза обратились к ней. "Но разве не ты первая нарушила покой их памяти? Разве не ты создала эту... пустоту, которую мы теперь заполняем?"

В руке Гермионы осколок зеркала стал таким горячим, что она едва могла его удержать. В его поверхности теперь отражались все те реальности, о которых говорило существо – калейдоскоп возможностей, упущенных шансов, несбывшихся судеб.

"Что происходит в Хогвартсе?" – спросила она, пытаясь сохранить ясность мысли. – "Почему именно сейчас?"

Существо улыбнулось – жуткая, неестественная улыбка на лице матери. "Потому что барьеры слабеют. Слишком много боли, слишком много непрожитых жизней. Слишком много памяти, которую пытались стереть. И теперь..." оно подняло руку, и в воздухе начали формироваться новые образы, "теперь мы возвращаемся. Все мы.”

Теперь мы возвращаемся. Все мы," - существо говорило голосом её матери, но с каждым словом этот голос становился всё менее человеческим, накладываясь сам на себя, как эхо в пустом коридоре.

Гермиона крепче сжала осколок зеркала. Несмотря на жар, исходящий от него, она не могла его отпустить – что-то подсказывало ей, что этот странный артефакт был единственной связью с реальностью в этом водовороте искажённых воспоминаний.

"Ты не мы," - твёрдо сказала она, глядя в белые глаза существа. - "Ты – это я. Моя ложь. Мой вина. Моя..."

По стенам пробежала новая волна серебристого света, и в воздухе начали формироваться новые образы – но теперь Гермиона видела их иначе. Это были не просто случайные осколки возможных реальностей.

"Ты думаешь, ты единственная, кто видит такое?" - продолжало существо. - "О нет, дорогая. Каждый из выживших носит в себе свою собственную бездну. Просто твоя... твоя связана с памятью. С выбором. С тем, что могло бы быть, если бы ты выбрала иначе."

Отец Гермионы, который всё это время стоял, замерев у кровати, вдруг схватился за голову.

"Я помню," - прошептал он. - "Господи, я помню ту сову. Я ждал её. Каждое утро я ждал..."

"Папа, нет!" - Гермиона попыталась дотянуться до него, но серебристое свечение вокруг кровати стало плотнее, образуя барьер. - "Это не твои воспоминания. Это... это ненастоящие. Это моя вина, что я отняла у вас не только реальные воспоминания, но и..."

"Возможности?" - существо подняло руку, и в воздухе появился новый образ: её отец в мантии целителя, работающий в Святом Мунго. - "Да, именно так. Твоё заклинание забвения не просто стёрло их память – оно закрыло все пути, которые могли бы привести их в магический мир. И теперь эта... несправедливость требует исправления."

Осколок зеркала в руке Гермионы вдруг завибрировал, и она поняла: это не просто кусок стекла. "Что происходит в Хогвартсе?" - спросила она, уже догадываясь об ответе. - "Все эти странности, о которых говорил Невилл..."

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок понимания. "Поэтому Гарри и Рон не могут вернуться. Они видят... что они видят?"

"О, это тебе придётся спросить у них самих. У каждого своя бездна, милая. Свой способ встретиться с тем, что могло бы быть.”

Гермиона посмотрела на осколок зеркала в своей руке. Он пульсировал теперь в такт с серебристым свечением, окружавшим её мать, как будто между ними существовала какая-то связь.

"Зачем профессор Макгонагалл дала мне это?" - спросила она, скорее себя, чем существо.

"О, Минерва..." - существо произнесло это имя с какой-то странной нежностью. - "Она всегда была наблюдательной. Она надеялась, что ты сможешь понять природу происходящего раньше, чем оно выйдет из-под контроля."

"Выйдет из-под контроля?" - Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. - "Что ты имеешь в виду?"

Существо вдруг подалось вперёд, и его белые глаза оказались совсем близко к лицу Гермионы.

Она увидела себя в больничном крыле Святого Мунго, где её мать работала целителем.

Увидела отца, преподающего зельеварение в Хогвартсе.

Увидела их втроём на платформе 9¾, но не как испуганных магглов, а как уверенных членов магического сообщества.

"Прекрати," - прошептала она. - "Это... это не реально."

"Нет?" - существо наклонило голову. - "Но разве не этого ты боишься больше всего? Что отняла у них не просто память, а целую жизнь? Возможность быть частью твоего мира?"

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Потому что существо было право – это всегда было её самым глубоким, самым тёмным страхом. Не то, что она стёрла их память, а то, что она, возможно, изменила саму суть их судьбы.

"Но как..." - она сглотнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе, - "как это связано с тем, что происходит в Хогвартсе?"

В этот момент что-то изменилось. Серебристое свечение вокруг кровати стало пульсировать быстрее, а в белых глазах существа появилось что-то похожее на тревогу.

"О," - произнесло оно. - "Кажется, наше время подходит к концу. Барьеры... они становятся слишком тонкими."

"Что?" - Гермиона шагнула вперёд. - "Нет, подожди! Ты должна мне сказать..."

Но существо покачало головой: "Теперь тебе нужно решить – готова ли ты встретиться с последствиями своего выбора? Готова ли увидеть все те жизни, которые могли бы быть?"

"А если я не готова?" - прошептала Гермиона.

"Тогда Хогвартс станет местом, где все несбывшиеся возможности обретут плоть. И поверь мне, дорогая... не все из них должны существовать в нашем мире.”

Серебристое свечение начало угасать, а с ним – и неестественная белизна в глазах матери. Существо уходило, оставляя после себя лишь эхо своих слов и холодную тяжесть осколка зеркала в руке Гермионы.

Джин Грейнджер моргнула, её взгляд на мгновение стал осмысленным, почти прежним. "Гермиона?" – прошептала она, и в этот момент в её глазах было узнавание – настоящее, не искажённое ни заклинанием забвения, ни странным существом.

"Мама," – Гермиона рванулась вперёд, но было поздно.

Джин потеряла сознание, мягко осев на подушки. Её муж тут же оказался рядом, проверяя пульс.

"Она... она просто спит," – сказал он с явным облегчением. Потом повернулся к дочери: "Что это было, Гермиона? Что... что происходит?"

Гермиона смотрела на осколок зеркала в своей руке. Теперь он казался обычным куском стекла, но она знала – это лишь видимость. Как и многое другое в её жизни.

"Я не уверена," – медленно произнесла она. – "Но кажется... кажется, моя попытка защитить вас создала что-то... что-то, чего не должно было быть."

"Эти видения," – отец провёл рукой по лицу, – "они были реальны? Я имею в виду... та сова, то утро..."

"Нет. И да." Гермиона села на край кровати. "Это были возможности. То, что могло бы случиться, если бы... если бы всё пошло иначе."

"Если бы мы тоже были волшебниками," – тихо закончил отец.

Гермиона кивнула, не в силах поднять на него глаза. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящей матери.

"Знаешь," – наконец сказал отец, – "я всегда чувствовал, что в мире есть что-то... большее. Даже до того, как ты получила своё письмо. Может быть, это и была та самая возможность, которую я упустил."

"Папа..."

"Нет, послушай." Он сел рядом с ней. "Ты пыталась нас защитить. Но я начинаю понимать, почему ты это сделала. И почему это создало такие... последствия."

Гермиона наконец подняла глаза. В лице отца не было обвинения – только усталость и что-то похожее на смирение.

"Что мы будем делать дальше?" – спросила она.

"То, что должны," – он слабо улыбнулся. – "Ты поедешь в школу и разберёшься с тем, что там происходит. А мы с мамой... мы будем здесь. И может быть... может быть, найдём способ жить с этими новыми воспоминаниями. Старыми воспоминаниями. Я уже не уверен, как их называть."

"Я могла бы попробовать снова..." – Гермиона коснулась палочки, но отец покачал головой.

"Нет. Никакой больше магии памяти. Мы справимся с этим по-человечески. Через разговоры, через принятие, через... через всё то, через что проходят обычные семьи."

"Но вы не обычная семья," – прошептала Гермиона. – "Вы семья ведьмы."

"И именно поэтому мы справимся," – отец взял её за руку. – "Потому что если есть что-то, чему научила нас твоя магия, так это тому, что невозможное возможно. Просто иногда... иногда оно приходит не в той форме, в какой мы ожидали."

На кровати зашевелилась мать. Её веки задрожали, но глаза остались закрытыми.

"Тебе нужно идти," – сказал отец. – "Собирай вещи, готовься к отъезду. А мы... мы будем здесь. И постараемся разобраться с тем, что теперь помним."

"Но..."

"Никаких 'но', молодая леди." В его голосе промелькнули знакомые отцовские нотки. "У тебя есть задание от твоей учительницы, не так ли? Этот осколок зеркала... она дала его тебе не просто так."

Гермиона посмотрела на артефакт в своей руке. Теперь она начинала понимать – это был не просто инструмент для взаимодействия с её травмой. Это был ключ. Ключ к пониманию того, что происходит в Хогвартсе.

"Хорошо," – она встала. – "Но я буду писать. И если что-то пойдёт не так..."

"Мы справимся," – твёрдо сказал отец. – "Иди. Делай то, что должна."

Гермиона кивнула. У двери она обернулась в последний раз. Отец сидел на краю кровати, держа руку матери, и в его позе было что-то такое... что-то, напоминающее те видения альтернативной реальности. Может быть, подумала она, не все возможности были потеряны. Может быть, некоторые из них просто ждали своего времени.

Дом Андромеды Тонкс выглядел именно так, как Гермиона его помнила – небольшой, но уютный коттедж, окруженный садом, где даже в сумерках можно было разглядеть яркие пятна цветов. Только теперь в окнах горел не тёплый жёлтый свет, а холодный серебристый – такой же, как волосы маленького Тедди, когда он был особенно взволнован.

Гермиона стояла у калитки, сжимая в одной руке чемодан, а в другой – осколок зеркала, завернутый в шарф. После событий в Австралии она не решалась держать его в кармане – артефакт словно впитал часть той странной энергии и теперь периодически пульсировал холодом, как напоминание о случившемся.

"Я уже заждалась," – раздался голос Андромеды, и Гермиона вздрогнула. Она не заметила, как женщина вышла на крыльцо. "Минерва предупредила, что ты придёшь. Сказала, что... что-то случилось с твоими родителями."

В голосе Андромеды не было вопроса – только понимание. Конечно, кому, как не ей, знать о сложностях с семьей.

"Они..." – Гермиона запнулась. Как объяснить то, что произошло? "Они начали вспоминать. Но не так, как должны были. Что-то... что-то пошло не так."

Андромеда кивнула, словно именно такого ответа и ожидала. "Входи. Тедди только заснул, так что у нас есть время поговорить. И..." – она вдруг прищурилась, глядя на сверток в руке Гермионы, – "кажется, тебе достался один из осколков Минервы?"

"Вы знаете, что это?"

"Знаю ли я?" – Андромеда невесело усмехнулась. "Входи. История будет долгой.”

В гостиной дома Тонксов всегда было уютно, но сейчас Гермиона заметила изменения. Фотографии на каминной полке словно поблекли, а на некоторых – она могла поклясться – люди двигались как-то иначе, чем должны были. Особенно фотография Тонкс и Люпина с их свадьбы – на ней они то улыбались, то становились серьёзными, будто зная о том, что случится дальше.

"Присаживайся," – Андромеда взмахнула палочкой, и на столике появились две чашки с чаем. – "Мне кажется, нам обеим не помешает что-нибудь согревающее. Особенно с этим..." – она кивнула на сверток в руках Гермионы.

Гермиона осторожно положила завёрнутый осколок на стол. Даже через ткань шарфа было видно, как он тускло мерцает.

"Минерва рассказала мне о том, что происходит в замке," – начала Андромеда, помешивая чай серебряной ложечкой. Звук был странно громким в тишине дома. – "И о том, почему она дала тебе именно этот осколок."

"Но что это? Я имею в виду... я видела, как он работает, но..."

"Это часть зеркала Еиналеж," – просто сказала Андромеда.

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. "Но... это невозможно. Зеркало Еиналеж показывает самые сокровенные желания. А это..."

"Да, но теперь это совсем не похоже на желания?" – Андромеда отпила чай. – "Когда зеркало разбилось во время битвы за Хогвартс, его осколки... изменились. Каждый из них впитал в себя часть той боли, того страха, что наполняли замок в ту ночь."

Где-то наверху послышался тихий плач – Тедди, должно быть, проснулся. Но прежде чем Андромеда успела встать, плач стих, сменившись тихим сопением.

"Он научился сам себя успокаивать," – в голосе Андромеды промелькнула гордость, смешанная с грустью. – "Как и все мы."

Гермиона посмотрела на свою чашку. На поверхности чая отражался потолок, но иногда... иногда ей казалось, что она видит там что-то другое. Что-то, похожее на те видения, которые показывал осколок.

"Но почему именно мне?" – спросила она наконец. – "Почему Макгонагалл решила..."

"Не знаю" – Андромеда подалась вперёд. – "Ты не просто пережила войну, не просто модифицировала память родителей. Теперь, когда барьеры между возможным и невозможным становятся тоньше... твоя магия резонирует с этими изменениями особенно сильно.”

"Андромеда," – Гермиона осторожно поставила чашку, – "а что именно случилось с Гарри? В замке, когда они с Роном..."

"Ах," – Андромеда помрачнела. – "Минерва рассказала мне, но... это странная история. Они проверяли защитные чары в старом крыле замка. Всё шло хорошо, пока не дошли до того коридора, где... где погиб Фред."

Гермиона напряглась. Теперь, после встречи с существом в облике матери, она начинала понимать.

"Говорят, Гарри вдруг остановился, как вкопанный. Начал разговаривать с кем-то, кого больше никто не видел. А потом..." – Андромеда покачала головой, – "потом закричал что-то о том, что 'они все живы' и 'я могу их спасти'. Рон едва успел его оттащить, прежде чем..."

"Прежде чем что?"

"Прежде чем Гарри попытался пройти сквозь стену. Он был уверен, что видит там дверь. Дверь, за которой все погибшие... ждут."

"Я должна написать ему," – она решительно поднялась. – "После того, что случилось сегодня... может быть, теперь я смогу объяснить..."

Андромеда молча призвала пергамент и перо.

Гермиона начала писать, чувствуя, как слова сами складываются в письмо:

"Дорогой Гарри,

Я знаю, почему ты не хочешь возвращаться в Хогвартс. Теперь знаю. И я понимаю – тот коридор, та дверь... это не были галлюцинации. Это твоя магия, Гарри. Как моя создаёт альтернативные версии жизни моих родителей, твоя показывает тебе путь к тем, кого ты потерял.

Но мы не можем позволить этим видениям управлять нами. Я возвращаюсь в Хогвартс. Не чтобы учиться – чтобы понять, что происходит. И может быть... все исправить.

Ты не должен отвечать. Просто знай – я понимаю. И я найду способ помочь.

С любовью,

Гермиона"

Она запечатала письмо, и Андромеда тут же отправила его с одной из своих сов.

"Тебе нужно отдохнуть," – мягко сказала Андромеда. – "Комната наверху готова. А завтра... завтра нас ждёт много дел."

Гермиона кивнула, чувствуя, как усталость наконец накатывает волной. День выдался невероятно длинным – от утреннего письма из Хогвартса до встречи с существом в облике матери. Столько всего изменилось, столько нового открылось...

"Спасибо," – сказала она, поднимаясь. – "За всё."

"Не за что, дорогая," – Андромеда улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от Тонкс – та же теплота, та же сила. – "Иди. Завтра будет новый день."

Поднимаясь по лестнице, Гермиона слышала, как Андромеда тихо напевает колыбельную – видимо, Тедди снова проснулся. Что-то в этой простой, домашней сцене заставило её горло сжаться. Вот она – настоящая магия: способность создавать дом и семью даже после таких потерь.

В комнате для гостей пахло лавандой и чем-то неуловимо знакомым – может быть, теми же духами, которые использовала Тонкс. Гермиона положила завёрнутый осколок зеркала на прикроватный столик и начала готовиться ко сну, чувствуя, как реальность наконец обретает некое подобие стабильности.

Завтра будет новый день. И новые тайны, которые нужно разгадать.

Гермиона проснулась от звука царапающих когтей по стеклу. За окном комнаты в доме Андромеды сидела странная сова – белая с серебристыми подпалинами на крыльях, словно посыпанная лунной пылью. Она держала в клюве конверт неправильной формы, будто кто-то вырезал его из пергамента не по линейке, а по наитию.

"Луна," – подумала Гермиона, узнавая почерк на конверте – витиеватый, с причудливыми завитушками, складывающимися в её имя.

Она открыла окно, впуская прохладный утренний воздух и сову, которая бесшумно опустилась на спинку стула. В предрассветных сумерках её глаза казались почти серебряными, как у того существа, что говорило голосом матери.

Дрожащими пальцами Гермиона развернула письмо. Оно пахло чем-то травяным – должно быть, Луна снова экспериментировала с природными чернилами.

"Дорогая Гермиона,

Надеюсь, это письмо найдет тебя до того, как память-поедающие существа доберутся до Австралии. Хотя, возможно, уже поздно – они распространяются быстрее, чем я ожидала. Папа говорит, что не видел ничего подобного с тех пор, как в 1843 году все зеркала в Министерстве Магии вдруг начали показывать будущее. Правда, потом выяснилось, что это был просто массовый выброс временной магии из неправильно настроенных хроноворотов, но сейчас всё иначе.

Ты ведь тоже их видишь, правда? Они похожи на сгустки серебристого тумана, но если присмотреться, в них можно различить образы – того, что могло бы быть, если бы мы выбрали другой путь. Папа называет их Tempus Vorago – Временные Бездны. Говорит, они появляются, когда реальность становится слишком хрупкой от накопленной боли.

Я видела одного в нашем саду вчера вечером. Он принял облик мамы – такой, какой она могла бы быть, если бы тот эксперимент с заклинанием не... В общем, неважно. Главное – они питаются не самими воспоминаниями, Гермиона. Они питаются сожалениями о том, что могло бы быть иначе. И чем больше мы сожалеем, тем сильнее они становятся.

В Хогвартсе их уже много. Особенно в тех местах, где... где мы потеряли кого-то во время битвы.

Будь осторожна с зеркалами, Гермиона. Особенно с тем осколком, который дала тебе Макгонагалл. Он не просто показывает другие возможности – он делает их ближе. Реальнее. И иногда... иногда очень трудно сопротивляться желанию шагнуть в отражение, чтобы исправить то, что пошло не так.

P.S. На всякий случай посылаю тебе пробку от сливочного пива, настоянную на лунном свете. Носи её на шее – это не остановит память-поедающих существ, но хотя бы заставит их показывать более приятные альтернативные реальности.

С любовью,

Луна

P.P.S. И да, тот напев, который ты слышала на пляже – это действительно была считалочка Распределяющей Шляпы. Только не та, которую она пела в нашей реальности."

Гермиона перечитала письмо дважды, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Луна всегда видела то, что другие предпочитали не замечать. И если она говорит о "память-поедающих существах"...

Взгляд упал на осколок зеркала, всё ещё завернутый в шарф. В предрассветных сумерках он словно пульсировал тусклым серебристым светом – точно таким же, как глаза совы, все еще сидевшей на спинке стула.

"Они питаются сожалениями," – прошептала Гермиона. – "Конечно. Поэтому они пришли сначала ко мне – у кого ещё столько сожалений о содеянном?"

Она достала пергамент, собираясь ответить, но вдруг заметила, что на обратной стороне письма Луны проступают новые строки – написанные другим почерком, более острым и резким:

"Не пиши ответ. Они следят за совами. Встретимся там, где память течёт иначе.

- Л.Л.”

Гермиона отложила письмо и посмотрела на сову – та всё ещё сидела на спинке стула, склонив голову набок. В утреннем свете её перья отливали странным серебристым блеском, который казался... неправильным.

"Ты ведь настоящая сова?" – прошептала Гермиона, медленно протягивая руку.

Птица моргнула, и на долю секунды её глаза стали полностью белыми – как у того существа, что говорило голосом матери. Гермиона отдернула руку, но было поздно: сова расправила крылья, и в то же мгновение по комнате прошла волна серебристого тумана.

В тумане начали проступать образы – нечеткие, размытые, как отражение в мутном зеркале. Гермиона увидела себя, но другую – в мантии с синим воротником Когтеврана. Рядом стояла Луна, тоже в синем, они о чём-то оживленно беседовали в библиотеке...

"Нет," – Гермиона зажмурилась, вспоминая слова Луны. – "Это не воспоминания. Это сожаления. То, что могло бы быть..."

Когда она открыла глаза, сова исчезла. На спинке стула лежала только маленькая серебристая пушинка – последнее доказательство того, что всё это не было сном.

Снизу послышались голоса – Андромеда, должно быть, уже проснулась и готовила завтрак. Гермиона поспешно спрятала письмо Луны в карман, но пробку от сливочного пива всё же повесила на шею. В конце концов, Луна редко ошибалась в таких вещах, даже если её методы казались... эксцентричными.

"Последний раз видения были такими яркими во время битвы за Хогвартс," – донесся снизу голос Андромеды. – "Когда барьеры между мирами истончаются от количества тёмной магии..."

Гермиона замерла на верхней ступеньке лестницы. С кем говорит Андромеда?

"Это другое, Андромеда," – второй голос был мужским, смутно знакомым. – "Тогда это была просто разрушительная сила. А сейчас... сейчас что-то пробуждает саму ткань реальности. Словно кто-то намеренно расшатывает границы между тем, что есть, и тем, что могло бы быть."

Гермиона осторожно спустилась на несколько ступенек, стараясь разглядеть говорящих. Андромеда стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а напротив неё, в старом кресле...

"Мистер Олливандер?" – выдохнула Гермиона, узнав седую фигуру.

Старый мастер палочек обернулся, и его серебристые глаза, казалось, смотрели сквозь неё.

"А, мисс Грейнджер," – он слабо улыбнулся. – "Как ваша палочка? Не замечали в последнее время... странностей?"

Гермиона машинально коснулась палочки в кармане и вздрогнула – та была ледяной на ощупь, как осколок зеркала.

"Они все такие сейчас," – кивнул Олливандер, словно читая её мысли. – "Каждая палочка, которую я создал... они реагируют на изменения. Особенно те, что пережили войну. Словно помнят то, что могло бы случиться с их хозяевами.”

"Что вы имеете в виду?" – Гермиона спустилась в кухню, невольно отмечая, как утренний свет странно преломляется в окнах, создавая причудливые тени.

"Палочки – удивительные создания," – Олливандер говорил тихо, почти шёпотом. – "Они не просто проводники магии. Они... запоминают. Каждое заклинание, каждый выбор, каждую возможность."

Он достал из потрепанного чемоданчика у своих ног коробочку, очень похожую на те, в которых продавал палочки. Но когда открыл её, внутри лежала только горсть щепок, мерцающих тем же серебристым светом, что и пушинка наверху.

"Это всё, что осталось от палочки Фреда Уизли," – произнес Олливандер. – "После его... после битвы она рассыпалась в пыль. Но взгляните внимательнее."

Гермиона наклонилась над коробкой. В переплетении серебристых искр она могла различить смутные образы – Фред, живой и смеющийся, открывает новый магазин приколов, изобретает новые шутки, стареет рядом с Джорджем...

"Прекратите," – резко сказала Андромеда, захлопывая крышку коробки. – "Хватит. Гермионе и без того есть о чём беспокоиться.”

"Из-за палочек?" – Гермиона снова коснулась своей, всё ещё ледяной на ощупь.

"Из-за того, что они показывают нам," – поправил её Олливандер. – "Каждая палочка реагирует по-своему. У Невилла, например, его палочка теперь заставляет растения расти быстрее в местах, где погибли его друзья. У Луны – создает странные световые узоры, когда она проходит мимо зеркал. А ваша..." – он внимательно посмотрел на Гермиону, – "ваша каким-то образом взаимодействует с памятью. Весьма необычно."

"И поэтому вы путешествуете? Изучаете эти изменения?"

"Да," – Олливандер медленно поднялся из кресла. – "Я должен понять, что происходит. Особенно с теми палочками, что пережили самые тёмные заклинания во время войны. Бузинная палочка, например..." – он замолчал, словно сказал больше, чем собирался.

"Вы собираетесь искать Гарри?" – насторожилась Гермиона.

"Возможно," – уклончиво ответил старый мастер. – "Как и многих других. В конце концов, лучший способ понять болезнь – изучить её симптомы, не так ли?"

"А что насчет других?" – спросила Гермиона, чувствуя, как внутри растет беспокойство. – "Рона? Драко?"

"Мистер Уизли..." – Олливандер достал из кармана маленький блокнот, перелистал несколько страниц. – "Его новая палочка... интересный случай. Когда он проходит мимо пустых комнат, они наполняются звуками – смехом, разговорами. Голосами тех, кто мог бы там быть. А мистер Малфой..." – он снова замолчал, делая какие-то пометки в блокноте.

"Что с Малфоем?"

"Его палочка... она как будто пытается исцелять. Каждое заклинание, даже самое простое, несет в себе целительную силу. Весьма неожиданно для наследника такой семьи, не находите?"

"Исцелять что?" – Гермиона подалась вперед. – "Или... кого?"

"Вот это, мисс Грейнджер," – Олливандер захлопнул блокнот, – "и предстоит выяснить. Как и многое другое.”

"Какие-то из этих изменений... опасны?" – спросила Гермиона, глядя, как Андромеда начинает расставлять чашки для чая. В утреннем свете её движения казались слишком четкими, словно кто-то нарисовал их поверх реальности.

"Опасны? Нет, вряд ли," – Олливандер покачал головой. – "Скорее... показательны."

Последнее слово он произнес с особым значением, глядя прямо на Гермиону.

"Вы знаете про моих родителей." Это не был вопрос.

"Минерва рассказала. Она беспокоится. То, что произошло вчера..."

"Вчера?" – Гермиона вздрогнула. – "Но как вы..."

"Новости распространяются быстро, особенно среди тех, кто следит за... подобными явлениями," – Олливандер бережно уложил свой блокнот в карман. – "Кстати, о явлениях. Мне пора – нужно навестить еще нескольких человек. Говорят, палочка мисс Лавгуд начала создавать довольно причудливые эффекты..."

Он поднялся, и в этот момент Гермиона заметила, что его тень на стене была какой-то... неправильной. Словно принадлежала человеку, совершающему совсем другие движения.

Андромеда проводила Олливандера до двери, что-то тихо обсуждая с ним. Гермиона осталась на кухне, рассеянно помешивая давно остывший чай. Письмо Луны жгло карман, а пробка на шее казалась неожиданно тяжелой.

"Ты в порядке?" – Андромеда вернулась, села напротив. В её глазах читалось беспокойство.

"Не уверена," – честно ответила Гермиона. – "Всё это... письмо Луны, палочки, эти существа... А теперь ещё и Олливандер собирается искать Гарри..."

"Который не хочет быть найденным," – мягко закончила Андромеда. – "Знаешь, иногда лучшее, что мы можем сделать для тех, кого любим – это дать им время справиться со своими призраками самостоятельно."

"Но что, если призраки настоящие?" – Гермиона подняла взгляд. – "Что, если всё это время мы боролись не с последствиями войны, а с чем-то... другим?"

Наверху раздался детский плач – проснулся Тедди. Андромеда встала, но прежде чем уйти, положила руку на плечо Гермионы:

"Не все вопросы требуют немедленных ответов, дорогая. Иногда нужно просто... дать им время проявиться.”

Гермиона смотрела в окно, где солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая сад ярким светом. Всё выглядело таким... обычным. Цветы в саду, живая изгородь, качели, на которых иногда играл Тедди. И всё же что-то было не так. Может быть, дело было в том, как падали тени – слишком резкие, слишком темные для такого ясного утра. Или в том, как шевелились листья – будто против ветра.

Она достала письмо Луны, перечитала последние строки: "Встретимся там, где память течёт иначе". Что это могло значить? У Луны была привычка говорить загадками, но обычно в них скрывался вполне конкретный смысл.

"Память течёт иначе..." – пробормотала Гермиона. – "Течёт... как вода?"

Она резко выпрямилась, осененная внезапной догадкой. Омут памяти. Конечно. В Хогвартсе есть омут памяти – тот самый, которым пользовался Дамблдор. Место, где воспоминания действительно текут иначе.

Наверху послышался смех Тедди – видимо, Андромеда уже успокоила его. Гермиона знала, что скоро нужно будет собираться в путь, но что-то удерживало её на месте. Может быть, это была тревога о родителях, оставленных в Австралии. Или беспокойство о Гарри. Или...

Её размышления прервал странный звук – будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Гермиона обернулась к окну и на мгновение перестала дышать.

По стеклу, изнутри, расползалась паутина трещин, складываясь в слова. Почерк был знакомым – острым, летящим. Тем самым, которым была написана записка на обороте письма Луны.

"Не все пути ведут в Хогвартс. Некоторые начинаются там."

Гермиона протянула руку к стеклу, но не успела коснуться – надпись исчезла так же внезапно, как появилась. Только лёгкий серебристый след остался на поверхности, как иней морозным утром.

"Значит, не просто омут памяти," – прошептала она. – "Что-то еще..."

Сверху донёсся голос Андромеды, напевающей Тедди колыбельную. Простая, домашняя сцена, которая почему-то заставила Гермиону почувствовать острый укол тоски. Сколько таких моментов она отняла у своих родителей? Сколько колыбельных было стерто из памяти?

Пробка от сливочного пива на шее вдруг стала теплой. Гермиона посмотрела на неё и заметила, что внутри словно клубится серебристый туман – совсем как тот, что описывала Луна в своём письме.

В этот момент в кухню спустилась Андромеда с Тедди на руках. Волосы мальчика сменили цвет с бирюзового на серебристый – точно такой же, как туман в пробке.

"Думаю," – сказала Андромеда, глядя на Гермиону внимательно, – "тебе пора собираться в путь.”

"Да," – Гермиона поднялась, чувствуя странную решимость. – "Но сначала... сначала я должна написать письмо."

"Гарри?" – спросила Андромеда, но Гермиона покачала головой.

"Нет. Родителям."

На кухонном столе нашлись пергамент и перо. Гермиона на мгновение замерла, глядя на чистый лист, потом начала писать:

"Дорогая мама,

Я знаю, что когда ты очнёшься, у тебя будет много вопросов. И еще больше – причин злиться на меня. Я не прошу прощения – не сейчас, когда мы обе знаем, что некоторые вещи простить невозможно. Я просто хочу, чтобы ты знала: всё то, что ты видела – те другие жизни, те возможности... они настоящие. И может быть, именно поэтому они так больно ранят.

Я отправляюсь искать ответы. И может быть, когда я их найду, мы сможем поговорить – не как незнакомцы, притворяющиеся семьей, а как люди, которые потеряли друг друга и пытаются найти путь обратно.

С любовью,

Гермиона"

Тедди, наблюдавший за ней с рук Андромеды, вдруг потянулся к письму. Его маленькие пальчики оставили на пергаменте след – серебристый отпечаток, похожий на крошечную звезду.

Гермиона завороженно смотрела на серебристый отпечаток. Маленькие пальчики Тедди оставили на пергаменте след, похожий на крошечное созвездие – пять точек, соединенных тончайшими линиями. Что-то знакомое было в этом узоре...

"Можно?" – она потянулась к ребенку, и Андромеда передала ей Тедди. Его волосы всё ещё оставались серебристыми, почти такими же, как туман в пробке на шее Гермионы.

Тедди немедленно потянулся к осколку зеркала, все еще лежащему на столе в шарфе. Гермиона инстинктивно отпрянула:

"Нет, милый, это опасно..."

Но было что-то в его взгляде – какое-то древнее знание, которое иногда проскальзывает в глазах маленьких детей. Он снова потянулся к осколку, и на этот раз Гермиона позволила ему коснуться края шарфа.

В тот же момент серебристый след на письме вспыхнул, и в воздухе появилось отражение – не тех пугающих альтернативных реальностей, а что-то другое. Пять точек в пространстве, парящих как светлячки: Выручай-комната, Башня Астрономии, Большой Зал, берег озера и...

"Дом Луны," – выдохнула Гермиона, узнавая последнюю точку. – "Конечно. 'Там, где память течёт иначе' – это не про Омут Памяти. Это про все места, где барьер между реальностями тоньше всего."

Тедди радостно захихикал, и его волосы начали переливаться всеми оттенками серебряного. В его смехе Гермионе послышалось эхо другого смеха – звонкого, мелодичного, такого знакомого...

"Луна," – Гермиона резко повернулась к Андромеде. – "Мне нужно к Луне. Прямо сейчас."

"Но..." – Андромеда, казалось, хотела возразить, но что-то в выражении лица Гермионы остановило её. – "Ты ведь вернёшься?"

"Как только узнаю то, что должна," – Гермиона уже сворачивала письмо. – "Присмотрите за осколком? Мне кажется... мне кажется, с Тедди он безопаснее, чем со мной."

Она поцеловала мальчика в макушку, и на мгновение его волосы стали каштановыми – точь-в-точь как у неё. Андромеда молча кивнула, принимая решение Гермионы.

"Береги себя," – только и сказала она. – "И помни – не все воспоминания нужно воскрешать."

Гермиона застыла у двери, обернувшись в последний раз. Тедди сидел на руках у Андромеды, его волосы медленно возвращались к обычному бирюзовому оттенку. Но след на письме всё ещё светился, указывая путь.

Путь к правде. Или к ещё одной её версии.

Джинни наблюдала, как Гарри запечатывает письмо. Его руки дрожали – едва заметно, но она научилась замечать такие детали. Как и тени под глазами, которые становились темнее с каждым днем. Как и то, что его палочка теперь всегда была наготове, даже здесь, в безопасности дома на площади Гриммо.

"Ты правда думаешь, что она послушает?" – спросила Джинни, хотя уже знала ответ. Гермиона никогда не оставалась в стороне, особенно когда дело касалось их с Гарри.

"Нет," – Гарри смотрел, как сова исчезает в сумеречном небе. – "Но я должен был попытаться."

Он всё ещё не рассказывал ей, что именно произошло в том коридоре Хогвартса. Ни ей, ни кому-либо другому. Только Рон знал – он был там, и с тех пор тоже изменился. Перестал шутить. Перестал говорить о возвращении в школу. Перестал быть... Роном.

"Тебе приснился кошмар прошлой ночью," – это не был вопрос. Она слышала его крики, слышала, как он звал их всех – Сириуса, Ремуса, Фреда...

Гарри вздрогнул, словно от удара. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим – то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда он... видел их.

"Они были там, Джин," – прошептал он, всё ещё глядя в окно, но явно видя что-то другое. – "Прямо за той дверью. Я слышал их голоса. Слышал, как Сириус смеётся. Как мама... как она поёт колыбельную."

"Гарри..." – Джинни шагнула к нему, но он отстранился.

"Я знаю, что ты хочешь сказать. Что это был не по-настоящему. Что это какая-то магия замка, какой-то трюк. Но что, если..." – его голос сорвался, – "что, если это шанс? Что, если там, за той дверью, существует мир, где они все живы?"

"А что, если за ней – ловушка?" – Джинни старалась говорить мягко, хотя внутри всё сжималось от страха. – "Что, если это как Арка? Как зеркало Еиналеж? Еще одно искушение, которое может..."

Она не договорила. Не смогла произнести "убить тебя", хотя именно это и имела в виду.

"Рон видел его," – вдруг сказал Гарри. – "Фреда. Не призрака – настоящего Фреда. Там он успел отойти от стены. Там..."

"Прекрати!" – Джинни не выдержала. – "Прекрати говорить об этом как о чём-то реальном! Это морок, Гарри. Тёмная магия. Она питается нашим горем, нашей болью..."

"Как ты можешь быть так уверена?" – он наконец повернулся к ней, и в его глазах была та самая одержимость, которой она боялась больше всего. – "Ты же сама рассказывала о странностях в замке. О портретах, которые ведут себя иначе. О комнатах, которые появляются и исчезают. Что, если это не искажение реальности, а... корректировка? Что, если война сломала что-то, и теперь оно пытается... исцелиться?"

Джинни смотрела на человека, которого любила, и видела, как он ускользает. Не физически – пока что – но его разум, его душа уже были где-то там, за той таинственной дверью в коридоре Хогвартса.

"А как же мы?" – тихо спросила она. – "Как же те, кто остался здесь? Те, кто любит тебя здесь?"

Гарри моргнул, словно только сейчас по-настоящему увидел её. На мгновение в его взгляде мелькнуло прежнее тепло, прежняя нежность. Но потом...

Потом раздался хлопок аппарации, и в комнате появился Рон. Его лицо было белым как мел.

"Они снова там," – выдохнул он, не здороваясь. – "Я слышал их. В магазине. Прямо за стеной, в той комнате, которой никогда не существовало. Фред показывал новые фокусы. И Джордж... Джордж смеялся, Гарри. По-настоящему смеялся."

Гарри вскочил, его палочка уже была в руке. "Магазин всё ещё открыт?"

"Джордж закрыл его на обед. У нас есть час."

"Нет!" – Джинни встала между ними. – "Вы не пойдёте туда. Только не снова. Это уничтожит вас!"

"Это уже уничтожает нас," – тихо сказал Гарри. – "Каждый день, каждую минуту, когда мы знаем, что они там, совсем рядом, а мы не можем... не можем даже попытаться..."

"Это не они!" – Джинни чувствовала, как по щекам текут слёзы. – "Это морок! Ловушка! Как вы не понимаете?"

"Прости, Джин," – Гарри шагнул к ней, и на мгновение ей показалось, что он сейчас обнимет её. Вместо этого он коснулся палочкой её виска. – "Петрификус Тоталус."

Она не успела среагировать. Тело окаменело, и Джинни могла только беспомощно смотреть, как два самых близких ей человека готовятся отправиться... куда? В какую реальность? В какую ловушку?

"Мы должны хотя бы попытаться," – Гарри бережно опустил её в кресло. – "Должны узнать правду. Найти способ... всё исправить."

"Заклятие спадет через час," – добавил Рон, не глядя на сестру. – "Прости, Джинни. Но мы должны."

Последнее, что она увидела перед их исчезновением – глаза Гарри, полные той же решимости, с которой он когда-то шёл в Запретный лес навстречу смерти. Только теперь в них была ещё и надежда. Страшная, опасная надежда.

Они исчезли, оставив её в пустом доме, наедине с тишиной и собственными слезами, беззвучно катящимися по неподвижному лицу.

Час спустя, когда заклятие спало, Джинни бросилась к камину, чтобы связаться с магазином. Но Джордж сказал, что никто не приходил. Никто не пытался войти в несуществующую комнату. Никто...

Их палочки нашли на следующий день – у той самой стены в магазине приколов, за которой Рон слышал смех брата. Две палочки, аккуратно сложенные крест-накрест, словно в насмешку над всеми их потерями.

А на стене над ними кто-то написал – или поцарапал – одно слово:

"Исправлено.”

Джордж смотрел на стену, где нашли палочки, уже третий час. Билл стоял рядом, водя над надписью какими-то древними египетскими артефактами – наверное, что-то из его работы в Гринготтс.

"Ничего," – наконец сказал старший брат, опуская странный медный диск с вращающимися кольцами. – "Никаких следов тёмной магии. Никаких проклятий. Ничего, что могло бы... забрать их."

"А что если..." – Джордж запнулся, впервые за долгое время чувствуя, как сложно говорить без эха – без того, кто всегда заканчивал его фразы. – "Что если они не исчезли? Что если они просто... прошли?"

"Прошли? Куда?"

"Туда, где всё по-другому. Где..." – он снова замолчал, но Билл уже понял.

"Где Фред жив?"

Джордж кивнул, не в силах произнести это вслух. Как объяснить, что он тоже слышал их – голоса из-за стены? Что видел, как двери магазина открываются сами по себе, впуская посетителей, которых нет? Что портреты на стенах иногда показывают не то, что должны – словно окна в другую версию реальности?

"Знаешь," – Билл присел на прилавок, и в полумраке закрытого магазина его шрамы казались глубже, – "в Гринготтс тоже происходит что-то странное. Защитные чары... они как будто помнят то, чего никогда не было."

"Что ты имеешь в виду?"

"Например, позавчера сработала тревога в хранилище Поттеров. Том самом, что принадлежало Джеймсу и Лили. Гоблины говорят, защита среагировала на попытку входа с правильным ключом. Только вот..."

"Только вот ключ должен был быть у Гарри," – закончил Джордж. – "А Гарри в тот момент..."

"Был здесь, с Роном," – кивнул Билл. – "Но это не самое странное. Когда мы проверили записи, оказалось, что в тот момент в хранилище пытались войти... Джеймс и Лили Поттер."

Джордж резко обернулся к брату: "Что?"

"Магическая подпись. Она была их – абсолютно точно их. Как будто... как будто где-то они всё ещё живы. И пытаются получить доступ к тому, что принадлежит им по праву."

В магазине повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем часов – тех самых, что когда-то они с Фредом зачаровали показывать "время для шуток". Сейчас все стрелки застыли на "никогда".

"Они там, да?" – тихо спросил Джордж. – "В той... другой версии. Все они – мама и папа Гарри, Сириус, Ремус... Фред."

"Джордж..."

"Нет, послушай. Я видел это – в зеркалах, в отражениях в витринах. Видел, как мы с ним придумываем новые товары. Как смеёмся над удачными шутками. Как..." – его голос сорвался, – "как живём ту жизнь, которая должна была быть нашей."

Билл молчал. Что он мог сказать? Что сам видел странные вещи в древних хранилищах банка? Что защитные заклинания реагируют на призраков прошлого – или будущего, которого никогда не было? Что иногда, работая с особенно старыми проклятиями, он чувствует... искажения. Словно сама ткань реальности истончилась, и сквозь неё просвечивают другие варианты событий.

"Гарри и Рон," – наконец произнёс он. – "Они нашли способ пройти туда? В ту... другую версию?"

"Думаю, да," – Джордж подошёл к стене, провёл рукой по надписи. Буквы словно пульсировали под его пальцами. – "И знаешь что? Я их понимаю. Потому что если бы у меня был шанс... хоть один шанс увидеть его снова..."

"Ты бы тоже шагнул за ту дверь?"

"Да. Не задумываясь."

Билл встал, подошёл к брату. В свете закатного солнца, пробивающегося сквозь витрины, они отбрасывали странные тени – словно их было не двое, а больше. Словно рядом стояли все те версии их самих, которые могли бы существовать.

"Джордж," – Билл положил руку на плечо брата. – "Помнишь, что мама всегда говорила о тёмной магии? О том, почему она так опасна?"

"Потому что предлагает то, чего мы хотим больше всего," – машинально ответил Джордж.

"Нет. Потому что заставляет нас забыть о цене."

В этот момент колокольчик над дверью магазина звякнул, хотя дверь была заперта. Оба брата резко обернулись – и застыли.

В дверном проёме стоял Фред. Не призрак – настоящий Фред, живой, улыбающийся, с новой коробкой товаров в руках. Он смотрел прямо на них и улыбался той самой улыбкой – немного озорной, немного лукавой.

"Ну что, братья, поможете с новой партией?"

Джордж сделал шаг вперёд, но Билл схватил его за руку.

"Это не он," – прошептал старший брат. – "Это морок. Искушение. Не..."

Но Джордж уже не слушал. Потому что Фред – или то, что выглядело как Фред – начал меняться. Его фигура становилась прозрачной, сквозь неё проступали очертания других людей. Джеймс и Лили Поттер, молодые и счастливые. Сириус, без той тени Азкабана в глазах. Ремус и Тонкс, держащие на руках маленького Тедди...

"Идем," – сказал Фред, протягивая руку. – "Здесь все живы. Здесь всё... исправлено."

"Джордж, нет!" – крик Билла словно донёсся издалека.

Но было поздно. Джордж уже сделал шаг вперед, к брату, к той версии реальности, где не было пустоты в его душе, где не было незаконченных фраз и остановившихся часов...

"Петрификус Тоталус!" – голос Билла прорезал воздух вместе с заклинанием.

Джордж упал, окаменев. А видение... видение растаяло, оставив после себя только запах пороха от фейерверков – любимой шутки близнецов – и эхо смеха, который теперь существовал только в воспоминаниях.

"Прости, брат," – Билл опустился на колени рядом с окаменевшим Джорджем. – "Но я не могу потерять ещё одного. Только не так. Только не из-за этого..."

Он поднял палочку, чтобы снять заклятие, но вдруг заметил, что надпись на стене изменилась. Теперь под словом "Исправлено" появились новые буквы:

"Скоро все смогут быть вместе."

Билл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потому что буквы были написаны почерком Фреда.

Билл как раз собирался снять заклятие с Джорджа, когда колокольчик над дверью снова звякнул. На этот раз в магазин вошёл вполне реальный посетитель – Олливандер, сгорбленный под тяжестью потертого кожаного чемодана.

"Я так и знал, что найду вас здесь," – старый мастер палочек говорил тихо, но его голос словно заполнил всё пространство. – "Они всегда зовут тех, кто готов слушать."

Он подошёл к стене, даже не взглянув на окаменевшего Джорджа, и достал из чемодана знакомую коробочку – точно такую же, какую показывал Гермионе этим утром.

"Вы знали?" – Билл наконец снял заклятие с брата. – "Знали, что это случится?"

"Знал ли я, что палочки мистера Поттера и мистера Уизли окажутся здесь? Да." Олливандер провёл рукой по надписи на стене. "Это было... неизбежно. Как и то, что произошло только что."

Джордж медленно поднялся, потирая затекшие мышцы. "Вы видели его? Фреда?"

"Я вижу многое, мистер Уизли. Слишком многое." Олливандер открыл коробочку – внутри лежали щепки, мерцающие тем же серебристым светом, что и надпись на стене. "Палочка вашего брата... она была особенной. Как и все палочки близнецов. Они существуют одновременно в двух состояниях – вместе и порознь. И когда одна половина исчезает..."

"Другая ищет способ воссоединиться," – закончил Джордж. – "Поэтому я вижу его? Поэтому слышу?"

"Не только поэтому." Олливандер достал из чемодана еще один предмет – что-то похожее на компас, только вместо стрелки в нем крутился маленький волчок из того же серебристого дерева, что и щепки. "Реальность... она как ткань. Обычно прочная, но иногда – в местах особенно сильных эмоций, особенно глубоких потерь – она истончается. И тогда..."

"Тогда что?" – Билл шагнул ближе, завороженно глядя на вращающийся волчок.

"Что происходит с Гарри и Роном?" – резко перебил Джордж. – "Куда они делись?"

Олливандер медленно опустил компас. В полумраке магазина его глаза казались такими же серебристыми, как щепки в коробочке.

"Они сделали выбор. Тот же выбор, который предлагали вам несколько минут назад. Только они..." – он замолчал, глядя на надпись.

"Только они что?"

"Только они нашли дверь. Настоящую дверь. Не просто видение, не просто эхо возможного, а..." – он снова замолчал, но теперь в его молчании было что-то тревожное.

"А что?" – Билл подался вперёд. – "Что случилось, когда они прошли через неё?"

"Не знаю" – Олливандер захлопнул коробочку со щепками. – "Знаю только то, что скоро подобные двери начнут появляться повсюду. В местах самых сильных потерь, самого глубокого горя. И каждый..." – он поднял взгляд на братьев, – "каждый получит шанс выбрать."

"Но это же..." – Билл покачал головой, – "это же невозможно. Это нарушает все законы магии."

"Законы магии?" – Олливандер невесело усмехнулся. – "А разве не нарушила их смерть Фреда Уизли? Разве не нарушило их воскрешение Гарри Поттера? Разве не нарушает их каждый день тот факт, что некоторые живы, а другие мертвы, вопреки всем предначертаниям судьбы?"

В магазине повисла тяжёлая тишина. Только волчок в компасе продолжал вращаться, создавая едва слышное жужжание.

"Что нам делать?" – наконец спросил Билл. – "Как это остановить?"

"Остановить?" – Олливандер покачал головой. – "Боюсь, уже поздно. Процесс начался."

Снаружи начало темнеть, и витрины магазина приколов отражали их силуэты, искажая и умножая их. Словно показывая все те версии их самих, которые существовали в других реальностях. Словно намекая, что скоро придётся выбирать – какая версия станет единственной.

"Чай?" – неожиданно предложил Билл, доставая палочку. В воздухе материализовались три чашки, источающие тонкий аромат бергамота. "Мне кажется, нам всем не помешает немного... нормальности."

Олливандер принял чашку с легким поклоном. Его руки, заметил Джордж, слегка дрожали – совсем как тогда, после плена в поместье Малфоев.

"Знаете," – старый мастер грел ладони о фарфор, – "когда я только начинал делать палочки, мой отец рассказал мне удивительную историю. О том, как после особенно сильных магических потрясений палочки иногда... помнят. Не только заклинания, которые через них проходили, но и те, которые могли бы пройти."

"Как это?" – Джордж опустился на ступеньки, ведущие на второй этаж магазина. Здесь, в полутьме, можно было почти представить, что Фред сейчас спустится сверху, перепрыгивая через две ступеньки, как всегда делал.

"Например, палочка Фреда," – Олливандер осторожно открыл коробочку со щепками. – "Она помнит не только те шутки, которые вы создали вместе, но и те, которые могли бы создать. Те, которые только планировали."

"Тринадцать с половиной дюймов, ива, сердечная жила дракона," – прошептал Джордж. – "Особенно хороша для трансфигурации и чар веселья."

"Как долго?" – спросил Билл, глядя на брата. – "Сколько у нас времени, прежде чем..."

"Прежде чем кто-нибудь ещё пройдёт через дверь?" - Олливандер вздохнул. "Трудно сказать. Подобные изменения... они не подчиняются обычным законам времени. Но думаю, у нас еще есть время, прежде чем всё станет действительно... сложным."

Билл поставил свою чашку. Чай в ней давно остыл.

"Что нам делать с магазином?" – спросил он практическим тоном старшего брата. – "Здесь теперь небезопасно."

Джордж встал, подошел к полке с любимыми изобретениями – Удлинители ушей, Мгновенная тьма перуанская, Грёзы наяву... Каждая вещь хранила отпечаток их общего с Фредом веселья, их радости от удачной шутки.

"Я остаюсь," – сказал он твёрдо. – "Буду присматривать за магазином. И за... дверью."

"Джордж..." – начал было Билл.

"Нет, послушай. Я не собираюсь... делать глупостей. Но кто-то должен быть здесь. Кто-то, кто поймёт, если начнёт происходить что-то... необычное."

"Более необычное, чем обычно?" – слабо улыбнулся Билл, и на мгновение его шрамы стали менее заметны.

"Именно." Джордж повернулся к Оливандеру. "Вы ведь придете снова? Если заметите что-нибудь важное?"

Старый мастер палочек кивнул, бережно убирая свои инструменты обратно в чемодан.

"Конечно. И ещё..." – он достал из кармана маленький серебряный колокольчик. – "Повесьте это над дверью вместо вашего обычного. Он зазвонит... особым образом, если кто-то попытается пройти. В любую сторону."

Джордж взял колокольчик. Он был неожиданно тёплым на ощупь, словно хранил в себе частичку живого огня.

"Спасибо," – сказал он. – "За всё это. За объяснения."

"Не за что, мистер Уизли." Олливандер направился к выходу, но у двери обернулся. "И помните – иногда самые важные двери открываются не в другие миры, а в наши собственные сердца."

После его ухода братья молча смотрели на стену с надписью. В сгущающихся сумерках буквы, казалось, светились изнутри – уже не так ярко, как раньше, но всё ещё заметно.

"Останешься?" – спросил Джордж.

"На ночь – да," – кивнул Билл. – "Флёр поймёт. Она... она тоже иногда видит странные вещи. Говорит, это из-за её вейловской крови."

Джордж начал расставлять защитные чары на ночь – привычный ритуал, который они с Фредом когда-то придумали вместе. Некоторые заклинания были стандартными, другие – их собственного изобретения. Маленькие сюрпризы для незваных гостей.

"Знаешь," – сказал он, заканчивая с последним заклинанием, – "я тут подумал. Может быть, дело не в том, чтобы выбрать правильную версию реальности."

"А в чём?"

"В том, чтобы научиться жить с той, которая у нас есть. Со всеми её... трещинами."

Билл молча обнял брата. Над их головами новый колокольчик тихо звякнул – первый раз за вечер. Но это был просто ветер, пробравшийся сквозь щель под дверью.

Пока что просто ветер.

Дом Луны выглядел в точности так, как его помнила Гермиона – похожая на шахматную ладью башня, увитая какими-то странными растениями, чьи цветы, казалось, меняли цвет в зависимости от того, как на них падал свет. Только теперь к привычным защитным чарам добавилось что-то новое – едва заметное серебристое мерцание, похожее на то, что исходило от пробки на шее Гермионы.

"Направлятор нарглов," – раздался мечтательный голос откуда-то сверху. – "Папа установил на прошлой неделе."

Гермиона подняла голову. Луна сидела на подоконнике верхнего этажа, свесив босые ноги наружу. На ней было платье, расшитое крошечными зеркальцами, которые отбрасывали радужные блики на стены дома. В руках она держала что-то похожее на венок из сухих цветов.

"Я получила твое письмо," – сказала Гермиона.

"О, я знаю." Луна улыбнулась. "Пробка тебе сказала."

"Что?"

"Пробка. Она светится, когда ты рядом с правильными ответами. Очень полезная вещь – как компас, только показывает не на север, а на правду. Или на то, что могло бы быть правдой. В последнее время сложно различить."

Она спрыгнула с подоконника, но вместо того чтобы упасть, медленно спланировала вниз, словно лист на ветру. Венок в её руках оказался сплетён не из цветов, а из каких-то странных серебристых нитей, похожих на застывшие воспоминания из Омута Памяти.

"Ты ведь тоже их видишь?" – спросила Луна, внимательно глядя на Гермиону своими огромными глазами. – "Трещины. Они становятся всё шире, особенно в тех местах, где кто-то очень сильно хочет, чтобы всё было иначе."

Пробка на шее Гермионы вдруг стала теплой.

"Поэтому ты написала про пять точек?" – Гермиона машинально коснулась пробки. – "Места, где... где память течёт иначе?"

"О нет," – Луна покачала головой, и зеркальца на её платье зазвенели, создавая странную мелодию. – "Я ничего не писала про точки. Это ты сама поняла. Или поймёшь. Или уже поняла в другой версии." Она склонила голову набок. "Время такое странное в последние дни, правда? Иногда я помню вещи, которые ещё не случились. Или случились, но не здесь."

Гермиона почувствовала, как начинает болеть голова. Разговоры с Луной всегда были... непростыми, но сейчас всё казалось особенно запутанным.

"Луна, пожалуйста," – она сделала глубокий вдох. – "Что происходит? Что это за существа, о которых ты писала? Те, что питаются сожалениями?"

"А, память-поедающие мозгошмыги." Луна надела венок из серебристых нитей себе на голову. "Вообще-то, это не совсем правильное название. Они не едят память – они... как бы это сказать... создают из нее новые узоры. Как паук плетёт паутину, только из возможностей, а не из шёлка."

Она повернулась к двери, и Гермиона вдруг заметила, что на каждом зеркальце её платья отражается что-то другое: снег посреди лета, цветущие розы в декабре, люди, которых она знала, но немного иначе – словно в каком-то другом варианте их жизней.

"Пойдём," – сказала Луна, хватая Гермиону за руку. – "Нужно успеть до того, как солнце сядет. Мозгошмыги особенно любят закаты – говорят, на фоне оранжевого неба лучше видно трещины мира. Хотя лично я думаю, что они просто романтичные."

Не успела Гермиона возразить, как Луна потащила её в дом. Внутри всё изменилось до неузнаваемости – потолок был увешан крошечными зеркальцами, похожими на те, что украшали платье Луны, только эти постоянно вращались, создавая калейдоскоп отражений. В углу стояла странная конструкция, напоминающая гибрид печатного станка "Придиры" и маггловской стиральной машины.

"Это Детектор Дежавю," – пояснила Луна, заметив взгляд Гермионы. – "Папа собрал его на прошлой неделе. Или на следующей. В общем, когда-то точно собрал. Он фиксирует моменты, которые происходят дважды. Или ни разу. Или могли бы произойти, но передумали."

"Луна, это же невозможно..."

"О, так ты тоже заметила?" – Луна просияла. – "Именно поэтому он так хорошо работает! Видишь ли, невозможные вещи – самые надёжные. Они никогда не подводят в своей невозможности."

Пробка на шее Гермионы внезапно нагрелась, а один из индикаторов на Детекторе Дежавю издал звук, подозрительно похожий на икоту.

"Ой, смотри – ты ему понравилась!" – Луна радостно захлопала в ладоши. – "Он так реагирует только на людей, которые случаются сразу в нескольких местах. Кстати, ты знала, что прямо сейчас параллельная ты пьёт чай с Макгонагалл? И ещё одна ты читает в библиотеке. А где-то есть ты, которая так и не получила письмо из Хогвартса... Хотя нет, эта версия сейчас занята – она выигрывает олимпиаду по физике."

"Луна," – Гермиона потерла виски, – "давай вернемся к письму. Ты говорила о существах, которые..."

"А, да!" – Луна хлопнула себя по лбу. – "Совсем забыла! Нам же нужно покормить Альтернативы!"

Она метнулась к буфету и достала оттуда банку, наполненную чем-то, что выглядело как помесь мыльных пузырей с серебристым дымом.

"Это их любимое лакомство – несбывшиеся мечты. Папа собирает их по утрам, они оседают на подоконниках как роса. Особенно много их стало появляться после... после всего." Она замолчала на секунду, и её вечно мечтательный взгляд на мгновение стал острым. "Знаешь, Гермиона, иногда я думаю – может быть, война оставила столько несбывшихся возможностей, что они просто не помещаются в нашем мире? Как пена из переполненной ванны – её можно вытирать сколько угодно, но она всё равно будет появляться, пока не выключишь воду."

Пробка на шее Гермионы стала почти обжигающей.

"Ой!" – Луна подскочила. – "Кажется, твоя пробка согласна. Хочешь посмотреть на Альтернативы? Они сейчас как раз должны вернуться с дневной охоты за сожалениями. Они их коллекционируют, представляешь? У каждой Альтернативы своя коллекция. Некоторые собирают упущенные возможности, другие – несказанные слова... А одна, представляешь, коллекционирует моменты, когда люди чуть не купили другую зубную щётку! Правда, странный выбор?”

"Можно взглянуть?" – Гермиона кивнула на банку с серебристой субстанцией. Луна просияла.

"О, конечно! Только осторожно – некоторые несбывшиеся возможности очень привязчивые. Вот на прошлой неделе одна такая прицепилась к папе, и он целый день не мог перестать изобретать разные версии своей жизни, где он стал игроком в квиддич. Представляешь его вратарём 'Паддлмир Юнайтед'? Хотя..." – она задумчиво наклонила голову, – "может, это были не возможности, а просто редиска, которую он съел на завтрак. Она была какая-то подозрительно мечтательная."

Гермиона осторожно заглянула в банку. Серебристая субстанция внутри действительно напоминала воспоминания для Омута Памяти, но двигалась как-то иначе – словно каждая нить пыталась свернуться в свой собственный узор, создавая и тут же разрушая крошечные миры.

"Вот эта особенно интересная," – Луна палочкой подцепила одну из нитей. – "Видишь, какая она яркая? Это чьё-то особенно сильное 'а что, если бы'. Наверное, из тех, что появились сразу после битвы. Они самые... шумные."

"Шумные?"

"Ну да. Они всё время пытаются рассказать, как могло бы быть. Знаешь, как Альтернатива Джорджа – та, что коллекционирует несказанные шутки. У неё самая громкая коллекция, потому что каждая шутка – это эхо смеха, который так и не прозвучал."

Пробка на шее Гермионы потеплела, и в тот же момент одна из нитей в банке дёрнулась, пытаясь принять форму... кого-то очень знакомого.

"О, смотри – это же ты!" – Луна радостно подпрыгнула. – "То есть, не совсем ты. Это ты-которая-могла-бы-быть, если бы выбрала Когтевран. Видишь, у неё даже галстук синий. А вон та," – она указала на другую нить, – "это ты, которая никогда не стирала память родителям. У неё очень простая коллекция – всего один экспонат. Просто момент, когда ты подняла палочку и... не сделала этого."

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. "Луна, я..."

"О, не переживай так," – Луна похлопала её по плечу. – "У всех нас есть такие моменты. Вот у меня, например, есть целая Альтернатива, которая коллекционирует все те разы, когда я могла сказать маме не ходить в лабораторию в тот день. Она собрала уже тридцать семь вариантов. Иногда я слышу, как она пересчитывает их по ночам – это помогает ей не чувствовать себя такой одинокой."

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением Детектора Дежавю и звоном крошечных зеркал на платье Луны.

"Знаешь, что я заметила?" – вдруг сказала Луна, начиная раскладывать на столе какие-то странные карты, больше похожие на детские рисунки. – "После войны у всех появились такие коллекции. У некоторых совсем маленькие – буквально один-два момента, которые могли бы всё изменить. А у других... У Гарри, например, целая армия Альтернатив. Они все собирают разные версии того дня в Годриковой Впадине. Представляешь, как это утомительно – столько раз переживать один и тот же Halloween?"

"Поэтому он не может вернуться в Хогвартс?" – тихо спросила Гермиона.

"О нет, это совсем другое. Видишь ли, некоторые Альтернативы... они становятся слишком настоящими. Особенно если много людей собирают похожие моменты. Это как... как когда все загадывают одно и то же желание на падающую звезду. Иногда звезда не выдерживает и падает не туда, куда должна была."

Она начала раскладывать на картах маленькие блестящие камешки, похожие на осколки зеркала.

"Вот почему я послала тебе пробку. Она умеет различать правильные падения звезд от неправильных. Папа говорит, это потому, что она впитала столько сливочного пива, что научилась плавать между реальностями. Хотя лично я думаю, что она просто добрая. Знаешь, как бывает – некоторые вещи просто хотят помочь.”

"А что с теми, кто... выбрал другую версию?" – осторожно спросила Гермиона, глядя, как Луна продолжает раскладывать свои странные карты. – "С Гарри и Роном..."

"О, они не совсем выбрали," – Луна подняла один из блестящих камешков к свету. В его гранях отразилось что-то похожее на улыбку. – "Скорее, они пошли искать правильную дверь. Знаешь, как бывает – иногда нужно заблудиться, чтобы найти дорогу домой."

"Но они могут... вернуться?"

"Конечно могут. Все могут. Вопрос только в том, захотят ли." Луна начала напевать какую-то странную мелодию, раскачиваясь в такт своим мыслям. "Представь, что ты – чайник с тысячей носиков. И из каждого течёт свой сорт чая. Какой носик ты выберешь своим главным?"

"Луна, при чём здесь..."

"О, это очень важно," – она серьёзно посмотрела на Гермиону. – "Потому что Гарри сейчас как раз пробует чай из всех носиков. И Рон тоже. Им нужно понять, какой вкус настоящий. Какой... правильный."

Пробка на шее Гермионы внезапно завибрировала, словно в такт с неслышимой музыкой.

"Видишь?" – Луна просияла. – "Даже пробка согласна. Кстати, ты знала, что у сливочного пива тоже есть альтернативные версии? В одной из них оно вообще без пузырьков. Представляешь, какой ужас?"

"Но они... они в порядке?" – Гермиона не могла отделаться от образа двух палочек, сложенных крестом у стены в магазине Джорджа.

"О, это сложный вопрос," – Луна задумчиво покрутила в пальцах один из камешков. – "Что значит 'в порядке'? Когда папа варит свой фирменный суп из корня виверны, я бы не сказала, что кухня 'в порядке'. Но суп получается очень вкусным. Особенно если успеть поймать все убегающие ингредиенты."

Она положила камешек на карту, и вокруг него начали расходиться крошечные серебристые волны.

"Знаешь, что самое интересное в дверях?" – вдруг спросила Луна. – "То, что они работают в обе стороны. Нужно только помнить, какая сторона твоя. Как домашние тапочки – они ведь тоже бывают правым и левым. И если надеть их неправильно..."

"Они могут привести не туда?"

"Нет, просто будет немного неудобно," – Луна пожала плечами. – "Но разве это не прекрасно? Что даже если выбрал не тот путь, всегда можно просто переобуть тапочки?"

Гермиона почувствовала, как пробка на шее стала почти невесомой, словно наполнилась пузырьками того самого сливочного пива, из которого была сделана.

"То есть, они просто... ищут свои правильные тапочки?"

"Или правильный чай. Или правильную дверь. Или..." – Луна вдруг остановилась, прислушиваясь к чему-то. – "О! Кажется, Альтернативы возвращаются с охоты. Сегодня они выслеживали особенно редкий экземпляр – момент, когда Волдеморт мог выбрать садоводство вместо мирового господства. Представляешь его с лейкой и в садовых перчатках?”

Гермиона молча смотрела, как Луна достает из банки серебристые сгустки и раскладывает их на подоконнике. В закатном свете они переливались и мерцали, как живые.

"Они любят солнце," – сказала Луна, осторожно поправляя один из сгустков кончиком пальца. – "Становятся ярче, когда день встречается с ночью. Как и все существа, живущие на границе."

"На границе чего?"

"Всего," – Луна пожала плечами, и зеркальца на её платье зазвенели тихой мелодией. – "Дня и ночи. Быль и небыль. Сейчас и могло-бы-быть."

Она замолчала, разглядывая один из сгустков с таким видом, словно он рассказывал ей что-то ужасно интересное. Гермиона почувствовала знакомое раздражение – Луна всегда умела уходить от прямых ответов самым изящным образом.

"Луна, пожалуйста. Мне нужно знать, что происходит. Гарри и Рон..."

"А знаешь, что самое забавное в зеркалах?" – перебила её Луна, словно не слыша. – "Иногда они показывают то, что мы хотим увидеть. А иногда – то, что мы должны увидеть. Но определить, где что, можно только когда уже слишком поздно."

Пробка на шее Гермионы внезапно стала ледяной.

"Знаешь, что интересно в памяти?" – Луна осторожно подняла один из мерцающих сгустков на ладонь. – "Она никогда не исчезает полностью. Даже когда её стирают, она просто... перетекает куда-то ещё. Как вода."

Гермиона напряглась, вспоминая серебристый кокон вокруг матери. "Иногда она возвращается слишком... резко."

"Как наводнение," – кивнула Луна. – "Когда слишком много воды прорывает слабую дамбу. Но знаешь, что происходит потом? Вода находит новое русло. Спокойное. Естественное."

"Ты знаешь, что случилось с моими родителями?" – Гермиона подалась вперёд. – "После того, как я уехала?"

"Память похожа на прилив и отлив," – Луна рассеянно поправила венок из серебристых нитей. – "Сейчас она отступает. Медленно, постепенно. Не как в прошлый раз, когда ты... перекрыла реку заклинанием. Теперь она просто... ищет свой путь."

Пробка на шее Гермионы потеплела. "Значит, они снова забывают?"

"Не совсем," – Луна покачала головой. – "Они не забывают. Они... учатся помнить иначе. Без боли. Без того напряжения, которое создаёт твоё присутствие." Она помолчала. "Знаешь, что самое важное в приливах? Нужно научиться их не бояться. И дать им время найти свой ритм."

"Знаешь, что самое важное в приливах?" – продолжала Луна. – "Они оставляют следы. На песке, на камнях... Как твоя магия оставляет следы."

"Моя магия?" – Гермиона нахмурилась.

"Конечно. Разве ты не заметила? Когда ты... меняешь что-то, твоя собственная магия тоже меняется. Становится более... текучей." Луна задумчиво покрутила в пальцах один из серебристых сгустков. "Как будто часть тебя научилась плавать между воспоминаниями."

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. "Поэтому я вижу... другие версии? Возможности, которые не случились?"

"Мм-хм," – Луна кивнула. – "Ты создала... особую связь с памятью. Интересно, правда? У каждого из нас своя... своеобразная метка войны."

"А у тебя?" – тихо спросила Гермиона. – "Какая она у тебя, Луна?"

Улыбка медленно сползла с лица Луны. На мгновение её глаза стали совершенно пустыми, как у призрака. Зеркальца на платье перестали звенеть.

"Иногда," – прошептала она так тихо, что Гермиона едва расслышала, – "иногда я вижу маму. Не как призрака – по-настоящему. Она всё ещё... проводит эксперименты. И каждый раз... каждый раз я знаю, что случится дальше, но не могу..." Она резко замолчала, и все свечи в комнате мигнули, словно от порыва ветра.

"Луна, я..."

"О, смотри!" – Луна внезапно оживилась, словно и не было этого момента тьмы. – "Давай лучше поговорим о замке. Знаешь, что интересного происходит там в последнее время?"

"И всё же," – Гермиона подошла к одному из крошечных зеркал на стене, в котором отражалось что-то похожее на башни Хогвартса.

"Замки тоже помнят," – перебила её Луна, начиная раскладывать на столе какие-то странные карты. – "Особенно такие древние. И иногда их память... перетекает. Как вода между пятью камнями в ручье."

Пробка на шее Гермионы дрогнула. "Пять точек... Ты об этом писала в записке?"

"Писала?" – Луна рассеянно улыбнулась, расставляя на картах маленькие серебристые камешки. – "Нет, я ничего не писала о точках. Это ты сама поняла. Или поймёшь. Или уже поняла в другой версии... Время такое странное в последние дни."

Она замолчала, сосредоточенно выкладывая камешки в какой-то одной ей понятный узор. В тишине было слышно только тихое позвякивание зеркалец на её платье и странное гудение Детектора Дежавю.

"Луна," – Гермиона почувствовала, как нарастает знакомое раздражение, – "ты могла бы хоть раз..."

"О!" – Луна вдруг подпрыгнула на месте. – "Смотри, какой интересный узор получился! Почти как те следы, что оставляют пятикрылые чешуйницы, когда танцуют под луной. Папа говорит, они всегда выбирают места, где... где что-то должно измениться."

Она говорила что-то ещё, но Гермиона уже не слушала. Она смотрела на узор из камешков на столе. Что-то знакомое было в этом рисунке... Что-то, что она уже видела сегодня… Точно такой же рисунок она видела сегодня – серебристый отпечаток пальчиков Тедди на письме к родителям. Пять точек, соединённые тончайшими линиями.

"Луна," – медленно произнесла она, – "эти места в Хогвартсе... те, где память 'течёт иначе'... они ведь как-то связаны с войной? С тем, что там произошло?"

Луна не ответила. Она сосредоточенно перекладывала камешки, словно пытаясь уловить какой-то невидимый ритм.

"А Выручай-комната?" – продолжала Гермиона, чувствуя, как пробка на шее становится всё теплее. – "Там ведь тоже что-то происходит?"

"Интересный выбор слов – 'происходит'," – Луна наконец подняла глаза. – "Как будто это что-то новое. А может быть, это всегда происходило, просто мы не умели... правильно смотреть?"

Она взяла один из камешков и поднесла его к свече. В его гранях отразилось пламя, но как-то странно – словно огонь горел не здесь и сейчас, а где-то... в другом времени.

"Знаешь, что самое интересное в дверях?" – спросила Луна, не отрывая взгляда от камешка. – "Некоторые из них открываются только тогда, когда ты точно знаешь, что ищешь за ними. А некоторые..." – она замолчала, и по её лицу пробежала тень, – "некоторые лучше не открывать вовсе."

Она поставила камешек обратно в узор, и Гермиона заметила, как по столу пробежала рябь, словно по воде.

"Тебе пора," – вдруг сказала Луна. – "Скоро начнется дождь. А некоторые вещи лучше делать, пока небо еще помнит солнце."

"Но ты так и не сказала..."

"Конечно не сказала," – Луна улыбнулась своей загадочной улыбкой. – "Потому что некоторые вещи нужно понять самому. Как узор из пяти точек. Как память, которая ищет свой путь домой. Как..." – она замолчала, прислушиваясь к чему-то. – "О. Кажется, они уже здесь."

"Кто здесь?"

Но Луна только покачала головой и начала собирать свои странные карты. "Береги пробку, Гермиона. И... может быть, тебе стоит навестить Джорджа, прежде чем отправляться в Хогвартс. Некоторые двери лучше открывать не в одиночку.”

За окном действительно начинал накрапывать дождь. Капли, падающие на стёкла, оставляли странные серебристые следы, складывающиеся в узоры, похожие на те, что Луна выложила из камешков.

"Подожди," – Гермиона сделала шаг к двери. – "Ты сказала – Джордж? Почему именно..."

Но Луна уже отвернулась к своему Детектору Дежавю, начиная крутить какие-то рычажки. Пробка на шее Гермионы стала ощутимо теплой, почти горячей.

"О, и ещё кое-что," – Луна обернулась в последний момент. – "Когда увидишь палочки... не трогай их. Некоторые вещи оставляют там не просто так."

"Какие палочки? Луна!"

Но в комнате что-то изменилось – словно воздух стал гуще, плотнее. Зеркальца на платье Луны зазвенели громче, и их звон сливался в какую-то смутно знакомую мелодию. Считалочку Распределяющей Шляпы, вдруг поняла Гермиона. Ту самую, что она слышала на пляже в Австралии.

"Пора," – просто сказала Луна. – "Они ждут."

И Гермиона почувствовала, как что-то мягко, но настойчиво выталкивает её за дверь. Последнее, что она увидела – как Луна поднимает один из своих серебристых камешков к свету, и в его гранях отражается что-то похожее на магазин "Всевозможных волшебных вредилок".

Уже снаружи, под моросящим дождём, Гермиона достала палочку для аппарации. Косой переулок в это время должен быть почти пуст…

Дверь магазина была закрыта, но сквозь витрины пробивался тусклый свет. Гермиона остановилась, глядя на вывеску – буквы, обычно ярко мерцающие и меняющие цвет, сейчас светились каким-то странным, серебристым светом, напоминающим сгустки в банке Луны.

Она подняла руку, чтобы постучать, но замерла. На стекле витрины проступала надпись – не та яркая реклама новых товаров, что обычно украшала магазин, а что-то другое, написанное словно изнутри самого стекла. "Исправлено," – прочитала Гермиона, чувствуя, как холодеет пробка на шее.

"Он здесь," – раздался голос за спиной, заставивший её вздрогнуть. Билл Уизли стоял, прислонившись к стене соседнего здания, его шрамы в сумерках казались глубже обычного. "Наверху. С тех пор как..." – он запнулся.

"С тех пор как что?" – Гермиона повернулась к нему. "Билл, что происходит? Почему Луна сказала..."

"Лучше зайди и посмотри сама," – он отклеился от стены и подошёл к двери, доставая связку ключей. "Только... будь готова. Джордж не совсем... В общем, он сейчас не совсем тот Джордж, которого ты помнишь."

Колокольчик над дверью звякнул как-то странно – не тем весёлым звоном, что обычно приветствовал посетителей, а тихим, почти печальным звуком. Гермиона заметила, что это другой колокольчик – серебряный, очень похожий на те камешки, что раскладывала Луна.

Внутри магазин казался больше, чем снаружи – как будто пространство растянулось, создавая новые углы и тени. Полки с товарами стояли на своих местах, но что-то было не так – словно каждый предмет отбрасывал не одну тень, а несколько.

"Наверх," – тихо сказал Билл, указывая на лестницу. "Он ждёт тебя."

"Ждёт... меня?"

"Да. С тех пор как появилась та надпись," – он кивнул на стену, и Гермиона только сейчас заметила, что слово "Исправлено" было не только на витрине. Оно проступало прямо сквозь обои, словно написанное серебряной кровью.

Поднимаясь по лестнице, Гермиона чувствовала, как каждая ступенька словно отзывается эхом – не просто скрипом старого дерева, а чем-то более глубоким, будто звук отражался не только в пространстве, но и во времени. Пробка на шее становилась то теплее, то холоднее, как будто реагируя на что-то, чего Гермиона не могла видеть.

Джордж сидел за столом в маленькой комнате, которая когда-то служила близнецам мастерской. Перед ним лежали две палочки, сложенные крест-накрест. Гарри и Рона, поняла Гермиона. Те самые.

"Знаешь, что самое странное?" – сказал Джордж, не поворачиваясь. Его голос звучал хрипло, словно он долго молчал. – "Они теплые. Как будто их только что держали в руках. Как будто они всё ещё..."

Он не закончил фразу. Повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением каких-то приборов на полках – изобретения близнецов никогда не затихали полностью.

"Джордж," – Гермиона сделала шаг вперёд. – "Что здесь произошло?"

"Они нашли дверь," – просто ответил он. – "Ту самую, о которой... В общем, они её нашли. И они..." – его голос дрогнул, – "они прошли через нее. Туда, где всё... где все..."

"Живы?" – тихо закончила Гермиона.

Джордж наконец повернулся к ней, и она едва сдержала возглас. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, но самым страшным было другое – его глаза словно смотрели сразу в несколько реальностей, как те зеркальца на платье Луны.

"Ты тоже их видишь, да?" – спросил он. – "Другие версии. Те, где всё пошло иначе. Где я не..." – он запнулся, машинально потянувшись к тому месту, где раньше было ухо.

"Знаешь, что самое жуткое?" – Джордж не смотрел на Гермиону, его взгляд был прикован к палочкам на столе. – "Их магия... она всё ещё работает. Даже без хозяев."

Он протянул руку к палочкам, но не коснулся их – только провёл пальцами в воздухе, словно дирижируя невидимым оркестром. В тот же момент все товары на полках в магазине пришли в движение. Гермиона слышала, как внизу взрываются хлопушки, жужжат искусственные осы, а фейерверки тихо шипят в коробках.

"Они делают это каждый вечер в одно и то же время," – голос Джорджа звучал хрипло, как будто он давно не разговаривал. – "Повторяют последние заклинания своих хозяев. Снова и снова. Как сломанная пластинка."

"А знаешь, что ещё хуже?" – Джордж наконец повернулся к ней, и Гермиона едва сдержала вздох. Его глаза... они словно отражали разные версии реальности одновременно. – "Иногда я слышу их смех. Не просто эхо или воспоминание. Настоящий смех – Фреда, Гарри, Рона... Они там, за той чёртовой стеной, придумывают новые шутки. Живые. Целые. Счастливые."

В его голосе была такая тоска, что у Гермионы защемило сердце. И что-то ещё – какое-то эхо этой тоски отозвалось в её собственной магии, в той части души, что хранила память о родителях, которых она... изменила.

"Джордж..." – она сделала шаг вперёд, но он вдруг резко вскинул руку.

"Тихо! Слышишь?"

И она услышала. Сквозь обычные звуки магазина пробивался другой звук – приглушенный взрыв смеха, такой знакомый, что к горлу подступил комок. Смех Фреда. И голос Гарри, говорящий что-то о новом изобретении. И характерное хмыканье Рона...

"Они здесь," – прошептал Джордж. – "Прямо сейчас. Там, где всё пошло правильно.”

Гермиона почувствовала это сразу – как только звуки стали отчетливее, пробка на её шее начала пульсировать в такт с ними, словно настраиваясь на частоту другой реальности. И что-то еще изменилось – сама магия в комнате стала гуще, тяжелее, как воздух перед грозой.

"Джордж," – она старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось как безумное. – "Отойди от палочек."

"Почему?" – он не двигался, всё так же протягивая руку к скрещенным палочкам. – "Боишься, что я тоже... шагну за ту дверь?"

"Нет. Я боюсь, что дверь сама шагнет к нам."

Теперь она видела это отчетливо – как реальность вокруг палочек начинает искривляться, словно кто-то растягивал саму ткань пространства. Тени в углах комнаты удлинились, поползли по стенам, принимая очертания силуэтов – высокий и худой, как Рон, взъерошенный, как Гарри, и один, особенно четкий, неотличимый от самого Джорджа.

"Фред?" – прошептал Джордж, и в его голосе была такая надежда, что у Гермионы защемило сердце.

"Нет," – она схватила его за руку. – "Это не он. Это... это наша магия, Джордж."

Она не договорила. Потому что в этот момент все товары в магазине вдруг взорвались одновременно – фейерверки, хлопушки, коробки с исчезающими конфетами. Воздух наполнился искрами, дымом и смехом – жутким, многоголосым смехом, словно десятки Фредов смеялись одновременно.

"Видишь?" – Джордж улыбался, но его улыбка была такой же искаженной, как тени на стенах. – "Они зовут нас. Зовут туда, где всё правильно. Где никто не умер, где ты не стирала память родителям, где я не потерял..."

"Это ловушка," – Гермиона сжала его руку крепче. – "Как Зеркало Еиналеж, помнишь? Оно тоже показывает то, чего мы хотим больше всего, но..."

И тут она замолчала, потому что поняла – вот оно. Зеркало. Осколок в кармане у Андромеды и эти тени на стенах – они связаны. Как и пробка Луны, как и палочки на столе. Всё это части одного целого – разбитой реальности, которая теперь показывает им осколки других возможностей.

Человеческий разум хорошо умеет создавать иллюзии, подумала Гермиона. Но магия... магия может сделать эти иллюзии реальными.

"Джордж," – она заставила его повернуться к себе лицом, отводя взгляд от теней. – "Помнишь, что ты говорил мне о вашей с Фредом магии? О том, как она работала, когда вы создавали новые вещи?"

В его глазах что-то дрогнуло – проблеск прежнего Джорджа.

"Мы... мы всегда делали это вместе. Один начинал заклинание, другой заканчивал. Как одна палочка, просто в четырёх руках..."

"Именно," – Гермиона почувствовала, как пробка на шее начинает остывать. – "А теперь подумай – что случается с заклинанием, если его не завершить? Если оно застревает между началом и концом?"

Смех за стеной стал громче, но теперь в нём слышалось что-то неправильное – словно пластинку проигрывали на слишком высокой скорости.

"Оно... искажается," – медленно произнёс Джордж. – "Как те экспериментальные конфеты, помнишь? Когда мы не смогли правильно закрепить чары, и они стали показывать не просто мечты, а..."

"Кошмары," – закончила Гермиона. – "Потому что незавершённая магия всегда ищет выход. Всегда пытается закончить паттерн. Даже если для этого приходится... исказить реальность."

Тени на стенах задрожали, становясь более материальными. Теперь Гермиона могла различить детали – шрам на лбу Гарри, веснушки Рона, улыбку Фреда. Всё почти правильное, но что-то в их движениях было дерганым, механическим, как у кукол на сломанных нитях.

"Это не дверь в другую реальность," – прошептала она. – "Это ловушка из незаконченной магии. Из всех тех заклинаний, которые вы с Фредом не успели..."

Она не договорила. Потому что в этот момент тени начали отделяться от стен.

Первая тень, отделившаяся от стены, была похожа на Фреда – такой, каким он был в последний день. Та же улыбка, тот же озорной блеск в глазах. Но что-то было не так – его движения были слишком плавными, неестественными, словно он двигался под водой.

Джордж сделал шаг вперед, его рука выскользнула из пальцев Гермионы.

"Нет!" – крикнула она, но её голос потонул в нарастающем гуле магазина. Все изобретения близнецов словно сошли с ума – взрывающиеся конфеты детонировали без причины, перья писали сами по себе, оставляя на стенах странные символы.

"Смотри," – тень-Фред протянул руку к стене, где проступала надпись "Исправлено". – "Мы нашли способ всё исправить. Всё, что пошло не так. Нужно только..."

"Только довериться," – подхватила другая тень, похожая на Гарри. – "Как мы доверились."

Пробка на шее Гермионы стала обжигающе холодной. Она вдруг поняла – это не просто эхо незавершенной магии. Это что-то другое.

"Джордж!" – она схватила его за плечи, разворачивая к себе. – "Посмотри на них внимательно. Это не Фред. Это даже не его тень. Это…”

Тень-Фред дернулся, как марионетка, и его улыбка стала шире – слишком широкой для человеческого лица. В глазах, которые теперь были полностью чёрными, отражались вспышки фейерверков.

"А ты умная, Грейнджер," – сказал он, но теперь его голос звучал иначе – как смесь всех розыгрышей, всех шуток, всех заклинаний, которые близнецы создали вместе. – "Только вот незадача – ты сама разве не ищешь способ закончить то, что начала? Исправить то, что сломала?"

Остальные тени придвинулись ближе. Тень-Гарри держала в руках что-то похожее на карту Мародёров, но вместо коридоров Хогвартса на ней извивались серебристые линии, соединяющие разные версии реальности. Тень-Рон просто улыбался – той улыбкой, с которой всегда слушал их с Гарри планы.

"Не слушай их," – Гермиона встряхнула Джорджа. – "Это как проклятые дневники или зачарованные зеркала – они показывают то, что мы хотим увидеть, но за этим всегда что-то прячется. Что-то..."

"Голодное," – закончил Джордж, и в его глазах наконец мелькнуло понимание. – "Как те конфеты. Помнишь? Мы тогда не поняли, почему люди, попробовавшие их, не хотели просыпаться. Почему предпочитали оставаться в мире грёз..."

"Потому что сны питались их желаниями," – Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. – "Как эти тени сейчас питаются нашими..."

"Не тени," – вдруг сказал Джордж, его голос стал тверже. – "Осколки. Осколки нашей с Фредом магии. Всех тех заклинаний, которые остались незаконченными, когда он…”

"Когда он умер," – Джордж впервые произнёс это слово, и тени вокруг них заметно дрогнули. – "И теперь они... они ищут способ закончить начатое."

"За счёт живых," – прошептала Гермиона, наблюдая, как тень-Фред начинает меняться. Его контуры размывались, а сквозь них проступало что-то ещё – хаотичная мешанина всех тех шуток и изобретений, что остались незавершёнными.

"Именно так Гарри и Рон..." – начал Джордж, но осёкся, глядя на их палочки. – "Чёрт. Чёрт! Они же поэтому оставили палочки – чтобы никто не мог..."

"Чтобы никто не мог их вернуть," – закончила Гермиона. – "Потому что палочки – это якоря. Пока они здесь, в нашей реальности..."

"У тех, кто ушёл, всё ещё есть путь назад," – тень-Фред оскалился, и теперь его улыбка была похожа на трещину в реальности. – "Но мы можем это исправить. Можем закончить то, что начали. Нужно только..."

"Только довериться," – снова подхватила тень-Гарри, протягивая карту. На ней серебристые линии пульсировали, как вены, наполненные чем-то живым.

Пробка на шее Гермионы вдруг стала такой холодной, что обожгла кожу. И в этот момент она поняла.

"Джордж," – её голос дрожал. – "Они не просто хотят закончить заклинания. Они хотят закончить все версии реальности. Все возможности сразу. Вот почему появилась надпись 'Исправлено' – они пытаются..."

Смех в комнате стал громче, но теперь в нём отчётливо слышалось что-то механическое – как заевшая пластинка, повторяющая один и тот же момент веселья, пока он не превратился в свою противоположность. По стенам магазина побежали трещины – тонкие, светящиеся серебристым светом линии, складывающиеся в узоры, похожие на формулы заклинаний.

"Нет!" – Гермиона выхватила палочку, но заклинание застыло на губах. Потому что в этот момент она увидела, как тени начали сливаться воедино – Фред, Гарри, Рон, все незаконченные изобретения, все несработавшие шутки... Они превращались во что-то новое, что-то, чему не было места в их реальности.

"Протего!" – крикнул Джордж, но щит, который он создал, пошёл рябью, как поверхность пруда. В его искажениях Гермиона видела отражения – сотни версий их самих, застывших в разных моментах времени.

"Вы не понимаете," – существо, в которое превратились тени, говорило теперь всеми их голосами сразу. – "Мы не просто шутка. Мы – все шутки, которые могли бы быть. Все розыгрыши, которые не случились. Все..."

"Все версии реальности, где смерть можно обмануть," – прошептала Гермиона, и пробка на её шее завибрировала в такт с трещинами на стенах. – "Как те конфеты с мечтами – они показывали людям то, чего те хотели больше всего, пока..."

"Пока реальность не начинала казаться кошмаром," – закончил Джордж. В его глазах появилось что-то новое – не просто понимание, а решимость. – "Фред бы никогда... Наши изобретения должны были приносить радость, а не..."

Существо заколебалось, его очертания стали менее четкими. "Но разве не этого ты хочешь? Разве не поэтому ты каждый вечер слушаешь наши голоса за стеной? Разве не поэтому..."

"Поэтому," – перебил Джордж, достав из кармана маленькую конфету в яркой обертке. – "Но знаешь, что я понял? Фред бы никогда не закончил шутку таким образом. Никогда бы не превратил смех в кошмар."

Гермиона увидела, как пробка на её шее начала светиться всё ярче, резонируя с чем-то в конфете Джорджа.

"Это..." – она вдруг поняла. – "Это ваша первая Конфета Правды? Та самая, что показывает..."

"Настоящую суть вещей," – кивнул Джордж. – "Единственная, которую мы успели сделать правильно. До конца. Вместе."

Существо зашипело, его форма начала расплываться ещё сильнее. "Думаешь, одна конфета может что-то изменить? Мы – это все незаконченные чудеса разом! Все несбывшиеся..."

"Нет," – Джордж развернул конфету. – "Вы – это страх. Страх того, что чудеса закончились. Что магия больше не приносит радость. Что без Фреда я не смогу..."

Он не закончил фразу. Вместо этого разломил конфету пополам.

В момент, когда конфета разломилась, комнату залило ослепительно ярким светом – но не обжигающим, как вспышки искаженной магии, а тёплым, похожим на солнечные лучи сквозь витрины магазина в самый первый день их открытия.

Существо отшатнулось, его многослойная форма начала распадаться, как карточный домик на ветру. В его распадающихся очертаниях Гермиона видела проблески – настоящих воспоминаний, не искаженных тоской и болью.

"Видишь?" – прошептал Джордж, протягивая одну половинку конфеты Гермионе. – "Вот что значит законченная магия. Магия, в которой есть... правда."

Пробка на шее Гермионы потеплела, резонируя с конфетой. И внезапно она поняла – вот оно. Вот почему Луна дала ей пробку, почему Макгонагалл передала осколок зеркала. Дело было не в том, чтобы видеть другие реальности. Дело было в том, чтобы видеть правду в своей.

"Нет!" – существо заметалось между стен, его голос теперь звучал как какофония всех розыгрышей разом. – "Вы не можете просто... Мы почти закончили... Мы почти..."

"Вы никогда не закончите," – Гермиона сжала в одной руке половинку конфеты, в другой – пробку. – "Потому что настоящая магия не питается болью. Она..."

"Она создаёт что-то новое," – закончил Джордж. В его глазах больше не отражались разные версии реальности – только его собственная, настоящая. – "Даже из потери.”

"Особенно из потери," – Гермиона положила свою половинку конфеты на стол, рядом с палочками Гарри и Рона. Пробка на её шее теперь пульсировала в такт с сердцебиением, словно нашла свой настоящий ритм.

Существо начало распадаться – но не как тени или дым, а как незаконченное заклинание, возвращающееся к своему началу. Гермиона видела, как каждый его фрагмент становится чище, яснее – уже не искаженные версии реальности, а просто... воспоминания.

"Знаешь," – Джордж смотрел, как серебристые нити расплетаются, возвращаясь к своей истинной форме, – "я ведь каждый вечер слышал их. Не только Фреда – всех. Как будто за стеной была та версия жизни, где всё... где я всё ещё мог быть счастлив."

"А теперь?" – тихо спросила Гермиона.

"А теперь я понимаю – дело не в версиях реальности. Дело в том, что..." – он запнулся, глядя на палочки Гарри и Рона. – "Что они там искали? За той дверью?"

"То же, что и мы все," – Гермиона почувствовала, как по щеке скатилась слеза. – "Способ перестать чувствовать себя... сломанными."

Последние остатки существа растворялись, оставляя после себя не пустоту, а что-то иное – словно воздух в магазине стал чище, прозрачнее. Изобретения на полках перестали дрожать, их магия больше не отдавала той болезненной жаждой завершения.

"Они могут вернуться?" – спросил Джордж, и в его голосе была надежда. Уже не та отчаянная жажда другой реальности, а что-то более... настоящее.

"Думаю, теперь всё зависит от них," – Гермиона осторожно коснулась палочек. Они больше не были ледяными – просто тёплыми, как обычное дерево. – "Как и от нас. Выбор всегда остаётся за нами – искать другую версию жизни или..."

"Или научиться жить в этой," – Джордж положил свою половинку Конфеты Правды рядом с её половинкой. Когда они соприкоснулись, по комнате разлилось мягкое сияние, похожее на предзакатный свет.

"Знаешь, что я вспомнил?" – он улыбнулся, и впервые за долгое время эта улыбка была настоящей. – "Когда мы создавали эту конфету, Фред сказал кое-что. Он сказал: 'Главное в любом розыгрыше – не то, как он начинается, а то, как люди смеются в конце'."

В этот момент что-то изменилось. Гермиона почувствовала это кожей – как будто сама реальность вокруг них стала... правильнее. Надпись "Исправлено" на стене начала блекнуть, но не исчезла полностью, а словно впиталась в сами стены магазина, стала их частью.

"Трещины," – прошептала Гермиона, наблюдая, как серебристые линии на стенах меняются. – "Они больше не пытаются разорвать реальность. Они..."

"Они становятся шрамами," – закончил Джордж. – "Как и должно быть. Не дырами в реальности, а просто... следами того, через что мы прошли.”

"Следами," – эхом отозвалась Гермиона, глядя как серебристые линии на стенах становятся тоньше, спокойнее – уже не разломы в ткани реальности, а скорее... картография памяти. – "Как те пять точек, что видел Тедди. Места, где память течёт иначе не потому, что она сломана, а потому, что..."

"Потому что там случилось что-то настолько сильное, что сама реальность это запомнила," – Джордж провёл рукой по стене, по тускнеющей надписи. – "Как этот магазин. Он всегда будет помнить нас – меня и Фреда. Но не как призраков или незаконченную шутку..."

"А как начало," – Гермиона почувствовала, как пробка на шее становится просто тёплой, уютной. – "Точку, от которой можно двигаться дальше."

Она посмотрела на палочки Гарри и Рона, всё еще лежащие крест-накрест. Теперь они выглядели иначе – не как зловещий знак их исчезновения, а скорее как... обещание.

"Знаешь," – Джордж взял свою палочку, и впервые за долгое время она легла в его руку правильно, – "может быть, они не просто сбежали. Может, они поняли что-то раньше нас. Что иногда нужно уйти, чтобы..."

"Чтобы найти дорогу назад," – закончила Гермиона, вспоминая слова Луны. – "Но для этого должен быть кто-то, кто помнит, какой она была, эта дорога. Кто хранит... правильные воспоминания.”

Джордж поднялся и подошел к окну. Сумерки уже окутывали Косой переулок, зажигались первые фонари. Их свет, отражаясь в витринах магазина, создавал причудливые узоры – но теперь в них не было той жуткой неправильности. Просто игра света и тени, просто...

"Магия," – произнес он тихо. – "Обычная магия. Как в тот день, когда мы впервые открыли магазин."

Гермиона встала рядом с ним. Внизу, на полках, товары все еще двигались, но уже по-другому – словно в них вернулась та самая первоначальная радость изобретения, не искаженная болью потери.

"Они вернутся," – сказала она, глядя на палочки. – "Когда будут готовы. Когда найдут свой способ... примириться."

"С чем?"

"С тем, что некоторые вещи нельзя исправить. Можно только... научиться жить с ними. Как с этими шрамами на стенах. Как с пустотой там, где раньше было что-то... кто-то..."

Её голос дрогнул, и Джордж понял – она говорит не только о Фреде. О своих родителях тоже. О той пустоте в их памяти, которая теперь медленно заполняется чем-то новым.

"Знаешь, что самое сложное?" – он провёл рукой по подоконнику, стирая серебристую пыль – всё, что осталось от теней. – "Научиться создавать что-то новое, когда половина тебя…”

"Застряла в прошлом," – закончила Гермиона. – "Знаю. Каждый раз, когда я вижу своих родителей, часть меня хочет просто... всё вернуть. Сделать как было. Но теперь я понимаю – дело не в возвращении. Дело в том, чтобы найти способ двигаться вперёд."

Внезапно одна из коробок на полке внизу взорвалась – но не тем искаженным, болезненным взрывом, как раньше, а просто... как должна взрываться хорошая шутка. В воздух взлетели искры, складываясь в узор – на мгновение Гермионе показалось, что она видит улыбку Фреда.

"Он бы хотел, чтобы магазин продолжал работать," – Джордж смотрел на угасающие искры. – "Чтобы люди смеялись. Чтобы магия приносила радость, а не... не то, во что она превратилась сегодня."

"Значит, придётся научиться создавать новые шутки," – Гермиона положила руку ему на плечо. – "Уже не так, как раньше, но..."

"Но по-настоящему," – он накрыл её руку своей. – "Знаешь, я ведь даже не пытался. После... после всего. Просто поддерживал старые изобретения, позволял им работать по инерции. Может, поэтому они и начали..."

"Искать завершения," – кивнула Гермиона. – "Как незаконченное заклинание.”

"Как сон, который боишься заканчивать," – Джордж повернулся к столу, где всё ещё лежали половинки Конфеты Правды. – "Потому что знаешь – когда проснёшься, придётся жить дальше. Без..."

Он не договорил, но Гермиона поняла. Пробка на её шее снова потеплела, и в этот момент что-то произошло с палочками Гарри и Рона – они словно вздрогнули, как стрелки компаса, нашедшие север.

"Они что-то почувствовали," – прошептала она. – "Там, где они сейчас... они тоже что-то поняли."

"Что именно?"

"Может быть, то же, что и мы," – Гермиона осторожно коснулась палочек. – "Что иногда нужно не исправлять прошлое, а..."

"Создавать будущее," – Джордж поднял обе половинки конфеты. – "Как думаешь, что будет, если их соединить? Теперь, когда мы..."

"Когда мы видим правду?"

Они переглянулись. В этот момент снизу снова донесся взрыв – ещё одна коробка сработала, рассыпая искры. Но теперь в них читался узор – что-то похожее на карту, на те же пять точек, что видела Гермиона.

"Может быть," – медленно произнёс Джордж, – "пришло время создать что-то новое. Что-то, что поможет другим найти дорогу домой.”

Они стояли у окна, глядя, как сумерки окутывают Косой переулок. Джордж держал в руках палочки Гарри и Рона, и в последних лучах заходящего солнца они казались почти живыми – тёплыми, пульсирующими, как будто все еще хранящими частицу магии своих хозяев.

"Их нужно спрятать," – наконец сказал он, отворачиваясь от окна. – "Не просто положить в ящик или сейф. Спрятать так, чтобы они стали... частью этого места."

Гермиона кивнула, чувствуя, как пробка на шее снова теплеет – уже не обжигающе, а мягко, словно одобряя решение.

"Думаешь, магазин действительно может стать одной из точек?" – спросила она, наблюдая, как Джордж подходит к старому шкафу в углу – тому самому, где они с Фредом хранили свои первые изобретения.

"Он уже стал," – Джордж провёл рукой по деревянной панели, и она отъехала в сторону, открывая потайное отделение. Внутри что-то тускло поблескивало – десятки флаконов, коробочек, недоделанных прототипов. – "Все наши незавершённые шутки. Все розыгрыши, которые мы не успели довести до конца. Они как... как якоря для тех теней."

Он достал маленькую шкатулку, покрытую странными символами – не рунами, а чем-то похожим на детские каракули. Гермиона узнала почерк близнецов, их собственный тайный шифр.

"Наш первый сейф," – Джордж слабо улыбнулся. – "Мы заколдовали его так, чтобы он открывался только если рассмешить его по-настоящему. Не просто рассказать шутку, а... заставить магию смеяться."

Он поставил шкатулку на стол, рядом с палочками. В тусклом свете символы на ней словно двигались, перетекая друг в друга, складываясь в новые узоры.

"Знаешь, что самое жуткое?" – Джордж провёл пальцем по одному из символов. – "После... после всего, она перестала смеяться. Совсем. Как будто магия внутри неё тоже... осиротела."

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. В сгущающихся сумерках магазин казался живым существом – дышащим, наблюдающим, хранящим в себе все те мгновения радости и боли, что накопились в его стенах.

"Может быть," – медленно произнесла она, – "дело не в том, чтобы заставить её смеяться снова. А в том, чтобы позволить ей... скорбеть."

Джордж замер. В его глазах мелькнуло что-то – понимание, узнавание. Пробка на шее Гермионы стала еще теплее.

"Как с памятью," – прошептал он. – "Нельзя просто стереть или переписать. Нужно дать ей время..."

"Найти новый путь," – закончила Гермиона. – "Даже если этот путь ведёт через боль."

Джордж открыл шкатулку. Внутри не было дна – только бесконечная темнота, как в сумке Гермионы, заколдованной заклинанием незримого расширения. Но в этой темноте что-то двигалось – серебристые нити, похожие на воспоминания для Омута Памяти, только ярче, живее.

"Наш первый большой успех," – Джордж достал одну из нитей палочкой. – "Знаешь, что это? Смех. Настоящий смех, законсервированный в магии. Мы собирали его месяцами – каждый раз, когда кто-то искренне смеялся над нашими шутками."

Нить извивалась в воздухе, и Гермиона могла поклясться, что слышит эхо – детский хохот, взрослые смешки, тот особенный звук искренней радости, который нельзя подделать.

"Мы хотели использовать его для чего-то особенного," – продолжал Джордж, осторожно опуская нить обратно. – "Для изобретения, которое могло бы... могло бы помочь людям смеяться даже в самые тёмные времена. Но потом началась война, и стало не до смеха, а потом..."

Он не договорил, но и не нужно было. Гермиона видела, как серебристые нити в шкатулке меняются – становятся темнее, тяжелее, словно впитывая в себя всю ту боль, что пропитала стены магазина.

"Палочки должны остаться здесь," – вдруг сказал Джордж, и его голос стал тверже. – "В этой шкатулке. Среди всего этого... смеха. Может быть тогда..." – он сглотнул, – "может быть, тогда магия наконец научится не только плакать, но и..."

"Помнить," – Гермиона положила руку ему на плечо. – "Без искажений. Без попыток изменить то, что уже случилось."

Джордж кивнул и осторожно опустил палочки в шкатулку. Они легли на подушку из серебристых нитей, и на мгновение Гермионе показалось, что она слышит далекий смех – Гарри, Рона, Фреда... Но не тот искажённый, болезненный смех теней, а простой, человеческий. Настоящий.

"Знаешь, что я понял?" – Джордж закрыл шкатулку, и символы на ней снова пришли в движение, но теперь в их узоре было что-то... умиротворяющее. – "Возможно, именно этого они и хотели. Гарри и Рон. Оставить свои палочки здесь, где магия учится... заново быть живой. Даже если для этого сначала нужно признать, что некоторые вещи умерли."

Пробка на шее Гермионы потеплела в последний раз и стала просто... правильной. Как якорь, но не тот, что тянет в глубину, а тот, что помогает не сбиться с курса в бурном море памяти.

"Первая точка," – прошептала она, глядя, как последние лучи солнца окрашивают стены магазина в цвет старого золота. – "Место, где мы учимся... не отрицать."

Джордж поставил шкатулку обратно в потайное отделение шкафа. Панель закрылась с тихим щелчком, но Гермиона знала – внутри, в темноте, серебристые нити продолжают свой бесконечный танец, храня в себе и смех, и слёзы, и надежду на то, что когда-нибудь одно научится существовать рядом с другим.

Не как разные версии реальности, а как части одной, настоящей жизни.

"Знаешь, что забавно?" – Джордж подошел к окну, где уже зажигались первые фонари. – "Я ведь каждый вечер буду спускаться сюда. Открывать шкаф. Проверять, всё ли в порядке. И каждый раз буду надеяться, что может быть... может быть, сегодня шкатулка наконец засмеётся."

"А когда она не засмеется?"

"Тогда я просто скажу – до завтра," – он слабо улыбнулся. – "И однажды... однажды это 'завтра' действительно наступит."

Гермиона кивнула, чувствуя, как что-то внутри наконец встаёт на место. Первая точка. Первый шаг. Первое признание того, что иногда нужно не исправлять сломанное, а просто... научиться жить с трещинами.

И может быть, именно в этих трещинах и прячется настоящая магия – та, что сильнее любых заклинаний.

Гермиона аппарировала на утёс недалеко от "Ракушки", и первое, что она почувствовала – неправильность. Не в самом месте, нет. В том, как оно ощущалось. Словно пространство вокруг было натянуто слишком тонко, как старая простыня, сквозь которую просвечивает что-то... иное.

"Всему должно быть логическое объяснение," – пробормотала она, начиная спуск к дому Билла и Флёр. – "Может быть, остаточные эффекты от слишком большого количества защитных чар во время войны. Или последствия массового использования порталов и аппарации в одном месте. Или..."

Она споткнулась, и на мгновение мир вокруг словно мигнул – как лампочка перед тем, как перегореть. В этой вспышке она увидела другую версию побережья – где не было войны, где "Ракушка" никогда не служила убежищем для беглецов, где...

Гермиона зажмурилась, сильно прикусив губу. Боль вернула реальность в фокус, но что-то неприятно шевельнулось в глубине сознания. Как тогда, в магазине, когда за витринами проступали другие версии мира. Как в доме родителей, когда память начала...

"Нет," – оборвала она себя. – "Нужно мыслить рационально. Системно. Это всё как-то связано с магией памяти, с тем заклинанием, что я использовала. Может быть, оно создало какой-то... резонанс. Цепную реакцию."

Пробка на шее стала холоднее, словно не соглашаясь с этим объяснением. Как и серебристые искры, что иногда вспыхивали в уголках глаз – похожие на те нити в шкатулке Джорджа, только мельче, неуловимее. Словно сама реальность начинала распускаться по швам.

Впереди "Ракушка" возвышалась на фоне хмурого неба. Но что-то было не так с её очертаниями – они словно двоились, накладываясь друг на друга, показывая то английский коттедж, то французское шале, то...

Порыв ветра донес обрывок песни – Флёр напевала что-то на французском, и от этого звука воздух вокруг становился гуще, тяжелее, как вода на глубине. В этой магической плотности мир вокруг начал "переключаться" – как старый диапроектор, щелкающий слайдами. Щёлк – и небо уже не серое, а лазурное. Щёлк – и вместо корнуольских скал виднеются очертания французского берега. Щёлк...

"Просто искажение защитных чар," – прошептала Гермиона, когда особенно сильный "щелчок" реальности заставил её пошатнуться. – "Или побочный эффект вейловской магии. Или..."

Она почти физически чувствовала, как её разум цепляется за логические объяснения, строит теории, находит рациональные причины – всё что угодно, лишь бы не признавать простую и страшную правду: реальность вокруг становилась такой же зыбкой, как память её родителей. Такой же пластичной, как улыбка существа, говорящего голосом матери.

"Мадемуазель Грейнджер," – голос Флёр прозвучал одновременно отовсюду и ниоткуда. – "Ты наконец-то здесь. После того, что случилось в магазине... в воздухе так много отголосков."

Гермиона подняла глаза. Флёр стояла в дверном проеме, и она выглядела... иначе. Её серебристые волосы словно жили своей жизнью, извиваясь в безветренном воздухе как водоросли в глубине. А глаза... они видели сквозь все версии реальности разом, и от этого взгляда по коже бежали мурашки.

"Я..." – Гермиона сглотнула, чувствуя, как реальность вокруг продолжает "переключаться". – "Я хотела спросить о французской магии памяти. О способах восстановления..."

"Non," – мягко перебила Флёр. – "Ты хотела спросить о том, почему мир вокруг становится похож на тот туман, которым затягивает воспоминания твоих родителей. Почему каждый раз, когда ты моргаешь, реальность словно... соскальзывает в сторону. Почему..."

Она не договорила, но и не нужно было. Потому что в этот момент весь мир вокруг них снова "щелкнул", и на мгновение Гермиона увидела все версии "Ракушки" разом – как стопку прозрачных фотографий, наложенных друг на друга. И в каждой версии была своя Флёр, своя Гермиона, своя история...

"Заходи," – Флёр протянула руку. – "Думаю, нам нужно поговорить о природе реальности. И о том, почему некоторые люди... видят сквозь неё.

В гостиной "Ракушки" пахло морем и чем-то ещё – сладким, пряным, незнакомым. Французские травы, поняла Гермиона, заметив пучки сушёных растений, развешанные под потолком. Но что-то было не так с их тенями – они падали не туда, куда должны были, словно свет в комнате шёл из нескольких реальностей одновременно.

"Присаживайся," – Флёр указала на кресло у окна. – "Только не смотри слишком долго в одну точку. Сегодня... границы особенно тонкие."

На столике уже стоял сервиз для чая – изящный, французский, с перламутровым отливом. Но в чашках была не вода – что-то серебристое, текучее, похожее на жидкие воспоминания, но более... живое.

"Это Tisane des Territoires," – сказала Флёр, заметив взгляд Гермионы. – "Отвар территорий. Старинный рецепт, передающийся в семьях вейл. Для тех, кто... застрял между мирами."

"Я не застряла," – резко ответила Гермиона. – "Я просто ищу способ восстановить память родителей. Это обычная магическая проблема, которая требует рационального решения. Если изучить французские методики..."

"Oh, ma chérie," – Флёр мягко улыбнулась, разливая серебристую жидкость по чашкам. – "Ты делаешь то же, что и все мы после войны. Пытаешься найти логику там, где её нет. Объяснить необъяснимое. Зафиксировать реальность, которая больше не хочет быть... фиксированной."

В чашке перед Гермионой серебристая жидкость начала двигаться сама по себе, формируя крошечные вихри. В каждом из них она видела фрагменты других мест, других времён – дом родителей в Австралии, Хогвартс, магазин Уизли...

"Знаешь, что самое странное в памяти?" – Флёр провела пальцем по краю своей чашки, и жидкость отозвалась музыкальным звоном. – "Она похожа на море. То, что кажется твёрдой землёй – всего лишь волна, застывшая на мгновение. А то, что кажется потерянным навсегда, просто... ушло на глубину."

"Это просто метафора," – Гермиона сжала пальцы на чашке. – "Память – это нейронные связи, сложная магия мозга. Если найти правильное заклинание..."

Она не договорила. Потому что в этот момент серебристая жидкость в её чашке поднялась вверх тонкой струйкой, зависнув в воздухе, как змея перед броском. И в этой струйке она увидела себя – поднимающую палочку над спящими родителями, произносящую заклинание забвения...

"Не только память стала... текучей," – голос Флёр словно доносился из-под воды. – "Сама реальность. Война оставила слишком много... как это по-английски... trous. Дыр. В тех местах, где случилось слишком много боли, слишком много потерь, слишком много несбывшихся возможностей."

По стенам гостиной пробежала рябь, как по поверхности пруда. На мгновение комната растворилась, показав другую версию – более элегантную, французскую, с видом на Лазурный берег вместо корнуольских скал.

"Это иллюзия," – прошептала Гермиона, но её собственный голос прозвучал неуверенно. – "Просто... побочный эффект вейловской магии."

"Non," – Флёр покачала головой, и её волосы заструились в воздухе, как в невидимом потоке. – "Это не иллюзия. Это... alternatives. Другие версии мира, которые всегда существовали где-то... там. За тонкой плёнкой того, что мы считаем реальностью. Обычно граница держит их на расстоянии, но сейчас..."

Она замолчала, глядя в окно, где волны бились о берег в странном, неправильном ритме – словно море тоже не могло решить, какой реальности принадлежит.

"Я видела их," – тихо сказала Гермиона. – "В магазине. Версии, где все живы. Где война никогда не случалась. Где я не стирала память родителям. Но это не значит..."

"Не значит, что они настоящие?" – Флёр снова улыбнулась, но теперь в её улыбке было что-то древнее, нечеловеческое. – "А что есть настоящее, ma chérie? Вейлы знают – реальность похожа на тот отвар в твоей чашке. Она течёт, меняется, принимает форму наших желаний и страхов. И иногда... иногда она течет сквозь трещины, которые мы сами создаем."

Она протянула руку к центру стола, и серебристая жидкость из обеих чашек поднялась в воздух, сплетаясь в сложный узор. В его переплетениях Гермиона видела очертания замка, но не такого, каким он был сейчас – словно наложение всех его возможных версий.

"Пять точек," – Флёр указала на светящиеся узлы в узоре. – "Пять мест, где реальность истончается сильнее всего. Где память о том, что случилось, и память о том, что могло случиться, сплетаются слишком тесно. Где граница между мирами становится... проницаемой."

"Как в магазине Джорджа," – Гермиона следила за движением серебристых нитей. – "Но там мы смогли..."

"Запечатать одну трещину? Oui. Потому что Джордж наконец признал... свою потерю. Но остальные точки всё ещё открыты. И через них может прийти..."

"Что?" – спросила Гермиона, когда Флёр замолчала.

"Tout. Всё. Или rien. Ничего. Или что-то между." Флёр достала из кармана маленький флакон, наполненный той же серебристой жидкостью. "Вот, возьми. Когда придёт время, ты поймёшь, как его использовать. Но помни – это не зелье забвения или воспоминаний. Это... компас. Для навигации между возможностями."

Гермиона взяла флакон, и он отозвался на прикосновение – внутри жидкость закружилась, показывая образы: Хогвартс, родители, друзья... Все версии, все возможности, все пути.

"Я не верю в это," – сказала она, пряча флакон в карман. – "Должен быть способ просто... исправить то, что я сделала. Вернуть память родителям. Без всей этой истории с множественными реальностями."

"Ah, упрямство Гермионы Грейнджер," – в голосе Флёр прозвучала нежность. – "Ты всё ещё думаешь, что можно контролировать память, как заклинание. Что можно выбрать одну версию реальности и заставить её быть единственной. Но память – это море, ma chérie. А море нельзя контролировать. Можно только... плыть по его течению."

Закатное солнце окрасило комнату в оттенки золота и крови. В этом свете волосы Флёр казались живым серебром, а её тень на стене двигалась не совсем синхронно с ней – словно помнила движения из другой версии этого разговора.

"Что мне делать дальше?" – спросила Гермиона, сжимая флакон в кармане.

"Suivre les fissures. Следуй за трещинами," – Флёр снова улыбнулась. – "Они приведут тебя ко всем точкам. И может быть... может быть, когда ты увидишь полный узор, ты поймёшь – иногда исцеление приходит не через исправление прошлого, а через принятие всех его версий."

Гермиона поднялась, чувствуя, как отвар в её венах делает границы реальности более... заметными. Теперь она видела их повсюду – тонкие серебристые линии, паутину возможностей, узор судеб, сплетающихся и расплетающихся.

"Я найду способ всё исправить," – сказала она, направляясь к двери. – "Должен быть рациональный путь..."

"Au revoir, ma chérie," – донёсся голос Флёр ей вслед. – "И помни – когда море памяти становится слишком бурным, иногда лучше не бороться с волнами. Иногда нужно просто... позволить им нести тебя туда, где боль становится... частью узора."

Выйдя на берег, Гермиона обернулась. "Ракушка" отбрасывала длинную тень на песок, и в этой тени она видела все версии дома разом – английскую, французскую, военную, мирную... Все возможности, существующие одновременно.

"Это просто побочный эффект отвара," – прошептала она себе. – "Пройдет. Должно пройти. Я найду правильное заклинание, и всё станет как прежде. Всё будет…

Три дня спустя Гермиона сидела в "Чайной мадам Паддифут", хотя само место вызывало у неё дрожь. После войны розовые рюши и порхающие херувимы исчезли, уступив место темным деревянным панелям и тяжелым бархатным шторам. Теперь заведение больше напоминало старинный индийский чайный дом – последствие смены владельца.

"Здесь безопаснее," – сказала Падма, размешивая в своей чашке что-то пряно пахнущее. – "Меньше... отголосков. Старая магия специй очищает пространство."

Гермиона хотела возразить – сказать, что дело не в отголосках или очищении, а в простой смене интерьера. Но не успела. Потому что в этот момент Парвати поставила на стол маленькую медную курильницу, и из нее поднялся дымок, в очертаниях которого проступали знакомые образы – коридоры Хогвартса, словно увиденные сквозь мутное стекло.

"Ты тоже это видишь," – произнесла Падма, наблюдая за её реакцией. – "После войны многие обрели дришти – особое зрение. Способность видеть то, что скрыто за пеленой майи... иллюзии реальности."

"Это не иллюзия," – Гермиона сжала в кармане флакон, подаренный Флёр. – "Это просто побочный эффект от ... Нарушение работы магического восприятия, которое можно..."

"Исправить?" – Парвати мягко улыбнулась. – "Как память твоих родителей? Как пустоту в душе Джорджа? Как..."

Она не договорила. Дым из курильницы сгустился, принимая форму чего-то... кого-то. На мгновение Гермиона увидела Фреда – но не призрака, а словно отражение в темном зеркале, версию, где он выжил, но изменился, стал другим…

"Отвернись," – резко сказала Гермиона, но Парвати покачала головой.

"Нужно смотреть," – её голос звучал мягко, но в нём была сталь. – "Все версии, все возможности – они часть узора. Как рисунок хной на ладони – каждая линия ведёт к центру."

Гермиона осмотрелась, пытаясь сфокусироваться на деталях интерьера, на чём угодно, кроме дыма. Чайная сильно изменилась. Там, где раньше висели безвкусные картины с целующимися парочками, теперь темнели старинные гобелены с загадочными узорами. Позолоченные купидоны уступили место медным слонам и павлинам. А в воздухе, вместо приторного запаха духов, плыл аромат кардамона, гвоздики и чего-то еще – древнего, пряного, пробуждающего воспоминания, которых у неё никогда не было.

"Знаешь, почему мы выбрали это место?" – Падма провела рукой над своей чашкой, и пар над ней сложился в крошечную мандалу. – "После войны здесь собирались те, кто... видит. Не призраков – их видят все. А те другие возможности, те развилки судьбы, где всё пошло иначе."

"Как пар над чашкой," – подхватила Парвати, указывая на дымящуюся курильницу. – "Кажется плотным, осязаемым, но попробуй схватить – и пальцы пройдут насквозь. Как сны. Как память. Как..."

"Как реальность," – закончила Падма. – "Особенно сейчас, когда границы становятся такими тонкими."

В дыму продолжали проявляться образы – теперь Гермиона видела не только Фреда, но и других. Лаванду, чьё лицо не изуродовали шрамы от Сивого. Колина Криви, повзрослевшего, с фотокамерой на шее. Дамблдора, который никогда не надевал проклятое кольцо...

"Это не реально," – Гермиона сжала чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. – "Это просто... проекция... побочный эффект от..."

"От чего?" – мягко перебила Падма. – "От того, что мы все прошли через дверь, которую нельзя было открывать? От того, что увидели то, чего не должны были видеть? Или от того, что теперь не можем перестать видеть все те пути, которые могли бы быть?"

Пар из курильницы сгустился, принимая форму Хогвартса – но не такого, каким он был сейчас. Это был замок, который никогда не знал войны, где Астрономическая башня все еще была самым романтичным местом для свиданий, а не местом гибели Дамблдора, где в Выручай-комнате хранились сокровища поколений студентов, а не пепел от Адского пламени...

"Прекратите," – прошептала Гермиона, чувствуя, как флакон в кармане становится обжигающе холодным. – "Это не помогает. Нужно искать реальные решения, а не..."

"А кто сказал, что это нереально?" – Парвати наклонилась вперёд, и в её глазах Гермиона увидела тот же странный блеск, что и у Флёр. – "Может быть, как раз наоборот – именно сейчас мы видим все слои реальности разом. Как в калейдоскопе – каждый поворот показывает новый узор, но все кусочки стекла настоящие."

"Дело не в том, чтобы выбрать одну версию," – добавила Падма. – "А в том, чтобы научиться видеть весь узор целиком. Все нити, все возможности, все..."

"Все версии погибших?" – резко спросила Гермиона. – "Все миры, где они живы? Где я не стерла память родителям? Где..."

Она осеклась, потому что в этот момент дым из курильницы показал новый образ – её саму, поднимающую палочку над спящими родителями. Но на этот раз она увидела что-то ещё – тонкие серебристые нити, расходящиеся от этого момента во все стороны, как трещины на стекле.

"Ты создала точку перехода," – тихо сказала Парвати. – "Момент, где реальность разделилась на множество путей. И теперь все эти пути существуют одновременно, переплетаются, влияют друг на друга..."

"Нет," – Гермиона встала так резко, что чашка опрокинулась. Тёмная жидкость растеклась по столу, и в её разводах на мгновение проступили те же образы, что и в дыму. – "Это просто... это должно быть..."

"Рациональное объяснение?" – Падма грустно улыбнулась. – "Гермиона, ты всегда была самой умной из нас. Но есть вещи, которые нельзя понять разумом. Можно только... видеть."

"И что толку от этого видения?" – в голосе Гермионы прорезалась горечь. – "Как оно поможет вернуть память моим родителям? Как оно исправит..."

"Может быть, не всё нужно исправлять," – Парвати достала из кармана маленький мешочек и высыпала на стол щепотку какого-то порошка. Там, где он соприкоснулся с разлитым чаем, начали проявляться символы – незнакомые Гермионе, но почему-то отзывающиеся глубоко внутри. – "Может быть, иногда нужно просто научиться жить с трещинами. Как с узором хной – он не вечен, но это не делает его менее настоящим."

Гермиона смотрела, как символы на столе медленно меняют форму, складываясь в знакомый узор – пять точек, соединенных линиями. Тот же рисунок, что она видела в серебристой жидкости Флёр, тот же паттерн, что проступал в дыму курильницы.

"Это карта?" – спросила она, чувствуя, как пробка на шее снова теплеет.

"Это больше, чем карта," – Падма провела пальцем по одной из линий, и символы вокруг нее вспыхнули золотом. – "Это путь. Через все версии реальности, через все слои памяти, через все..."

"Хватит," – Гермиона отвернулась к окну. За стеклом Хогсмид жил своей обычной жизнью, но теперь она видела и другие версии деревни – наложенные друг на друга, как слои полупрозрачной бумаги. – "Я найду способ всё исправить. Должен быть путь..."

"Есть много путей," – голос Парвати звучал теперь как-то иначе, словно эхом. – "Но некоторые ведут не туда, куда ты думаешь. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые вещи лучше..."

Она не договорила. Потому что в этот момент над их столиком что-то изменилось – воздух сгустился, поплыл, как в жаркий день над раскаленной дорогой. И в этом мареве Гермиона увидела…

...свою мать, сидящую в кресле их старого лондонского дома. Она читала книгу – "Историю Хогвартса", поняла Гермиона с болезненным уколом узнавания. Та самая копия, которую они купили вместе в день, когда впервые посетили Косой переулок. В видении мама подняла глаза от книги и улыбнулась – той особенной улыбкой, которая появлялась у нее, когда она гордилась дочерью.

"Это не..." – Гермиона задохнулась, потому что видение изменилось. Теперь она видела отца в его кабинете, он рассматривал колдографии, живые магические снимки, где Гермиона показывала им свои первые заклинания. В этой версии реальности они никогда не теряли память. В этой версии...

"Прекратите," – её голос дрожал. – "Это жестоко. Показывать то, чего никогда..."

"Но это случилось," – мягко сказала Падма. – "Где-то, это всё существует. Живёт. Дышит. И часть тебя знает об этом – та часть, что создала трещину в мире, когда ты изменила их память."

Марево над столом сгустилось, и теперь Гермиона видела целую вереницу возможностей: её родители в Хогвартсе на выпускном, гордо аплодирующие своей дочери; они же в больнице Святого Мунго, где её мать консультируется с колдомедиками о сочетании магической и маггловской стоматологии; отец, показывающий внукам свою коллекцию движущихся фотографий...

"Нет," – Гермиона вскочила, опрокинув стул. – "Это не настоящее. Это просто... проекции. Иллюзии. Их можно исправить, нужно только найти правильное..."

"Заклинание?" – Парвати высыпала на стол ещё порошка, и символы начали складываться в новые узоры. – "Но разве не заклинания привели нас сюда? Не они создали все эти трещины в реальности? Может быть, иногда магия не в том, чтобы что-то исправить, а в том, чтобы..."

"Научиться жить с этим?" – Гермиона почти выкрикнула эти слова. – "Смириться? Принять? Как вы все не понимаете – я должна всё исправить. Я должна вернуть им память. Должна..."

Она осеклась, потому что в этот момент в мареве появилось новое видение – она сама, но другая, постаревшая, измученная бесконечными попытками "исправить" то, что сделала. Эта версия её сидела среди книг и свитков, окружённая обрывками заклинаний и осколками несбывшихся надежд.

"Вот чего ты боишься на самом деле," – прошептала Падма. – "Не того, что не сможешь вернуть их память. А того, что потратишь всю жизнь, пытаясь исправить прошлое."

"Я знаю, что делаю," – Гермиона сжала в кармане флакон от Флёр. Он стал обжигающе холодным. – "У меня есть план. Есть новые исследования. Если правильно соединить французские техники с..."

"Ты не слышишь," – грустно покачала головой Парвати. – "Или не хочешь слышать. Каждая попытка "исправить" только создаёт новые трещины. Новые версии. Новые..."

Видение над столом вдруг расширилось, заполняя всё пространство вокруг них. Теперь они словно парили в облаке возможностей – тысячи, миллионы версий реальности, где каждый выбор, каждое решение создавало новую ветвь, новый путь, новую историю.

"Вот что ты делаешь каждый раз, когда пытаешься изменить их память," – сказала Падма. – "Создаешь новые трещины. Новые расколы. Новые..."

"Довольно," – Гермиона резко встала. Видение рассеялось, как дым от задутой свечи. – "Я знаю, что делаю. И я знаю, что должна..."

"Знаешь?" – Парвати подняла на нее глаза, и в них отражались все те версии реальности, что они только что видели. – "Или просто боишься узнать правду?"

Гермиона не ответила. Она уже шла к выходу, чувствуя, как внутри нарастает что-то тёмное, тяжёлое. Что-то похожее на гнев, но глубже. Древнее. Она найдёт способ. Она всё исправит. Она должна.

За её спиной сёстры Патил переглянулись, и в воздухе над опустевшим столиком дым из курильницы сложился в последний узор – символ, похожий на змею, пожирающую собственный хвост. Вечный цикл. Бесконечная попытка вернуться к началу, которая только создаёт новые круги, новые витки, новые трещины в реальности.

"Она не готова," – тихо сказала Падма.

"Нет," – ответила Парвати, собирая рассыпанные по столу порошок. – "Но когда придёт время, она вспомнит этот разговор. Вспомнит все те версии, что мы ей показали. И может быть тогда..."

Она не закончила. Потому что в этот момент где-то далеко, в другой версии реальности, Гермиона Грейнджер уже начинала готовиться к последней, отчаянной попытке восстановить память родителей. Попытке, которая создаст в мире трещину больше всех предыдущих.

Кабинет Флитвика всегда был тесным, но сейчас он казался еще меньше – словно стены придвинулись, создавая ощущение, что комната медленно сжимается. Полки от пола до потолка были заставлены странными приборами: медные сферы с вращающимися кольцами, хрустальные призмы, источающие тусклое свечение, колбы с чем-то, что двигалось само по себе, даже когда на них никто не смотрел.

"Осторожнее с той полкой, мисс Грейнджер," – Флитвик указал на ряд особенно зловещих на вид инструментов. – "Они стали... чувствительны после войны. Особенно к тем, кто работал с памятью."

Гермиона отступила на шаг, но было поздно – ближайший прибор, похожий на искаженные песочные часы, вдруг ожил. Песок внутри начал двигаться одновременно вверх и вниз, создавая невозможный узор, от которого начинала кружиться голова.

"Интересно," – пробормотал Флитвик, делая пометку в потрепанном блокноте. – "Очень интересно. Они обычно так реагируют только на серьезные... искажения."

Он взмахнул палочкой, и песочные часы успокоились. Но другие приборы уже начали просыпаться – стрелки на циферблатах закрутились в разных направлениях, хрустальные призмы замерцали быстрее, а из одной колбы донесся звук, похожий на далекий детский плач.

"Простите, профессор," – Гермиона сжала в кармане флакон от Флёр, ставший ледяным. – "Я пришла спросить о французских техниках работы с памятью, а не..."

"А не о том, почему мои инструменты так странно себя ведут?" – Флитвик забрался на стопку книг, чтобы быть на одном уровне с ней. В его глазах появилось что-то... цепкое. – "Но разве это не часть той же проблемы, мисс Грейнджер? Того, что происходит с реальностью после слишком большого количества... модификаций?”

Одна из хрустальных призм вдруг треснула, выпуская в воздух тонкую струйку серебристого дыма. Флитвик поспешно накрыл её колпаком из темного стекла.

"Знаете, что это?" – он кивнул на накрытую призму. – "Ловушка воспоминаний. Очень древний артефакт. Собирает... отголоски памяти, которая была изменена. Эхо того, что могло бы быть."

Он достал из ящика стола другую призму – почти такую же, но с глубокой трещиной посередине.

"Эта раскололась в ночь битвы за Хогвартс. И посмотрите..."

Внутри треснувшей призмы клубился тот же серебристый дым, но в его движении было что-то неправильное – словно он тёк одновременно в нескольких направлениях, нарушая все законы физики.

"Память – очень хрупкая вещь, мисс Грейнджер," – Флитвик говорил тихо, почти шёпотом. – "Но при этом невероятно... упрямая. Её можно изменить, можно спрятать, можно перекроить. Но нельзя уничтожить полностью. Она всегда найдёт способ... просочиться обратно."

Прибор в дальнем углу – что-то вроде антикварного радио с множеством стрелок вместо частот – вдруг ожил, испуская треск статики. В этом шуме Гермионе послышались голоса – обрывки разговоров, смех, плач... Воспоминания, понята она. Чьи-то потерянные воспоминания.

"Я знаю, что делаю," – она старалась, чтобы голос звучал уверенно. – "Я изучила все доступные материалы о магии памяти. Если правильно рассчитать силу заклинания..."

"Как вы рассчитали в первый раз?" – Флитвик вдруг показался выше, несмотря на свой рост. – "Полагаю, тогда вы тоже были уверены в своих расчётах?"

Гермиона отшатнулась, и её локоть задел полку с колбами. Жидкость внутри них забурлила, меняя цвет – из прозрачной в молочно-белую, потом в серебристую, потом в цвет, которому не было названия...

"Это другое," – она сжала кулаки. – "Тогда я действовала в спешке, под давлением обстоятельств. Сейчас у меня есть время всё просчитать, подготовить..."

"Катастрофу?" – мягко спросил Флитвик. – "Знаете, что случится, если память начнёт возвращаться неправильно? Если реальность, которую вы создали заклинанием забвения, столкнется с реальностью, которая пытается прорваться обратно?"

Он повернулся к шкафу, занимающему целую стену, и открыл одну из дверец. Внутри Гермиона увидела ряды крошечных флаконов, похожих на тот, что дала ей Флёр. Но в этих что-то было не так – жидкость внутри них двигалась рывками, словно пытаясь вырваться наружу.

"Каждый из них – неудачный эксперимент с памятью," – Флитвик провёл пальцем по одному из флаконов, и тот задрожал, откликаясь на прикосновение. – "Каждый – чья-то попытка исправить то, что лучше было... оставить как есть."

Свет в кабинете стал тусклее, хотя ни одна свеча не погасла. Тени в углах сгустились, и в их движении Гермионе почудилось что-то знакомое – тот же узор из пяти точек, что она видела раньше.

"Вы... вы тоже пытались?" – спросила она, глядя на флаконы. – "Изменить чью-то память?"

"Я?" – Флитвик невесело усмехнулся. – "Нет, мисс Грейнджер. Я просто... наблюдал последствия. Много раз. Слишком много."

Он взмахнул палочкой, и один из флаконов подлетел к нему. Внутри бурлило что-то чёрное, гуще тьмы.

"Это был мой коллега," – тихо сказал Флитвик. – "До войны. Он пытался восстановить память своей жены после неудачного заклинания забвения. Был уверен, что нашёл способ. Что всё просчитал. Что..."

Флитвик замолчал, глядя на флакон. В его чёрном содержимом словно проступали лица – искаженные, кричащие беззвучно.

"Что с ними случилось?" – Гермиона почувствовала, как по спине пробегает холодок.

"Ничего," – Флитвик поставил флакон обратно. – "В том-то и дело. С ними ничего не случилось. Потому что их больше нет. Ни в одной версии реальности."

Стрелки на приборах закрутились быстрее, а из "радио" донесся звук, похожий на затихающее эхо чьего-то крика.

"Но должен быть способ," – Гермиона сделала шаг к шкафу с флаконами. – "Какая-то комбинация заклинаний, какой-то путь..."

"Всегда есть путь, мисс Грейнджер," – Флитвик поднял руку, и все приборы в комнате вдруг замерли, создавая неестественную тишину. – "Вопрос в том, готовы ли мы принять цену этого пути. Каждая попытка изменить память создаёт... разрыв. А когда разрывов становится слишком много..."

Он не договорил. Одна из призм на полке внезапно взорвалась, осыпая пол серебристыми осколками. В каждом отражалась другая версия кабинета, другая версия их разговора.

"Я буду осторожна," – Гермиона почувствовала, как внутри растет что-то тёмное, упрямое. – "У меня есть новые исследования, французские техники..."

"Как тот флакон в вашем кармане?" – Флитвик грустно покачал головой. – "Вейловская магия? Она может помочь увидеть другие пути, мисс Грейнджер. Но не может сделать их... безопасными."

Стрелки приборов снова пришли в движение, но теперь все они указывали в одном направлении – на Гермиону.

"Идите," – вдруг сказал Флитвик. – "Я вижу, вы уже приняли решение. Но помните – некоторые двери лучше оставлять закрытыми. Некоторые воспоминания лучше..."

Он не закончил. За окном начался дождь, хотя небо оставалось ясным. Капли на стекле складывались в узоры, похожие на руны, предупреждающие об опасности.

Гермиона вышла из кабинета, чувствуя, как флакон в кармане пульсирует в такт с её сердцебиением. Она найдёт способ. Она всё исправит. Даже если для этого придется создать ещё одну трещину в реальности.

За её спиной Флитвик смотрел на дождь, падающий из ясного неба, и делал пометки в своём блокноте. На последней странице уже был нарисован знакомый узор – пять точек, соединённые линиями. Карта грядущей катастрофы.

Дождь все еще падал из ясного неба, когда Гермиона появилась перед домом родителей в Австралии. Капли здесь были другими – тяжёлыми, серебристыми, они не скатывались по коже, а словно впитывались в неё, оставляя после себя покалывающее ощущение чужой памяти.

В кармане лежали три флакона: тот, что дала Флёр, пузырёк с французским зельем восстановления и крошечная бутылочка с вытяжкой из пряных трав, купленная у сестёр Патил, несмотря на их предупреждения. Гермиона чувствовала их вес – не физический, а тот, что ложится на душу, когда знаешь, что вот-вот совершишь что-то непоправимое.

"Всё будет правильно," – прошептала она себе, доставая палочку. – "У меня есть план. Я всё рассчитала. На этот раз всё будет..."

Она замолчала, потому что в этот момент увидела их – родителей, стоящих у окна кухни. Они смотрели на дождь, и в их глазах отражалось что-то странное – словно они видели не просто воду, падающую с небес, а все те воспоминания, что она когда-то у них забрала.

"Сейчас," – Гермиона сжала палочку крепче. – "Пока они вместе. Пока смотрят на дождь. Пока граница между реальностями такая тонкая..."

Первый флакон она откупорила трясущимися пальцами – серебристая жидкость Флёр должна была помочь ей видеть все версии реальности разом, чтобы выбрать правильную. Второй – зелье, которое укрепит заклинание. Третий...

"Мисс Грейнджер?" – голос матери застал её врасплох. Джин стояла в дверях, и её взгляд был странно расфокусированным, словно она смотрела сквозь дочь, видя что-то за гранью обычной реальности. – "Я... я видела сон о вас прошлой ночью. Только это был не совсем сон. Это было..."

"Воспоминание," – закончила Гермиона, чувствуя, как внутри всё сжимается. – "Вы начинаете вспоминать. Сами. Но я могу помочь. Я знаю как..."

Она подняла палочку, но что-то было не так. Серебристая жидкость в её венах словно завибрировала, показывая ей все возможные исходы разом. В одних она преуспевала, в других терпела крах, в третьих... в третьих происходило что-то настолько ужасное, что разум отказывался это воспринимать.

"Нет," – Гермиона тряхнула головой, прогоняя видения. – "Я всё рассчитала. На этот раз будет иначе. Я просто..."

Но её мать уже менялась. Как тогда, в их первую встречу после возвращения памяти. Её глаза начали светиться изнутри, становясь молочно-белыми, а воздух вокруг загустел, наполняясь серебристыми нитями чужих воспоминаний.

"Гермиона?" – теперь это был голос отца, он появился в дверях рядом с женой. – "Что происходит? Почему... почему я помню вещи, которых не было? Или были? Или..."

Реальность вокруг них начала "течь" – как тогда, в магазине Джорджа, только сильнее, быстрее, опаснее. Стены дома словно растворялись, показывая другие версии их жизни: вот они в Лондоне, никогда не покидавшие Англию; вот они в Хогвартсе на выпускном дочери; вот они...

"Хватит!" – Гермиона взмахнула палочкой, пытаясь остановить поток образов. – "Это не то... не так должно быть! Я знаю правильное заклинание. Я могу..."

И тогда она произнесла его – сложный узор слов на французском, переплетенный с древними санскритскими формулами, усиленный зельями и её собственной волей. Заклинание, которое должно было всё исправить.

Но что-то пошло не так.

В момент, когда магия сорвалась с кончика её палочки, все флаконы в кармане взорвались одновременно. Серебристая жидкость смешалась с зельями, создавая что-то новое, неправильное, опасное. Реальность вокруг них не просто пошла рябью – она начала рваться.

Гермиона увидела это первой – трещины, появляющиеся в воздухе, как на старом стекле. Но эти трещины шли не только по физическому пространству. Они расходились по самой ткани реальности, расползались по времени, по памяти, по...

"Гермиона!" – крик матери, но не один, а множество криков из разных версий реальности одновременно. – "Что ты..."

Последнее, что Гермиона увидела перед тем, как мир вокруг рассыпался на осколки – как её родители начинают мерцать, словно плохо настроенная телевизионная картинка. Они были здесь и не здесь, помнили и не помнили, существовали и не существовали – всё одновременно.

А потом реальность схлопнулась.

Когда Гермиона пришла в себя, она лежала на земле перед домом. Дождь прекратился, но в воздухе всё ещё висела серебристая дымка. Её палочка была цела, но покрылась инеем, словно побывала в глубокой заморозке.

Дом стоял на месте. Но что-то было не так. Что-то...

Гермиона медленно поднялась на ноги и подошла к окну. Внутри её родители спокойно занимались своими делами – мать протирала посуду, отец читал газету. Всё как обычно.

Вот только они были... размытыми. Словно кто-то нарисовал их акварелью, а потом случайно пролил на рисунок воду. Их очертания колебались, иногда показывая другие версии их самих, иногда почти исчезая полностью.

Реальность вокруг них больше не была твердой. Она текла, менялась, пульсировала, как открытая рана.

И в этот момент Гермиона почувствовала его – гнев. Не просто злость или раздражение. Древний, первобытный гнев, поднимающийся из той части души, где прячутся самые тёмные чувства. Гнев на себя, на судьбу, на саму магию, которая обещала столько чудес, но принесла столько боли.

Небо над Австралией снова начало хмуриться. Но теперь дождь, который собирался пролиться, был не серебристым.

Он был цвета ярости.