Газопроводчики

Лес за поселком Солнечный был нашим последним пристанищем. Не в смысле, что мы там жили, конечно. Но это было единственное место, где мы — я, Леха и Витька — могли чувствовать себя не шестерками в школьной иерархии и не обузой для вечно пьяных или вечно занятых родителей. Это была наша территория. Наша святыня. Да что там, мы готовы были драться за нее, как крестоносцы, что защищают святыни.

А святыней у нас была Поляна. Не просто какое-то место под прямыми как палки, соснами, а настоящий, словно лесными силами данный пятачок у старого сухого русла ручья. Того давно не было, но местность была шикарная. Ровный, как стол, лесной ковер, усыпанный рыжими хвойными иголками, с тремя валунами по краям — готовыми сиденьями — и с одним огромным, плоским камнем в центре, который служил и алтарем для закусок, и жертвенником для костра. Мы выложили этот костер аккуратным кольцом из серых булыжников, натаскали дров в укромное место под елью, даже соорудили навес от дождя из куска старого брезента. Здесь мы слушали музыку, спорили о вечном, смотрели на звезды и просто молчали, когда мир за пределами леса становился невыносимым. Да только кто-то решил все это разрушить.

Газопроводчики.

Сначала это были только слухи. Мужики у магазина перебрасывались короткими фразами: «Газ проводят», «Трубы уже завезли», «От области тянуть будут, нам теперь голубое топливо, цивилизация». Потом по дороге к Поляне мы наткнулись на первые метки — яркие оранжевые полосы на стволах деревьев, будто кто-то расчертил лес под расстрел. Леха, самый рациональный из нас, хмуро сказал: «Ничего, обойдут. У нас же русло, там копать — себе дороже».

Не обошли.

Через неделю в лес въехала техника. Огромные, лязгающие желтые машины с ковшами и бурами, которые с хрустом ломали подлесок и оставляли после себя грязные, изуродованные раны почвы. Рев дизельных двигателей распугал всех белок и птиц. Воздух, обычно напоенный смолой и влажной землей, пропитался запахом солярки и горячего металла. Вот тебе и газ.

Мы стояли на краю разрухи, глядя на нашу Поляну. Вернее, на то, что от нее осталось. В центре зияла глубокая траншея, наш ритуальный камень был сдвинут бульдозером и наполовину ушел в грязь. Брезент порван и затоптан, запас дров разбросан. От нашего мира остались одни ошметки.

— Твари, — прошипел Витька, сжимая кулаки. — Бездушные твари.

Леха пытался быть голосом разума: «Газ же людям нужен. Поселку развитие. Ты чего?»

— А нам?! — взорвался я. Меня зовут Денис, но друзья зовут Ден. И сейчас во мне кипело что-то темное и обидчивое. — Мы что, не люди? Они все сожрали! Все!

Мы видели их, этих газопроводчиков. Обычные мужики в оранжевых жилетах и касках, с обветренными лицами. Они курили, громко смеялись, орали друг на друга через рев техники. Рабочие были похожи на муравьев, гигантских, хищных, которые ползали по нашему лесу, не замечая его души, не видя нашей боли.

Месяц их работы стал для нас пыткой. Мы пытались найти другое место, но ничего не выходило. Все было не то. Либо комары, либо болото, либо просто не лежала душа. Мы ходили по лесу, как призраки, и с ненавистью слушали приближающийся грохот. Газопроводчики шли за нами, словно зная, где мы появимся, словно преследуя нас.

А потом у меня созрел план. Идиотский, отчаянный, детский план мести.

— Я им устрою, — сказал я однажды вечером, глядя из окна своей комнаты в сторону леса. Огни прожекторов там горели и ночью. — Они там свои шуруповерты, перфораторы оставляют? Я пойду и все это в русло скину. Пусть ищут. Пусть работа встанет. Хрен им.

Леха посмотрел на меня как на дурака.

— Ден, ты чего? Это вредительство. Тебя поймают — засудят. Они там сторожат наверняка. Пристрелят еще.

— Никто там ничего не сторожит, — буркнул я, хотя не был уверен. Но злость перевешивала страх. — Я просто им пару ключей спрячу. Или кабели порежу. Маленький саботаж. Меня мои отмажут, если что. Хоть знать станут, где их ребенок пропадает.

Витька, горячий и импульсивный, тут же вызвался составить компанию, но я отказался. Одного поймать сложнее. Да и стыдно было бы, если бы меня, семнадцатилетнего дылду, взяли за руку на таком дурацком преступлении.

Дождавшись, когда родители уснули, я натянул темную толстовку, взял старый рюкзак и вышел в ночь. Было холодно и тихо. Не по-осеннему тихо, а мертво, гулко. Звуки поселка не долетали, а привычный ночной шепот леса заглушался ровным, навязчивым гудением, доносившимся со стороны Поляны. Работают? Ночью? Это было странно. Обычно к шести вечера все затихало. А может просто работали тише?

Я шел по знакомой тропинке, и чем ближе подбирался, тем сильнее сжималось что-то в животе. Как если хочешь украсть варенье, но знаешь что бабки спалят. Странно. Воздух пахнет не соляркой, а чем-то другим. Кислым, тяжелым, животным. Словно рядом держали стадо. Коров или свиней. И гул был не столько от машин, сколько от какого-то монотонного, хриплого бормотания, прерываемого лязгом металла.

Я подкрался к опушке и замер.

На Поляне горели не электрические прожектора, а какие-то факелы, вбитые в землю по периметру рва. Их пламя было не желтым, а зеленоватым, болотным, и оно отбрасывало длинные, пляшущие тени. Газ что-ли горел? Траншея была уже глубокой, метров пять, и на ее дне, в грязи, копошились фигуры.

Сначала я подумал, что у меня сдали глаза от темноты и стресса. Они были в тех же оранжевых жилетах, в касках. Но движения их были какими-то неестественно резкими, суетливыми. Они не ходили, а передвигались короткими, быстрыми перебежками. И звук… тот самый хриплый гул… это было хрюканье. Глухое, отрывистое, множественное хрюканье. Я прекрасно знал, как разговаривают свиньи. Но это было немного не то — более злее и воинственнее. Так наверное рычит лесной зверь.

Один из рабочих поднял голову, чтобы крикнуть что-то другому, и свет факела упал на его лицо. Вернее, на то, что было вместо лица.

Из-под каски выдвигался длинный, покрытый щетиной пятак, блестящий и влажный. Маленькие, запавшие в орбиты глазки блестели красноватым огоньком. Он что-то хрюкнул, и ему в ответ отозвалось еще с десяток таких же голосов.

Это не были люди в масках. Маска не может так естественно морщить кожу на рыле, не может так правдоподобно дергать ушами. Да и кто стал бы работать в масках на хеллоуин?! Это были создания на двух ногах, с человеческими телами, но с головами диких кабанов.

Я вжался в ствол сосны, чувствуя, как ноги подкашиваются, а в горле встает ком. Мир поплыл. Бред? Галлюцинация? Отравление угарным газом от костра? Но я не разжигал костер. Может тот зеленый газ в факелах? Но это было реально. Я видел это. Видел, как их мощные, короткие шеи поворачивались, как щетина на загривках топорщилась, когда они напрягались, ворочая тяжелую черную трубу.

Труба лежала на краю траншеи. Она была не новой, стальной, покрытая толстым слоем бурой ржавчины и какими-то странными, будто проросшими сквозь металл, темными наплывами вроде старой краски. От нее исходил запах старой запекшейся крови, влажной земли и тления, как если бы разворошить старый мусор. Именно тот запах, что я почуял по дороге.

Свиньи работали с дикой, звериной энергией, без устали, вгрызаясь лопатами в землю, хрюкая и пофыркивая. Никаких машин не было. Только они, факела и эта жуткая труба.

Мой план мести испарился, сменившись животным, первобытным страхом. Нужно было бежать. Бежать как можно скорее. Но я не мог пошевелиться. Завороженный, я наблюдал, как двое свиноголовых тащат трубу к краю траншеи, а другие, находясь внизу, принимают ее, издавая одобрительное урчание.

И тут моя нога, затекшая от неудобной позы, соскользнула, и я с грохотом уронил камень, лежавший у корней дерева.

Все замерло.

Хрюканье прекратилось. Десяток пар красноватых глазок повернулся в мою сторону. Я почувствовал их взгляды, тяжелые, внимательные, лишенные всякого человеческого смысла. В них была только звериная подозрительность и голод.

— Я… я просто… — попытался я что-то выговорить, но голос сорвался в шепот.

Одно из созданий, самое крупное, с длинными, торчащими вверх клыками, коротко и отрывисто хрюкнуло.

Это был приказ. Конец мне.

Я рванулся с места. Сердце колотилось где-то в горле, ноги путались в корнях. Я бежал, не разбирая дороги, назад, к поселку. Сзади послышался топот. Не тяжелый бег человека, а частый, семенящий, страшный в своей стремительности. Грохот копыт, такой быстрый что сливается в симфонию. Они не кричали, не звали меня остановиться. Они только тяжело дышали и пофыркивали.

Я думал, что знаю лес как свои пять пальцев, но сейчас он стал враждебным лабиринтом. Ветки хлестали меня по лицу, словно пытаясь удержать, ноги вязли в неожиданных ямах. Топот приближался. Я рискнул оглянуться.

Они бежали за мной, низко пригнувшись к земле. Их оранжевые жилеты мелькали между деревьями, как адские огоньки. Я видел блеск клыков, безумный блеск в их маленьких глазах.

Не успею. Я понял это с леденящей ясностью.

Неожиданно я споткнулся о корягу и полетел вперед, ударившись головой о что-то твердое. Мигрень и звезды в глазах. Я попытался встать, но сильные, цепкие руки схватили меня сзади. Пахло потом, щетиной, грязью и железом. Я закричал, но мои крики заглушило грубое хрюканье. Еще двое подбежали спереди. Их руки, покрытые странными темными пятнами, как будто слившимися с кожей, впились в меня. Та самая краска на трубе.

Меня потащили обратно к Поляне. Я вырывался, бил ногами, но их хватка была железной. Свиньи не причиняли мне боли, не били. Они просто несли, как мешок с картошкой, беззлобно и деловито.

На Поляне все было готово. Ржавая труба лежала у траншеи, и один ее конец был открыт. Оттуда шел тот же мерзостный запах тления и крови. Меня поднесли к этому отверстию. Оно было черным, как зрачок свиньи.

Тут я понял, что они собираются сделать. Новый прилив адреналина заставил меня вырваться, я ударил локтем в рыло ближайшего кабаночеловека. Он только фыркнул от удивления, и его хватка ослабла. Но тут же другой, тот, что с клыками, коротко рявкнул, и меня, с силой, не оставляющей сомнений, затолкали в трубу.

Было тесно, холодно и скользко. Я кричал, но звук глох в замкнутом металлическом пространстве. Снаружи раздался оглушительный лязг, и свет в конце трубы, откуда меня засунули, исчез — его закупорили. Я оказался в полной, давящей темноте. Потом раздался удар, и труба дернулась и покатилась.

Она летела вниз по склону, туда, где когда-то было сухое русло. Я катался внутри, как горошина, ударяясь о стенки, оглушенный, разбитый. Мир превратился в карусель из боли, ржавого металла и воя в ушах. Потом — оглушительный удар, и тишина.

Я очнулся от того, что по моему лицу полз муравей. Лежал я в кустах папоротника, на дне того самого оврага, метрах в трехстах от Поляны. Было утро. Светило солнце, птицы пели. Все тело ныло, одежда была в грязи и ржавчине, из разбитой губы сочилась кровь.

Я лежал и не мог пошевелиться, глядя в осеннее небо. Память возвращалась обрывками. Зеленые факела. Хрюканье. Рыла. Труба.

С трудом поднявшись, я осмотрелся. Никакой трубы рядом не было. Только помятый папоротник и свежие следы на склоне. Я потрогал голову — шишка размером с куриное яйцо, но череп цел. Да и шишка как-то сразу уменьшилась, став нормальной.

Кошмар. Слово само пришло в голову, сладкое и обманчивое. Просто кошмар. Ударился, потерял сознание, все это приснилось.

Обессиленный, я побрел назад, к Поляне. Мне нужно было убедиться.

Современная техника — экскаватор и пара «Газелей» — стояла на опушке. Работа уже кипела. Обычные люди в оранжевых жилетах сваривали обычные, новые, блестящие трубы. Гремел генератор, пахло соляркой и металлом. Ни свиней, ни трубы.

Я стоял и смотрел, чувствуя странное опустошение. Да, сон. Галлюцинация. От удара.

И тут один из рабочих поднял голову и посмотрел на меня. Это был рослый, плечистый мужик с обветренным лицом. Никакого рыла, никакой щетины. Обычное человеческое лицо.

Но взгляд… Взгляд был знакомым. Маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на меня без всякого интереса, без вопроса, без удивления. Смотрели так, как смотрят на бревно, на камень, на ничего не значащую деталь пейзажа. И в этих глазах я увидел холодное, безразличное знание. Он «узнал» меня.

Потом он медленно, почти незаметно, повел носом, будто принюхиваясь, и снова отвернулся, продолжая работу. Человек так никогда не сможет, просто нет столько мышц в носу!

Другие рабочие тоже перестали делать дела и уставились на меня. Никто не сказал ни слова. Никто не спросил «ты чего тут?» или «тебе чего?». Они просто смотрели. Взгляды были тяжелыми, как валун. В них не было угрозы. Было что-то похуже. Констатация факта. Факта моего существования и того, что это существование им теперь известно.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Лес, солнце, звуки стройки — все вдруг стало плоской декорацией, за которой скрывалось нечто старое, дикое и абсолютно чуждое. Эти люди… они выглядели людьми. Но в них было что-то от тех, ночных существ. Та же суть, только спрятанная под человеческой кожей.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, повернулся и пошел прочь. Я ждал, что вот-вот сзади раздастся топот, хрюканье, но слышал только ровный гул генератора и лязг железа. Их взгляды жгли мне спину.

Я нашел Леху и Витьку на старом заброшенном стадионе за школой. Они пили газировку и о чем-то спорили. Новое место нашлось как-то само собой, да и я даже был рад этому. Подальше от леса, от грохота, от свиней…

— Ден! Ты где пропадал? — крикнул Витька. — Смотри, какой прикид! В болоте купался?

Я опустился на скамейку рядом с ними. Руки дрожали.

— Я… я вчера в лес ходил, — начал я, глядя в асфальт. — К газопроводчикам.

Леха насторожился:

— И что? Поймали?

— Нет. Я… я там нарвался на стадо кабанов. Злобные. Но испугались меня, я испугался их. Побежал, упал, головой ударился. Всю ночь в отключке пролежал.

Подняв голову, я показал им шишку.

Витька присвистнул:

— Повезло еще, что не затоптали! Говорили же, там кабаны шастают, ягоды ищут. Им-то плевать, газ — не газ. Еду вынь, да положь.

Леха смотрел на меня пристально. Он был умнее Витьки. Парень что-то читал в моих глазах — остатки паники, немой ужас.

— Кабаны, — медленно проговорил он. — И все?

— Да, — я опустил взгляд. — Все. Просто кабаны.

Я не мог рассказать им правду. Они бы не поверили. А еще бы подумали, что у меня крыша поехала. И, возможно, они были бы правы. А может, и нет.

С тех пор я в тот лес не хожу. Даже близко не подхожу. Газ провели, трубы закопали, техника уехала. Все вернулось на круги своя. Но иногда, особенно по ночам, мне кажется, что я слышу из-под земли тихий, едва уловимый гул. Не механический. Живой. И мне чудится в нем знакомое, отрывистое хрюканье.

И я знаю, что они там. Под землей. В своих ржавых трубах. Они не ушли. Они просто ждут.

От автора