Где бы ты ни была

Посвящается Тамаре Ивановой

За окном вагона мелькали размытые тени. Поезд плыл сквозь ночную пустоту, звёзды лишь изредка мелькали сквозь просветы в слоистых облаках. Перестука колёс Макс не слышал, наушники отсекали весь внешний шум, и оттого казалось, что поезд вовсе не движется, и мира вокруг не существует, только бесконечное ничто. Голос в наушниках, низкий, резкий, чем-то напоминал дребезжащую жесть. Мать пела колыбельную своим детям. Упрашивала речные волны нежнее баюкать её малышей. Десятерых малышей мать отдала волнам одного за другим, ведь нет няньки надёжнее и нежнее речной воды.

Виктории так понравилась эта песня. Она даже выяснила, в основе лежит какая-то местная легенда, может даже доколумбовой эпохи. Морали, правда, никакой не наблюдалось. Ну как обычно в народном творчестве. Дети мертвы, мать безумна. Может быть, там был какой-то сакральный смысл, далеко выходящий за пределы современного понимания добра и зла. Но Макс никогда не был склонен к поискам глубинного смысла.

Он снял наушники и оглядел пустое купе. Никто не хотел ехать в Сан-Уар. Неудивительно, что ему пришлось так помучиться с поисками способа туда добраться. В городе не было аэропорта, автобусы туда также не ходили, брать такси на такое расстояние не позволял кошелёк. Он пытался набиваться в попутчики к тем, кто ехал туда на авто – но просто никого не нашёл. Помотавшись по окрестностям и сделав почти полный круг радиусом примерно в тысячу километров вокруг города, он уже был готов идти пешком, надеясь на столь нелюбимый им автостоп. Прежде чем окунуться в пучину хитчхайкинга, Макс в последней отчаянной попытке заглянул в окошко кассира железнодорожной станции в Ункайо, спросив про билеты до Сан-Уара. И вот тогда свершилось чудо. Прямой рейс до Сан-Уара, рейс, которого не было в интернет-расписании, отправлялся через час. Цена на билеты была столь низкой, что Макс смог позволить себе билет первого класса.

Состав был вагонов на пятнадцать, пара почтовых, ресторан, три пассажирских, остальное — грузовые контейнеры. И Макс не мог вспомнить, видел ли он других пассажиров. Ну что ж, самое время было размять ноги и, возможно, познакомиться с кем-нибудь из попутчиков. Интернет весьма скупо рассказывал о Сан-Уаре. Макс не страдал от вынужденного отсутствия межличностного общения, но всё же иногда хотелось перекинуться парой слов с живым собеседником.

Узкий проход вдоль ряда купе был застелен ковровой дорожкой, скрадывавшей шаги. Макс медленно продвигался, держась за гладкий поручень, идущий вдоль всего вагона со стороны окон. Он как бы невзначай заглядывал в открытые двери, однако попутчиков не было. Он испытывал странное, непривычное ему чувство одиночеств — как будто он один во всём вагоне. Впрочем, у самого выхода ему повезло. Дверь была всё так же открыта, но купе оказалось занято. На полу стоял большой походный рюкзак литров на восемьдесят. Выглядел он весьма потрёпанным, в одной из многочисленных петель висело что-то вроде браслета из кожи и каменных бусин. Владелец рюкзака лежал на нижней полке. Точнее, Макс предположил, что вот этот кокон из ткани скрывает хозяина поклажи. Пассажир не стал утруждать себя обустройством подобающего ложа, просто накрутил на себя всё постельное бельё и одеяла, которые нашел в купе. Сверток лежал без движения, и Макса внезапно пробрала дрожь. Почему-то он представил, что это и правда кокон какого-то насекомого. Вот только он был абсолютно уверен, он просто знал, как знаешь наверняка что-то во сне, не задаваясь вопросами – обитатель кокона мёртв.

Макс тряхнул головой. Недосып, наверное. Стоит и самому пойти поспать. Затянувшееся путешествие выходило боком его карману, ночевал он в основном в дешевых хостелах. Зачастую спальным местом был просто матрас на полу общей комнаты. Купе первого класса, да ещё в полном его распоряжении, виделось ему роскошным люксом.

Он протянул руку, чтобы закрыть дверь в купе, но прикосновение к холодному металлу напомнило ему, что дверь была открыта, когда Макс пришёл. Возможно, человек в коконе намеренно оставил её так. Закроешь – и тогда попутчику придется вылезать на свет божий, снова открывать, потом пеленаться обратно. Лучше оставить как есть. Аккуратно, стараясь не шуметь, Макс отправился в своё купе и начал обустраиваться на ночлег.

************************************************************

Глаза Виктории странно блестят, взгляд направлен куда-то вбок и вниз, губы подрагивают. Макс видит такое не впервые. Он крепко обнимает девушку, та утыкается лицом ему в плечо. Макс чувствует, как футболка на плече становится мокрой от слёз. Странное ощущение теплой влаги.

— Ну что ты, что случилось, что я могу для тебя сделать?

— Обнимай!

Некоторое время они стоят молча.

— Ты слышал о теории множественных вселенных? Ну когда кто-то принимает какое-то решение, в других вселенных он же принимает другое решение. Все возможные решения одновременно.

— Да, могу себе представить. Что-то вроде компьютерной игры, можно сохраняться перед каждым ключевым моментом, чтобы попробовать все варианты сюжета. Звучит логично. Ну, непроверяемо, но теория интересная.

— Но это же всё обесценивает. Если я принимаю одновременно все возможные решения – я ничего не решаю вообще. Где-то я принимаю лучшее из возможных решений, а где-то худшее. А что, если я – вот эта я – как раз та, что всегда принимает худшие решения?

— Если продолжить аналогию с играми – иногда решение вообще мнимое. Какой бы вариант диалога игрок не выбрал – итог будет одинаковый. Экономит ресурсы, невозможно реализовать столько вариантов сюжета. Иногда выбор даже в сейве не фиксируется.

Виктория наконец отрывается от его плеча и смотрит в лицо Максу. Глаза у неё заплаканные.

— Вот не успокоил ни разу. Меня как раз и пугает фактическое отсутствие выбора.

— Ну а что тут можно изменить. Просто старайся сделать лучший выбор.

Мокрая ткань сразу остывает и начинает неприятно холодить тело. Так много слёз. Похоже, эта тема задела девушку всерьёз.

— А честно ли это? Если я сделаю хороший выбор, я заставлю другую себя сделать плохой. Честно ли это по отношению к ней? К себе?

Макс задумывается. Не над вопросом множественных вселенных, он уже слышал эту теорию и не слишком проникся. Он думает, как успокоить девушку. Её слёзы почему-то заставляют его чувствовать себя виноватым. В голову ничего не приходит.

— Ты же выбрала меня, выбрала нашу жизнь, хобби, которые тебе нравятся, и работу, которая не мешает заниматься хобби. Вряд ли можно сказать, что ты делаешь только неправильные выборы, – он чувствует, что это слабая позиция, но сейчас не может найти других аргументов.

— Да, ты прав, — Виктория отступает на шаг. Макс видит, что она замыкается.

— Прости. Я обязательно подумаю над этим, может, найду какие-нибудь аргументы, чтобы тебя успокоить.

— Да не надо. Это просто теория.

************************************************************

Судя по всему, здесь проводники не утруждали себя побудкой пассажиров на нужной станции. Макс проснулся, когда ландшафт за окном купе уже прекратил движение. Железнодорожный вокзал Сан-Уара купался в мягких лучах утреннего солнца. Похоже, завтраком придётся разжиться уже снаружи. Тяжелый рюкзак привычно лёг на плечи, и Макс двинулся к выходу. Перед последним купе он задержался. Кокон из простыней и одеял оставался неподвижным. Он вспомнил свою вчерашнюю фантазию. Нет, это было бы уже слишком.

— Простите, это уже конечная станция. Поезд скоро уйдёт в депо, — в последнем Макс не был полностью уверен, но как предлог завязать разговор не мог придумать ничего лучше.

Кокон зашевелился, медленно раскрываясь с одного конца. На ум снова пришла ассоциация с насекомым. Ну, по крайней мере внутри было что-то живое. Хотя этот факт сейчас вызывал не облегчение, а, скорее, нервную дрожь.,

— Kyllä, kyllä, nousen jo, anteeksi, — слабый голос из кокона был похож на женский.

Слои ткани постепенно распались, частью оставшись на полке, частью накрыв рюкзак на полу. Макс увидел обитательницу купе.

Форма кокона подразумевала, что его обитатель невысокого роста и склонен к полноте, однако девушка была очень высокой и худой. Внутри свертка она лежала в позе эмбриона, что и ввело Макса в заблуждение. Сейчас она медленно расправляла конечности, выбираясь из одеял. Первым его побуждением было отвернуться, но девушка спала в одежде, а он почему-то не мог оторвать от неё взгляда. Вялые движения вызывали ассоциацию то ли с палочником, то ли с ленивцем. Длинные светлые волосы явно давно не видели душа, но в целом его попутчица выглядела достаточно опрятно. Возраст определить было сложно, измождённое лицо подошло бы скорее женщине за сорок, но Макс почему-то был уверен, что девушке нет и тридцати. Судя по потёртому рюкзаку, ей пришлось немало помотаться.

Оставив одеяла лежать там, где они упали, девушка присела рядом с рюкзаком, прислонившись к нему спиной и продев длинные тонкие руки в лямки. Не вставая, она застегнула разгрузочный ремень и верхнюю стяжку и только тогда попыталась выпрямиться. Рюкзак и так выглядел очень массивным, а теперь тощая фигурка девушки ещё больше оттеняла его монументальность. Макс судорожно попытался вспомнить, уместно ли предлагать помощь – в современном мире это могло сойти за оскорбление, намёк на слабость. Пока он колебался, девушка поднялась, руками опираясь на противоположные полки и застыла, глядя куда-то сквозь него. Макс только сейчас понял, что со своим собственным рюкзаком перекрыл выход из купе и спешно шарахнулся в сторону. Девушка шагнула мимо него и направилась к выходу.

Железнодорожная станция города Сан-Уар выглядела стерильно чистой. Макс привык, что подобные места привлекают бродяг всех мастей, привык к запаху мочи и немытых тел, не слишком аппетитной пищи с лотков уличных торговцев, ленивым стражам порядка, неразборчивым объявлениям из репродукторов. Здесь же светло-серые стены без единого намёка на граффити окружали огромное пустое пространство, а единственным звуком были его шаги, гулко отдававшиеся в тишине. Макс почувствовал, как его дыхание стало чуть глубже, словно воздух в этом месте был плотнее обычного. Вместо лотков с едой вдоль стены стояли несколько торговых автоматов. За стёклами касс не было видно ни души. Скамейки, широкие и удобные, без всяческих инженерных ухищрений, призванных усложнить жизнь тому, кто захотел бы на них поспать, пустовали. На всей станции он и его попутчица были единственными живыми существами.

Девушка вышла из вагона первой и сейчас стояла чуть поодаль, изучая какой-то плакат. Рюкзак нависал над хрупкой фигуркой, словно чудовищный паразит, изглодавший свою жертву до полупрозрачности. Макс осторожно приблизился и тоже изучил стенд. Там на трёх языках – английском, испанском и португальском – рассказывалось, как выбраться из здания вокзала, как пройти к стоянке такси, где и как найти гостиницу. Ни слов приветствия, ни рассказа об основных достопримечательностях города. Никаких заманух для туристов. Сугубо утилитарная информация.

Макс уже знал, что достопримечательностей в городе немного. Хотя город на этом месте стоял ещё в доколумбову эпоху – тогда он назывался Апаноуайан – от тех времён не осталось даже замшелых развалин. То ли коренное население не особо горело желанием строить тут что-то капитальное, то ли конкистадоры разнесли всё до основания. Пришлых завоевателей это место не слишком заинтересовало. Золотом и прочими блестящими штуками в окрестностях не пахло, почва не слишком плодородная. Даже в качестве перевалочного пункта город не подходил – слишком далеко от основных дорог, крупной реки нет. Сюда приходили те, кто искал тихой жизни. И их ожидания оправдывались. Ни военные конфликты, ни сражения между картелями никогда не затрагивали Сан-Уар. Он попросту был никому не интересен. Непонятно было даже, кому принадлежит эта территория. Город стоял на границе трёх стран, и борьба за суверенитет напоминала игру в горячую картошку: разросшийся до семисот тысяч жителей полис без какого-либо ресурсного или производственного потенциала был попросту чемоданом без ручки. Ну то есть кое-что значимое в городе всё же было. Его можно было бы назвать столицей искусств: здесь собирались художники, музыканты, писатели, поэты и прочие рыцари пера, резца и кисти со всего мира. Но все они были, как бы это сказать, не из первых эшелонов. Нет, профессиональные критики довольно часто находили среди жителей города прекрасные жемчужины, а иногда даже редчайшие алмазы, но широкой публике они как-то не заходили.

Тишина словно стала ещё гуще, и Макс понял, что он остался один. Ощущение невероятного, опустошающего одиночества на миг пронзило его, как разрядом электричества, он словно осознал себя мельчайшей пылинкой в бесконечной вселенной. Его едва не сбило с ног волной чувств – потерянности, невостребованности, незначительности, пустоты, незавершённости. Макс тряхнул головой. Затем он и приехал. Пусть он пылинка в огромном мире, но две пылинки – это уже весь мир.

Обернувшись, Макс увидел рюкзак и его хозяйку уже у выхода. Он не услышал её шагов, пустое пространство вокзала было как будто набито невидимой ватой, глушившей каждый звук.

Снаружи обнаружилось специальное парковочное место для такси и его молчаливая попутчица уже грузила рюкзак на заднее сиденье. Макс поторопился в сторону машины. Когда-то ему было сложно заводить разговоры с незнакомцами, но последний год его сильно изменил. Макс хотел предложить разделить стоимость поездки, однако попытка сэкономить с треском провалилась. Желтый форд отвалил от тротуара прямо перед его носом.

Из-за поворота тут же появилась точно такая же машина и остановилась перед путешественником. Крышка багажника открылась с лёгким щелчком, но Макс прихватил свой объёмистый рюкзак на заднее сиденье.

— Добрый день. Знаете поблизости хостел какой-нибудь, не самый ужасный?

— Хостелов нет. Сеньор желает поехать в отель? Недорогой, но приличный.

Макс попытался поймать взгляд водителя в зеркале заднего вида, но тот сосредоточенно смотрел на дорогу.

— Хорошо. Только пусть это будет действительно приличный отель, а не тот, что приплачивает за приведённых клиентов. Я лучше добавлю чаевыми.

Коротко стриженный затылок за прозрачной перегородкой коротко кивнул, и машина плавно тронулась вверх по склону холма. За окном замелькала однообразная зелень. Минут через пять плавной, почти бесшумной езды они такси перевалило через гребень и открылся вид на город.

Сан-Уар простирался далеко к горизонту, здания спокойных тонов, невысокие, в основном двух и трёхэтажные, утопали в зелени. В отличие от большинства городов не было видно разделения на деловые, промышленные и спальные районы. Кое-где над кронами деревьев поднимались островки многоэтажек, но и те не выглядели бизнес-центрами. На балконах трепетало вывешенное бельё, не было видно ни кричащей рекламы, ни вывесок.

К западу от города виднелось большая группа приземистых строений, там же торчал с десяток труб яркого жёлтого цвета. Над жерлами курился лёгкий белый дымок. Макс попытался припомнить, что это могло бы быть, но в голову ничего не приходило. Насколько он помнил, промышленного производства в городе не было вообще. Впрочем, здания и не выглядели причастными к тяжёлой промышленности. Возможно, какие-то котельные, хотя центральное отопление в этих краях было делом необычным.

За этими зданиями начинались сады или парки, расчерченные прямыми ровными дорожками. Из окна машины не удалось рассмотреть больше, такси съезжало с холма по серпантину, поворачиваясь к городу то одним боком, то другим, и вскоре панорама скрылась за деревьями.

Макс почувствовал, как его снова клонит в сон. Может, стоило воспользоваться этой возможностью, судя по увиденному, ехать было не менее получаса. Не факт, что «недорогая» гостиница окажется ему по карману. Перспектива ночевки где-нибудь в парке не слишком пугала, это путешествие не раз уже ставило его в ситуации и похуже. Макс привалился к рюкзаку и закрыл глаза.

******************************************************

— Макс! Ты интернет оплатил?

Виктория стоит в дверном проёме, яркий свет ламп очерчивает её силуэт, но не даёт разглядеть лицо. Впрочем, Макса устраивает и силуэт. Пару секунд он разглядывает фигуру девушки, потом вспоминает про вопрос.

— Да. Я напоминалку поставил. Да было б чего волноваться, ну отключат – я с телефона оплачу, там пара минут.

— Ну не пара, ты в прошлый раз полчаса возился. А я сегодня Алексу звоню, будет обидно, если звонок прервётся.

— Алекс? Приехать собирается?

— Не, у меня просто по плану сегодня звонок Алексу.

Макс смеётся.

— Ты созваниваешься с друзьями по расписанию?

— Да! И ничего смешного тут нет! – Виктория настраивается на привычный Максу менторский тон, — Это важно. Вот вспомни своих друзей детства, школьных, университетских. Вы же наверняка были не разлей вода.

Макс кивает. Друзей у него всегда было немного, но те, что были – да, с ними он и в огонь, и в воду.

— Ну вот, а теперь все разъехались, и часто ли вы сейчас общаетесь?

— Да хорошо, если раз в год. Но знаешь, это не помеха настоящей дружбе. Пусть мы даже лет десять не виделись с кем-то. Это никак на наши отношения не повлияет.

Виктория качает головой.

— Себе-то не ври. Я понимаю, если вдруг там тебе кто-то их старых друзей позвонит, попросит помочь, ты постараешься всё сделать. Это называется «по старой дружбе». Но прислушайся к себе. Если говорить не об обязательствах, которые накладывает на тебя старая дружба, а об эмоциональной привязанности – она осталась?

Он задумывается. Перебирает связи словно струны. Изучает их состояние. Так после подозрительного хруста во рту внимательно ощупывают языком зубы, зная уже, что ничего хорошего этот осмотр не принесёт.

— Да. Печально это признавать, но ты права. Эмоциональных связей почти и не осталось. Это дружба-воспоминание. О том, как когда-то было хорошо. Даже не нам – каким-то другим людям, которыми мы тогда были. Ты вот говоришь, что люди не меняются. Возможно, характер и не изменить, но с возрастом появляются какие-то новые нюансы и оттенки, и вот уже человек, который был тебе ближе родного брата, просто знакомый. У вас может и тем-то общих не найтись. Может, оно и к лучшему, что мы так редко общаемся со старыми друзьями?

— Я так не думаю. Когда говоришь с близкими регулярно, успеваешь притереться к тем новым оттенкам характера, о которых ты говоришь. И эмоциональная связь увядает не так быстро. Я поэтому и ставлю себе напоминалки – позвонить, написать, обязательно поддерживать контакт, постоянно общаться. Я поддерживаю эти связи, а они в свою очередь поддерживают меня. Как куклу на ниточках, – голос девушки становится грустным.

— Ну вот, что опять началось-то. Разве это плохо – общаться с друзьями? Я даже завидую. Вечно у тебя метафоры криповые.

— Нельзя сказать, что это плохо. Просто иногда я думаю, кем бы была без этих ниточек.

— Мы животные социальные. Наши связи, это ниточки нас и формируют. Определяют отчасти, кто мы есть. Но мы ведь не только это!

— Да, не только. Но эти связи… Я всё время думаю. Может, они держат нас на одном месте, не дают двинуться дальше. Причём держат обоих людей. И рвать их очень больно. А вот такое увядание, о котором мы говорили – это максимально безболезненный способ от них избавиться. И тут уже я тебе завидую.

— Было бы чему, — Макс машет рукой, — Я просто лентяй, поэтому могу месяцами собираться кому-то написать. А потом уже и смысла нет.

— Тому, что ты спокойно можешь оставить за бортом всё лишнее. Может, ты и лентяй. А может, просто рациональнее меня. Я ж трясусь над каждой мелочью, стараюсь ничего не терять, не выбрасывать. И в отношениях я такая же.

Макс снова смеётся.

— Это да, ты ещё та барахольщица. Чаю хочешь?

— Я всегда хочу чаю.

— Нет, ты всегда хочешь кофе. Но время ближе к полуночи, так что будешь пить чай.

Макс поднимается из кресла, делает шаг к Виктории, так и стоящей в дверном проёме и крепко её обнимает, вдыхая запах волос.

**********************************************************

Макса будит собственный храп. Вечная проблема, когда он пытается спать сидя, минут через пятнадцать начинает храпеть и просыпается. Вик постоянно его подкалывала по этому поводу. Макс подозрительно посмотрел в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд таксиста – не смеётся ли и тот. Но водитель сосредоточен на дороге.

Мимо окон неспешно плывут аккуратные коттеджи. Очень опрятные домики выглядят тем не менее пустующими. Они как будто выставлены на витрину и ждут покупателя или арендатора. Возможно, население города несколько меньше, чем указано в Вики.

Эта мысль потянула за собой другую, более тревожную. Ему предстоит задача поисков человека в огромном городе. Он не знает адреса, и связи уже давно нет. Вик приехала сюда поддержать друзей с новым арт-проектом. Он не смог сразу отправиться с ней, поездка предстояла длительная, нужно было завершить все дела, при этом не хвататься за новые. Он пообещал управиться за полгода, а Виктория не хотела ждать. Он не возражал, когда она уехала одна. В конце концов, такому прагматику в сообществе творческих людей просто нечем будет заняться. Но Макс скучал по Виктории, по её глубокому голосу, странным идеям, запаху волос.

Они знали заранее, что поддерживать связь будет непросто. Город был в какой-то сумеречной зоне, там были одинаково представлены все окрестные провайдеры сотовой связи и интернета. Одинаково плохо представлены. То есть связь как бы была, но надёжностью не сильно превосходила голубиную почту. Поначалу им удавалось писать друг другу, разговаривать, Вик даже прислала несколько уже готовых проектов – потоковые передачи больших файлов работали на удивление хорошо. Но потом контакты стали всё реже, и вот уже полтора месяца от девушки не было никаких вестей. Она не отвечала, звонки не проходили, сообщения в мессенджерах оставались непрочитанными. Просьбу сообщить адрес она тоже не прочитала.

У Макса ушло куда больше времени на то, чтобы завершить все дела и приготовиться к поездке. Отчасти оттого, что он не любил перемен. Виктория была инициатором всех изменений в его образе жизни. Впрочем, он не мог не признать, что эти перемены помогали ему двигаться вперёд.

Он собрался в путь, всё ещё надеясь на то, что Вик ответит и ему не придётся изображать безумца ни улицах города, приставая к прохожим в поисках потерянной любви. Были у него и более прагматичные планы. Артистическая тусовка обычно довольно тесная, все друг друга знают. Во всяком случае так было у них дома. Виктория – человек яркий, наверняка её кто-то вспомнит и подскажет, где искать. Кроме того, есть шанс, что в самом городе связь будет работать получше, можно будет поспрашивать местных, какими мессенджерами они сами пользуются. Ну и на крайний случай всегда остаётся полиция. Макс не любил полицейских, но был шанс, что кто-то захочет помочь иностранцу.

*********************************************************

Администратор гостиницы был безукоризненно вежлив и нейтрален. Как и водитель такси, он обладал совершенно незапоминающимся лицом с неопределёнными возрастными чертами. Почти все номера были свободны и Макс попросил поселить его повыше. Гостиница находилась на небольшом островке многоэтажной застройки и ему достался пятый этаж.

После привычных номеров дешевых отелей комната радовала своей практически стерильной чистотой. Макс пристроил в углу походный рюкзак и подошёл к окну. Обзор перекрывало несколько зданий повыше. Внизу, чуть дальше по улице, он заметил большую вывеску «Biblioteca». Оставалось только порадоваться такому везению. В последние десятилетия популярность хранилищ бумажных книг практически сошла на нет, однако в большинстве библиотек оборудовали точки доступа в интернет. Сейчас это было бы очень кстати, его телефон показывал отсутствие соединения с вышками связи. Ощущение было крайне неуютным, за долгие годы Макс уже привык быть одной из миллиардов мух во всемирной паутине.

Холл библиотеки заполняли кадки с какими-то большими растениями. За небольшой стойкой администратора не было ни души, корзина с надписью «Libros que regresan» пустовала. В рядок стояло несколько электронных киосков для поиска книг. За ними уходили в бесконечность тускло освещённые стеллажи. Широкая арка справа вела в зал с компьютерами. Наверху висела вывеска «Acceso libre».

В просторном помещении разместилось порядка трёх десятков рабочих мест, однако даже бесплатный доступ, видимо, с ролью приманки не справлялся. Все экраны, кроме одного, были выключены. Одинокий посетитель сидел спиной к Максу, на мониторе светилось окно выбора персонажа онлайн-РПГ. Макс тихонько хмыкнул. Игра была довольно старой, он сам когда-то потратил несколько лет, бесконечно зачищая подземелья. Зато она давала повод заговорить с посетителем библиотеки. Макс плохо умел завязывать новые знакомства, за социальные связи в их паре всегда отвечала Вик.

Он бы и сейчас не решился, но игрок –парень лет двадцати пяти – сидел неподвижно, словно медитируя на экран. Макс предварил свою первую фразу вежливым покашливанием, словно давая собеседнику время выйти из транса.

— Ого, а говорят в этом городе интернет плохой. А игры тянет.

Юноша повернулся.

— Нормальный интернет. Как везде. Даже потоковое видео идёт, – парень не поддержал попытку Макса говорить на испанском, очевидно, поняв по акценту, что язык для непрошенного собеседника не родной.

— Мобильный у меня вообще не работает, — Макс достал телефон, то ли в подтверждение своих слов, то ли пытаясь ещё раз удостовериться.

— Ну, значит он и не нужен. Будет нужен – заработает. Закон рынка, спрос рождает предложение.

Макс немного завис, пытаясь обдумать, как скоро рынок сможет среагировать на его нужду. Юноша смотрел на него с интересом и не выказывал недовольства таким бесцеремонным вмешательством. Персонаж на экране переступил с ноги на ногу, привлекая к себе внимание. В графе уровня радужно переливалось число 99, а ниже мигал курсор в поле ввода имени. Макс вспомнил, что в этой игре переименовать уже созданного персонажа нельзя, повторный ввод имени требовался только для его удаления. Он кивнул на экран.

— Не жалко? Кап же.

Игрок тоже повернулся к персонажу.

— Жалко. Потому и залип. Я уж и не помню, сколько я им наиграл.

— А зачем удалять?

— Билд неудачный. Я его больше для фана делал. Просто механики опробовать кое-какие. Ну и как-то втянулся. Но он ни в ПВП, ни в ПВЕ не тянет как нормальные билды.

— А спекнуться нельзя? Я давно не играл, вроде ходили слухи, что сделают такую возможность.

— Не, эти слухи до сих пор ходят. Не сделают. Эта игра про гринд. Всегда такой была. Хочешь спекнуться – создавай нового и качай с нуля.

— Паровозом могут быстро протащить, ну хотя бы до семидесятого.

Игрок снова перевёл взгляд на Макса, и тому стало не по себе. Он уже видел такие глаза. Утром того дня, как он отправился на поиски билетов в Сан-Уар. Он увидел их в зеркале туалета дешевого хостела.

— А нет паровоза. Все наши что-то разошлись. Вот и я думаю. Может попробовать эту вашу реальную жизнь? А то лет десять гриндил, пора сменить занятие. Как она, реальная жизнь, рекомендуешь?

— Я сначала был не в восторге, — Макс пожал плечами. – Потом нашёл с кем её жить. Всё как и тут, гринд постоянно, иногда находишь время для фана. С нуля тебя паровозом протащат, на сколько сил хватит, а потом кач и фарм, пока не надоест. Хотя даже когда надоест, никуда не денешься. Из реала выйти уже некуда. Мне повезло, я консту нашел, — Макс замолчал, вспомнив, зачем приехал в этот город.

— Вот я и думаю, не так важно, какую жизнь жить, важно с кем. Когда все разошлись, я внезапно понял, что занимаюсь какой-то ерундой. Ежедневная монотонная работа, попытки не отстать, держаться в рейтах. И зачем это всё? Что я меняю в итоге? В мире, в себе? В других?

— Так и раньше не менял.

— А мне было всё равно. Мы каждый день часов по двенадцать вместе проводили. А то и больше. Разговаривали, шутили, дружили, сплетничали, ссорились. Ну и пусть по большому счёту это было не больше, чем трескотня попугайчиков на ветках. Но для нас это было важно. Это была наша жизнь, мы не меняли вселенную, но мы меняли друг друга. Делали друг друга счастливыми. Даже когда ругались. Это странно, да?

— Не странно. Если кто-то тратит силы и время, чтобы с тобой ругаться, это значит, что ему не всё равно. Ну или он просто любит ругаться, тут гарантий нет.

— Наверное, так и есть. Нам было не всё равно. А теперь я остался один. Остальные ушли в реал. Я думаю – может он всё же того стоит, этот ваш реал?

Макс опустился на соседнее кресло.

— Попробуй. Может, зайдёт. Если нет – вернёшься туда, — он кивнул на экран.

Курсор в строке ввода мерцал настойчиво и приглашающе.

— Так не пойдёт. Хвосты надо рубить. Будет тянуть назад, тут же всё понятно и уже привычно, а там придётся всё сначала начинать, учиться всему. Нет уж. Уходить так уходить.

Пальцы опустились на клавиатуру и курсор сдвинулся с места.

************************************************************

К надписи на указателе «Calle del Sol» кто-то добавил слово «Roto». Впрочем Макс и без указателя понял, что достиг улицы, которую ему подсказал его новый знакомый. Отдалённые звуки гитар, духовых и перкуссии сливались в неназойливую какофонию. Макс двинулся по улице, пытаясь вычленить из этой мешанины знакомую мелодию. Вик тяготела к северо— и восточноевропейским мотивам, услышать её среди этих латиноамериканских пассажей выглядело несложной задачей. Однако квартал тянулся за кварталом, а звуковой фон не менялся. Прохожих на улице практически не было, музыканты будто играли сами для себя. Конкуренции между исполнителями не наблюдалось, да и кофры для сбора монет ставили далеко не все. Улица словно иллюстрировала броуновское движение, люди постоянно перемещались, маленькие группки сливались в большие, начинали играть какую-то общую мелодию, иногда распадались снова.

Нужно было попытаться подойти и заговорить с кем-то, но Макс на сегодня уже исчерпал запас ресурсов социализации. Они с Вик регулярно подшучивали над этой его особенностью, говорили, что у него всего одна попытка подружиться до долгого отдыха. Он даже рестораны фаст-фуда выбирал с электронным киоском для заказа, чтобы меньше общаться с живыми людьми.

С другой стороны, тянуть с поисками ему тоже совсем не хотелось. Он так соскучился по Виктории. Пора было собраться с духом и присмотреть жертву, желательно одинокую.

Выбор пал на невысокого смуглого парня в ярко-оранжевой гавайской рубашке, самозабвенно стучащего на бонго. Макс уселся на скамейку в паре метров перед ним. Перкуссионист, казалось, ничего не замечал, выбивая какие-то умопомрачительные, перетекающие друг в друга без ярко выраженных переходов ритмы. Его тёмно-карие глаза смотрели куда-то в запределье прямо сквозь Макса. Тот безуспешно пытался поймать взгляд музыканта. Это было странное ощущение. Макс обычно старался не встречаться глазами с людьми, даже с друзьями, каждая встреча оставляла ощущение прикосновения слишком интимного, чтобы быть приемлемым. Однако сейчас он как будто глядел в глаза статуи, не было никакого ощущения живого контакта.

Макс попробовал улыбнуться, потом помахал рукой. Барабанщик продолжал пребывать в своём странном трансе, сидя практически неподвижно, только руки мелькали в воздухе. Смысла ждать не было, Макс поднялся, собираясь уйти, когда на лице музыканта вдруг заиграла ослепительная улыбка, он начал раскачиваться всем телом в такт выбиваемому ритму. Руки в последний раз опустились на бонго, и те затихли. Но мелодия не исчезла, музыкант продолжал напевать что-то себе под нос. Глаза его сфокусировались и Максу удалось наконец поймать взгляд барабанщика. Ощущения прикосновения почему-то так и не появилось.

— Эй, привет, амиго! — протянул музыкант на удивление бодрым и дружелюбным голосом, одновременно хлопнув ладонью по мембране бонго, как будто добавляя знаки препинания в свою речь. — Заслушался, да? Ну, как тебе? Может ещё Пабло выдать хороший ритм, а?

Макс на секунду растерялся от такой открытости, но быстро взял себя в руки. Он чувствовал себя слегка выжатым после разговора в библиотеке, но тут ему словно подали невидимую руку помощи.

— Да, очень энергично, — кивнул Макс. — Сложно представить, сколько усилий это требует.

— Усилий? — Пабло рассмеялся так громко, что несколько ближних музыкантов бросили короткие взгляды в их сторону. — Это не усилия, амиго, это жизнь! Когда стучишь в барабаны, ты забываешь обо всём. Нет ничего: ни проблем, ни скуки, ни... эээ... других неприятностей. Только звук.

Он снова коротко ударил по барабану, и на его лице промелькнуло что-то похожее на мгновенное облегчение, будто короткий импульс звука успел погасить внутренний шум.

— Сам тоже из наших, амиго? Или просто любишь слушать? — спросил Пабло, чуть наклоняя голову. Его взгляд был живым, но каким-то странно проникающим, как будто он пытался увидеть Макса насквозь.

— Нет, я не музыкант, — признался Макс. — Ну, по крайней мере, точно не барабанщик. Я... просто ищу одного человека.

— Оу, — Пабло прищурился, и его улыбка чуть ослабла, но не исчезла совсем. — Здесь, на улице Солнца? Это удачное место для поиска. Люди здесь, как ноты — иногда рассыпаны, иногда складываются в мелодию. А кого ты ищешь? Может, я знаю?

Макс немного замешкался. Он ещё не привык говорить о Виктории вслух, особенно с незнакомцами. Но тут он почувствовал странное ощущение: будто Пабло был тем, кто не станет осуждать или задавать лишние вопросы.

— Её зовут Виктория. Она играет на скрипке. Иногда на улице, — сказал Макс, решив не вдаваться в лишние подробности. — Я подумал, может, она была здесь. Ты не видел её?

Пабло задумчиво почесал подбородок словно стараясь вспомнить.

— Скрипка, говоришь? Хмм... Скрипачей тут не так много. Может, погода им не подходит, — произнёс он с улыбкой. — Но вот Викторию... Знаешь, я не уверен. Хотя! Подожди... — он поднял палец вверх, будто вспомнил что-то важное. — Недавно я слышал, что-то... необычное. Ритмичное, но не наше, — руки Пабло замелькали над барабанами.

Макс почувствовал, как в груди что-то шевельнулось. Это была слабая искорка надежды.

— «Веллерман», географически к вам это, кстати, ближе, чем к нам. Но она играла эту песню, — ответил он осторожно. — Ты помнишь, где это было?

— Ааа, подожди, подожди! — Пабло поднял руку, будто просил времени. — Я вспомню. Иногда время тут течёт странно, понимаешь? Можно забыть, что было утром, и помнить только то, что случилось год назад... — Он вдруг широко ухмыльнулся. — Но я могу провести тебя по местам, познакомить с людьми. Так сказать, гид по этим музыкальным джунглям! А пока расскажи, почему ты её ищешь. Просто пропала? Или что-то случилось?

Макс заметил, что Пабло снова начал тихо напевать себе под нос, совсем невпопад с их разговором. Казалось, что это была его привычка, чтобы заполнить любые паузы, чтобы не оставить ни секунды для молчания.

— Это... длинная история, — ответил Макс, опуская глаза.

— О, я люблю длинные истории! — воскликнул Пабло. — Особенно если в них есть любовь, драма, немного комедии и счастливый конец. Ну или хотя бы пара барабанных соло.

Его слова вызвали у Макса непроизвольную улыбку. В этой яркой, лёгкой болтовне было что-то почти обезоруживающее. И всё же за этим блеском цветастой гавайской рубашки и ослепительных улыбок Макс уловил что-то странное — лёгкую тревогу, которую нельзя было увидеть, только почувствовать. Словно тень кружащего высоко в небе кондора на долю секунды затмила солнце.

— Значит, идём? — Пабло поднялся и закинул барабаны в потрёпанный рюкзак. — Здесь все дороги ведут к музыке, и уж тем более к тем, кто её играет. Так что... не беспокойся. Мы найдём твою Викторию. Или хотя бы что-нибудь вкусное по пути, если не повезёт. Ты любишь арепы?

Макс улыбнулся чуть шире и кивнул. У него не было другого плана, а этот барабанщик, кажется, сам искал, за кого зацепиться в этом хаосе. Да и арепы он успел полюбить.

Пабло оказался идеальным гидом. Он стремительно шагал по улице, безошибочно выбирал музыкантов, которые не прочь были сделать перерыв и поболтать, иногда указывал на кого-то, кого и вовсе не стоило тревожить. Он отыскал лоток с отличным стрит-фудом, и спутники неспешно перекусили, устроившись на бортике одного из фонтанов. Макс обратил внимание, что на дне не видно монет – привычного аксессуара таких сооружений в туристических местах.

— Всё выгребают подчистую? — спросил он, кивнув на чашу фонтана.

Пабло перестал насвистывать и слегка нахмурился, но быстро понял, о чём речь.

— Не, кому они нужны-то. Просто никто не бросает. Да так оно и к лучшему, меньше мусора.

— Неужели никто не хочет вернуться?

Музыкант пожал плечами

— Если ушёл отсюда — то не вернёшься уже. — Пабло сказал это слишком легко, настолько небрежно, что это показалось неестественным. — Никому и не нужно.

Потом они снова погрузились в калейдоскоп улицы Солнца. Довольно скоро они начали натыкаться на музыкантов, которые смогли вспомнить девушку, игравшую на скрипке европейский фолк и узнать её на фото. Макс воспрянул духом – это был первый реальный след с самого начала поездки. К сожалению, никто не мог сказать, где живёт скрипачка или где она чаще всего бывает. Иногда она играла одна, иногда прибивалась к кому-то, временами меняла скрипку на арфу, гитару или флейту.

Незаметно подкрался вечер. Почти все музыканты уже разошлись, а немногие оставшиеся мелодии звучали задумчивее, тягучее. Город будто выдыхал, готовясь к чему-то новому. Небо заливало всё багровым отблеском, и с каждым шагом Макс чувствовал, как усталость ложится на его плечи. Он так хотел найти её, услышать её голос, хотя бы мельком увидеть её лицо. Но вместо этого — только обрывки информации, догадки — и всё это с каждым разом всё больше походило на призрачный след. Луч надежды угасал вместе с солнечным светом.

Пабло обратил внимание на состояние нового знакомого и предложил отложить поиски на завтра. Они вернулись к тому месту, где встретились впервые. Пабло предложил вновь встретиться здесь же. Оказалось, барабанщик обитал неподалёку.

— Живу в палатке, — Пабло махнул рукой в сторону небольшого парка, где кто-то уже кашеварил у палаток. — Квартира не для меня. Слишком много места и слишком мало свободы. Стены душат.

Макс кивнул. Он сам терпеть не мог домашней рутины. Впрочем, когда она ложилась не только на его плечи, было намного легче. Он сказал об этом барабанщику. Тот пожал плечами.

— Не, я пробовал жить в коммуне. Вообще неплохо, весело, каждый готовит что-то своё на всех, люди рядом. Да, это здорово, ты прав. Ну… только я решил уйти. Я слишком шумный. Не хотел никому мешать.

— Ты про барабаны? Ну необязательно же дома стучать, целая улица для этого рядом.

— Барабаны — это ещё ничего, — Пабло поморщился. — Я шумный сам по себе. Не умею молчать.

— Да, это я заметил, — Макс рассмеялся. – И поболтать любишь, а когда не говоришь – что-то постоянно напеваешь. Наверное, за этим шумом и мысли сложно услышать.

Макс скользил взглядом по зелени парка, палаткам, обитателям, которые лениво готовили ужин на газовых плитках. Он, как обычно, избегал смотреть собеседнику в лицо. Всё выглядело обыденно, если можно так сказать о людях, обитающих в палатках посреди странного города. Макс снова перевёл взгляд на Пабло, но внезапно почувствовал, как реальность вокруг будто дрогнула.

Взгляд Пабло по-прежнему был тёплым, а улыбка такой же широкой, но что-то в этом стало... неправильным. Улыбка была всё такой же, но что-то в ней стало неестественным — как у актёра, который слишком долго удерживает маску. Макс нахмурился, и реальность вокруг будто дрогнула. Это было как эффект картины Октавио Окампо — сначала ты видишь стайку птиц или букет цветов, а потом вдруг что-то щёлкает в голове, и перед тобой прекрасное женское лицо или усталый идальго.

Лицо спутника словно проявилось заново, но уже в другой, пугающей версии. Желтоватая кожа натянулась на скулы, словно плёнка, а тени вокруг глаз казались провалами в бездну. Улыбка — уже не тёплая, а гротескная, мёртвая. Макс застыл. Музыка Солнечной улицы звучала приглушённо, будто из-за толстого стекла.

— Мысли… — Пабло повернулся к нему всем телом, нашаривая его тёмными ямами глаз, и Макс невольно сделал шаг назад. — Может, их и не надо слушать?

Макс сморгнул. Всё исчезло. Перед ним снова стоял улыбающийся Пабло — живой, весёлый, обычный. Только сердце всё ещё бешено колотилось.

— Эй, ты чего? — барабанщик хлопнул его по плечу. — Может, тебе уже пора отдохнуть? Ты выглядишь, как человек, который сегодня слишком много думал.

Макс глубоко вздохнул и потёр лоб.

— Да, ты, наверное, прав, — выдавил он слабо.

********************************************************

Есть города, которые меняются с наступлением темноты. Одни города — перевёртыши, словно аверс и реверс монеты, другие – мошенники, их дневное лицо – только маска, скрывающая тёмные стремления. Максу всегда нравились ночные прогулки, в своих путешествиях он всегда старался найти время пройтись по тёмным улочкам. К счастью, умение ориентироваться было одним из немногих его талантов. Ему ни разу не довелось заблудиться в незнакомом месте. Сейчас он бодро шагал в направлении гостиницы, предвкушая ужин и отдых. На часах было около десяти вечера, улицы ярко освещали уличные фонари, а вот окна зданий почти не светились. Макс вдруг понял, что за всё время пути не встретил ни одного прохожего. Не было неоновых вывесок, не светились террасы баров и ресторанов.

Возможно, именно поэтому появившаяся за одним из поворотов яркая надпись «Comisaria» сразу привлекла внимание. Резная деревянная дверь полицейского участка была широко открыта, впуская ночную прохладу, и для надёжности подперта массивным стулом. Квадрат яркого света падал на булыжники мостовой. Макс вспомнил, что хотел попытать счастья в полиции. Конечно, два знакомства за день – обычно его предел, но с другой стороны, ему же не придётся налаживать социальный контакт с полицейскими. Он просто поговорит с ними в пределах их функций, это не сложнее, чем купить билет на вокзале. Макс отогнал воспоминание о том, что в последние годы предпочитает покупать билеты онлайн как раз потому, что это минимизирует его контакты с другими людьми.

Внутри участок был похож на сотни таких же заведений по всей Южной Америке. Пол из вытертой плитки, местами отколовшейся, отражал свет ярких ламп накаливания с жестяными абажурами. Стойка ресепшена, сделанная из тёмного дерева и пластика, была завалена кипами бумаг, папок и чашками с кофе. Здесь же стоял старый, пожелтевший от времени вентилятор, лениво вращающийся, как будто из вежливости, не принося особой прохлады.

На стенах висели плакаты: какие-то давно потерявшие актуальность объявления о преступниках, разыскиваемых ещё десятилетия назад, мотивационные лозунги вроде «Nuestra misión es tu seguridad» и прошлогодний календарь с яркими видами тропического побережья.

За стойкой, довольно рискованно откинувшись на стуле, сидела светловолосая девушка в полицейской форме, худая и высокая. Короткие рукава рубашки открывали предплечья, сплошь покрытые причудливой татуировкой. Тонкие синие узоры переплетались на внешней стороне рук, сходясь в длинные тонкие продольные линии на внутренней. Она читала книгу, держа её перед собой. Название на обложке гласило «Sygdommen til Døden». Название, да и сам язык Максу были незнакомы.

Девушка молча посмотрела на посетителя поверх книги. В глазах льдисто-голубого цвета отсутствовал даже намёк на радушие и желание помочь. Выяснив, с чем пожаловал незваный гость и безуспешно, хотя и не слишком рьяно попытавшись от него избавиться, девушка раздражённо махнула рукой на дверь в кабинет начальника и снова углубилась в чтение.

Дверь с матовым остеклением и надписью «Cpt. Lorenzo Martinez» выглядела живым клише из нуарных детективов, Макс даже повеселел немного. Кабинет капитана Мартинеза был несколько обшарпан, но было видно, что здесь часто наводят порядок. Шкаф сверкал пустыми полками, письменные принадлежности на столе, казалось, расположили с использованием линейки и угольника и с тех пор трогали только, чтобы протереть пыль. Хотя, возможно, это происходило несколько раз в день. Никаких заваленных папками с делами стульев, никаких сваленных в углу вещдоков.

Сам капитан расположился за столом в высоком кожаном кресле. Крупный, подтянутый мужчина лет сорока, мужественное лицо украшено роскошными усам. Униформа в идеальном порядке, рубашка выглажена, о стрелки на брюках того и гляди порежешься. Впрочем, глядя на кабинет, можно было представить, что капитан Мартинез разглаживает и отбивает кирпичиком кресло, когда с него встаёт.

Полицейский хмуро взглянул на визитёра. Однако, судя по девственной чистоте стола, вряд ли он прямо сейчас был занят каким-то делом. Поняв, что незваный гость не собирается ретироваться, капитан кивнул на обшарпанный стул.

— Вы что-то хотели? — голос капитана был низким и спокойным, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость, будто в словах содержалась команда «немедленно покинуть помещение».

— Я ищу в Сан-Уаре человека, — Макс решил сразу перейти к делу, чтобы не отрывать служителя закона он его абсолютного безделья дольше, чем это необходимо.

Брови капитана поползли вверх.

— Человека? Парень, да ты ошибся городом. Здесь людей не ищут. Может, он, этот человек, не хочет, чтоб его кто-то нашёл. Может, он для того сюда и приехал. А может, он и сам себя найти не может, – Мартинез задумался на секунду. – Обычное дело в наших местах.

— Мы просто выехали в разное время, — Макс решил пока не вдаваться в подробности. Время было слишком уж разное. – Заранее не договорились о встрече, а потом потеряли связь.

Лоренцо некоторое время молчал, разглядывая Макса с лёгким прищуром, словно решал, стоит ли вообще тратить на него своё время. Затем медленно откинулся в кресле, упёр локти в подлокотники и сцепил пальцы в замок перед собой. Стрелка датчика нуара легла на ограничитель.

— Потеряли связь? — его голос звучал ровно, но в нём сквозило едва уловимое недоверие. — Да, это одно из свойств этого места. Связь здесь ни к чёрту. И, разумеется, вам хочется эту связь восстановить?

Макс не стал уточнять очевидное. Он терпеливо ждал, когда капитан закончит свою затянувшуюся паузу.

— Ты недавно в Сан-Уаре, — наконец сказал Лоренцо.

— Утром приехал.

— Сэкономлю тебе время, парень. — Капитан чуть подался вперёд, его усы дрогнули. — Здесь никто ничего не ищет.

Макс наклонил голову.

— Это вы уже говорили. Но это неправда.

— Вот как? Ну что ж, расскажи мне, что ты успел узнать с утра такого об этой дыре, чего не знаю я.

— Ну, это простая логика. Если я кого-то здесь ищу, значит уже нельзя сказать, что никто никого не ищет.

Капитан фыркнул.

— Ого, да у нас тут Аристотель! Это не ко мне, Кристина с удовольствием обсудит с тобой всяческую философию. Она у нас мыслитель. А я человек дела.

— Вот я вам и предлагаю заняться делом.

Капитан раздосадовано скривился и сильно сжал подлокотники кресла. Последовала ещё одна долгая пауза. Поняв, что обсуждать философию с Кристиной назойливый посетитель не собирается, он продолжил.

— Хорошо, вот найдёшь ты своего человека, и что будешь делать?

Макс не ожидал такого вопроса.

— Что значит «что буду делать»? Что нам делать дальше мы решим, когда встретимся.

— «Мы»? — Лоренцо чуть склонил голову набок. — Вы уверены, что для этого второго человека ещё существует это «мы»?

Макс промолчал.

— В мире много разных хороших мест, — продолжал Лоренцо, — есть места для радостных встреч, есть места для шумных праздников, для тихих вечеров, для «долго и счастливо» и для последнего «прощай». Но ты выбрал место для тех, кому слишком больно прощаться. Для тех, кто уже подошёл к самому краю. Стоит, смотрит в бездну. Уже не сделает шаг назад. Потому что за спиной только выжженая, бесплодная пустыня. Нет, самое смешное – на самом деле за спиной остались все те прекрасные места, о которых я говорил. Но человек об этом не знает. Не хочет знать. Он уверен, что возвращаться некуда. В его голове картина мира, в которой только этот обрыв впереди, и бесконечное ничто позади. Он стоит, смотрит вниз. Долго смотрит. Дни, недели, месяцы. Годы. Кто-то из нас не может решиться годами. А потом бездна открывает глаза.

Снова пауза.

—Так вот у кого Кристина берёт книжки, — шутка могла показаться неуместной, но Макс уже не мог вынести повисшего молчания. — Понятно, почему полки в шкафу пустые.

Капитан расхохотался, раскатисто и басовито, как и полагалось такому большому и сильному мужчине, но в его смехе иногда проскакивали визгливые истерические нотки.

— Я не буду помогать тебе, парень. Я не в силах. Даже если бы захотел.

— А как же ваш долг? Вы же не частное лицо, в конце концов, а представитель власти.

Улыбка Лоренцо угасла. Он некоторое время молчал, затем медленно встал, подошёл к шкафу, вынул из кармана сложенную салфетку и начал протирать абсолютно чистую полку.

— Долг. Я знаю о долге всё. Да, смешно, может показаться хвастовством, но долг – это единственное, что у меня есть. – капитан вздрогнул и поспешил исправиться, — Было. Я отдал двадцать лет своей стране, делу, в которое верил. Нет, я не из тех обиженных ветеранов. Меня не вышвырнули на свалку, когда во мне отпала нужда. Почетная отставка, солидная пенсия. Иногда мне кажется, что я сбежал сюда только чтобы не получать все эти открытки, поздравления и юбилейные награды.

Лоренцо снова сел в кресло, подался вперёд, посмотрел Максу в глаза, и тот против обыкновения не посмел отвести взгляд.

— Наверное, каждый задумывался над смыслом жизни. А я вот его нашёл. Служение – мой смысл. Исполнение долга. Несмотря ни на что. Никаких сомнений. Я был готов умереть по приказу. А меня отправили на пенсию. Теперь я сам хозяин своей судьбы. Вот только никто не спросил меня, нужна ли мне эта свобода.

Макс нахмурился.

— Готовы умереть… И готовы убивать. А если приказы отдаёт подлец и негодяй? Но зачем разбираться, зачем сомневаться и спрашивать, приказы ведь не обсуждают. Я понимаю, жизнь непростая штука, тяжело принимать десятки решений ежедневно. Гораздо проще отдать кому-то право управлять своей жизнью. Но это так не работает. Да, пусть приказы отдаёт другой. Но именно вы добровольно отдали ему право распоряжаться вашими действиями. Что бы вы ни говорили о приказах, именно ваша воля и ваши решения поставили вас в такое положение. И именно на вас лежит ответственность за ваши поступки.

Капитан молчал, обмякнув в своём кресле. Казалось, жизнь покинула его.

— Я не могу говорить за всех, — Макса давила ватная тишина кабинета, и он отчаянно сражался с ней, выстреливая очередями слова. – Но я действительно задумывался о смысле жизни. Каждый человек сам его находит. Только для себя. Потому что ну нет его. Не существует в природе такой объект, такая субстанция. Как не существует добро, справедливость, правосудие, милосердие. Мы их придумали. Они у нас в головах. И страшно представить сколь разные вещи мы называем этими словами. Я всегда думал, что смысл моей жизни – быть счастливым. Вот так всё просто. Наслаждаться жизнью. Потом я встретил женщину, и оказалось, что я могу быть счастливым, только когда она счастлива. Но на самом деле ничего не поменялось. Просто теперь моё счастье зависит от её счастья. Поймите, я не могу просто так бросить поиски. Мне нужно знать, что с ней всё хорошо. Иначе… Простите, но иначе я стану таким, как вы.

Голова Лоренцо медленно поднялась.

— Таким как я, да. А кто я? – голос капитана был тихим, как шелест бумаги. – Мои друзья мечтали о такой жизни. Покой, тихая пенсия, никаких забот. А я не могу так. Есть вроде такой термин – дожитие. Вот получается, что я сейчас этим и занимаюсь. Дожитием. Я всегда считал, что поддерживать функционирование тела, если мозговой активности нет, бессмысленно. А я, по сути, сейчас такое тело. Здесь… О, этот город постарался выдать мне то, что мне хотелось обрести заново. Службу. Долг. Только это пустышка. Я знаю, прекрасно знаю, если я просто перестану приходить на службу, ничего не изменится. Чёрт, да я даже не знаю, какие законы тут действуют!

Голос капитана медленно набирал силу.

— Ты прав, мне было легче, когда решения за меня принимал кто-то другой. Принимал решения и нёс ответственность. Но я чувствовал себя частью большего. Частью великого единства людей, связанных одной целью, одной идеей. Цепь не сильнее слабейшего звена, но мы не были цепью, мы были связкой прутьев, плотной, прочной, и слабейший из нас мог положиться на общую силу всех своих собратьев. И у нас всегда была единая цель, единый приказ. Да! Именно этот огонь горел в нашей груди. Кто теперь отдаст мне приказ, кто снова зажжёт этот огонь? В этом проклятом городе, где каждый живёт, как хочет…

— Вы сами. Если больше никто не готов взять ответственность за вашу жизнь, пора принять её на себя. Вы и так слишком долго с этим тянули.

Капитан Лоренцо резко кивнул и пружинисто поднялся из кресла и распрямился во весь рост. Казалось, он стал лет на десять моложе. Разгладились морщины, распрямились плечи, заблестели глаза. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь стены участка, и, казалось, что-то там видел. Плавным, стремительным, отточенным за десятилетия движением он расстегнул кобуру, достал пистолет и взвёл курок. На долю секунды замешкался, в последнем движении не было автоматизма. Грохот выстрела обрушился на Макса, отразившись от стен кабинета.

Время запоздало растянулось медовой каплей. Макс заворожённо смотрел, как на груди недавнего собеседника не спеша набухает багровое пятно. Капитан на мгновение застыл, а потом тяжело рухнул назад в кресло, да так и остался сидеть. Голова его продолжала держаться прямо, и взгляд всё ещё был устремлён на то далёкое нечто, которое он увидел секунду назад.

За звоном в ушах Макс не услышал ни открывшейся двери, ни шагов тяжелых ботинок. Он потряс головой, когда девушка вышла из-за его спины и приблизилась к Лоренцо. Кристина всё ещё держала в руках книгу.

Девушка положила томик на угол стола. Задумалась на секунду, открыла книгу, разгладила загнутый уголок и вернула на стол. Подняла с пола упавший пистолет.

— Жуткое старье. М1911. Все давно перешли на австрийцев из пластика. Он очень им гордился. Стрелять тут всё равно не в кого было. Но он наконец-то нашёл.

Они помолчали.

— Сегодня мы закроемся пораньше. Прямо сейчас. — Кристина говорила ровным тихим голосом, глядя на своего капитана. – Всего доброго.

Макс вышел.

Город встречал его тишиной.

************************************************************

Макс брёл по слабо освещённым улицам без особой цели. В голове было абсолютно пусто. Ему уже доводилось видеть мертвецов, но впервые человек умирал у него на глазах. Только что это был живой, мыслящий человек, полный идей, надежд, мыслей, а в следующую секунду – ничего. Просто груда мертвой плоти. Макс как никогда прежде ощущал хрупкость и невозвратность человеческой жизни. Он буквально только что познакомился с этим полицейским, капитан был ему совершенно чужим. Более того, из разговора он сделал вывод, что с этим человеком он никогда не сошёлся бы во мнении. И всё же Макс ощущал жуткую, невероятную утрату. Каждый человек уникален, и пестрый узор этого мира только что потерял нечто неповторимое. Макс остановился и прижался спиной к стене. Ему очень хотелось плакать, свернуться клубком прямо на мостовой и реветь в голос. И всё же его внутренние ограничители запрещали столь явно выражать свои чувства в публичных местах.

После целого дня поисков и ночных блужданий ноги гудели от усталости. Макс попытался определить, в какой стороне находится его временное пристанище. Пройдя несколько кварталов в выбранном направлении, он наткнулся на приглушённо светящуюся вывеску кафе. Он вспомнил, что за всё время ночных блужданий это первое открытое заведение, которое он встретил.

Единственный посетитель сидел у барной стойки, сжимая в руках большую дымящуюся кружку. Невысокий мужчина с аккуратной седой бородкой с интересом посмотрел на Макса, когда тот появился в дверях. Бармена скрывали тени за стойкой, видно было только смутный женский силуэт.

Макс выбрал ближайший столик у окна. На подоконнике стояла большая клетка с парой попугайчиков сочно-зелёного цвета. Птички несколько секунд изучали незнакомца своими черными глазами-бусинами, а потом вернулись к своим обычным занятиям. Макс на некоторое время выпал из реальности, наблюдая, как попугайчики перебирают друг другу перья. Его привёл в себя густой плотный аромат какао. Перед ним на столике дымилась массивная толстостенная кружка лавандового цвета. Поверхность напитка была полностью скрыта слоем маленьких зефиринок.

Бармен оказался женщиной средних лет, плотно сбитой, с длинной косой мышиного цвета и усталым лицом. Она улыбнулась одними глазами и вернулась за стойку.

— Вы выглядите как человек, которому нужно выпить и поговорить. И лучший на этом континенте какао Ольга вам уже принесла, — посетитель за стойкой дружелюбно улыбался Максу.

Отхлебнув горячий напиток, тот был вынужден признать, что на этом континенте такого ему пробовать еще не доводилось.

— Ольга выглядит не слишком склонной к беседе.

— О, не волнуйтесь, на этот случай здесь есть я. Я бы сказал, что у нас разделение труда, но я здесь просто посетитель, и мне иногда кажется, что Ольга меня не выгоняет просто потому, что не хочет возиться.

— То есть вы что-то вроде психолога, устроившего приёмную прямо в кафе, — усмехнулся Макс.

Мужчина подхватил свою кружку и подошёл к столику.

— Вы удивительно проницательный молодой человек. Себастьян Леви, доктор психологии, — посетитель протянул Максу руку. – Забавное смешение культур, не находите?

Макс пожал протянутую руку. Та оказалась сухой и горячей.

— Папа, разумеется, хотел, чтобы я стал доктором, а мама – чтобы я был счастлив. Я исполнил их мечты. Стал доктором и был счастлив, — доктор Леви уселся на свободный стул, продолжая сжимать кружку обеими руками.

Болтовня нового знакомого казалась бессмысленной, но странным образом успокаивала. Впрочем, она меркла по сравнению с горячим какао в лавандовой кружке. Напиток был таким уютным и домашним… Словно ты пришёл домой злой и расстроенный, плюхнулся в кресло дуться на весь мир, но к тебе на коленки запрыгнул большой пушистый кот, урчащий комок счастья, который не позволит себя игнорировать. Макс вдруг понял, что ему очень нужно кому-то всё рассказать. И он начал с событий последнего часа, а потом описал и своё путешествие, и причину его, свои надежды и страхи.

Себастьян задумчиво покачивал кружкой, разглядывая содержимое.

— Вы задаётесь вопросом, не ваши ли слова подтолкнули капитана к активным действиям?

Макс открыл было рот, чтобы возразить, но застыл, поняв, что новый знакомый озвучил то, что сам он боялся сформулировать.

— Не буду вас разочаровывать, — продолжил доктор Леви. — Всё именно так. Но не стоит спешить с угрызениями совести. Ваш капитан, как бы это сказать, уже стоял на краю пропасти и ждал того, кто окажется достаточно неосторожен, чтобы его столкнуть. Судя по вашему рассказу, он привык возлагать на других ответственность за свои поступки. Не самая честная позиция, как мне кажется.

Макс вспомнил, что Лоренцо тоже говорил что-то о крае пропасти и о том, что человек на краю думает, что позади не осталось ничего.

— О, ваш новый знакомый затронул интересную тему, — доктор оживился, когда Макс пересказал ему слова капитана. – Наше восприятие реальности на самом деле в определённой степени продукт нашего воображения. Например, в каждом глазу у человека есть слепое пятно – область сетчатки, не воспринимающая световые волны. Нас это не беспокоит, мы вообще не замечаем этого слепого пятна. Недостающая часть картинки поступает из другого глаза. Но даже если мы закроем один глаз – мозг просто достроит картинку из контекста. Точно так же мозг строит картину мира вокруг нас, опираясь на фрагментарные данные. Мы привыкли к этой его особенности, этой без преувеличения суперсиле. Мы используем её, когда двигаемся в темноте, когда не глядя протягиваем руку и берём вещь, стоящую на привычном месте. И когда ведём беседу, мы пытаемся достроить картину мироощущения собеседника исходя из его слов, жестов, мимики. Мы пытаемся понять, кто перед нами, обладая только обрывочными данными, и нам это вполне удаётся.

— Это как те задания на уроках литературы рассказать о персонаже, исходя из тех сведений, что сообщил автор? – Макс вспомнил свой нелюбимый школьный предмет.

— Да-да, мой друг, именно так. А теперь представьте, что эта функция достраивания у вас сбоит. Что в этом слепом пятне вы видите чудовище. Что собеседник выражает к вам искреннее расположение, а вы считаете, что он вас ненавидит. Мозг – сложная система, ошибки восприятия встречаются, хотя и редко. И именно из-за своей редкости кажутся нам чем-то невероятным. Но вдумайтесь. Человек, его сознание, воспринимает окружающую действительность как информацию с рецепторов тела, отфильтрованную и отредактированную сенсорной системой. Если сенсорная система галлюцинирует, передавая информацию о чудовище – кому человек поверит больше, своим глазам или своей логике?

— Что-то вроде MITM-атаки получается?

Доктор пожал плечами.

— Терминология из сферы компьютерной безопасности? Что ж, я думаю, что, говоря о сознании, мы имеем дело прежде всего с информацией, так что использование терминов из IT более чем уместно.

— То есть вы считаете, что сознание, личность человека – это просто информация? Не феномен, свойственный только человеческому мозгу?

— Вы правы, я отношу себя к стану функционалистов. И уверен, что люди совершенно напрасно считают себя единственным носителями личности и сознания.

Ольга подошла к столику с большим стеклянным чайником. В зеленовато-желтой жидкости плавало что-то, напоминавшее морского ежа. Она доверху наполнила кружку Себастьяна и в воздухе разлился терпкий аромат зелёного чая. Доктор сделал глоток и прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом напитка.

— Ну хорошо, — Макс потёр лоб, — Меня больше интересует другое. Вы всё же думаете, что его… поступок не был спонтанным? Он заранее его обдумал?

Доктор Леви отставил кружку.

— Мне кажется, он много об этом размышлял. Судя по тону вашей беседы, капитан был склонен философствовать. У него было много свободного времени. Оно и понятно, Сан-Уар не может обеспечить полицейским сколь-нибудь серьёзную занятость. Какие-то детали он продумал и спланировал заранее. Я исхожу из данных моих исследований здесь, люди с такой навязчивой идеей постоянно перекатывают её в голове, обдумывают детали, предпринимают подготовительные шаги. Решение сделать последний шаг, насколько я могу судить, приходит спонтанно. Но тут мы вступаем на почву догадок и предположений. Как вы понимаете, спросить уже никого не получится.

— Ваших исследований? У вас здесь много материала?

Себастьян снова взял кружку и сжал её обеими руками, словно пытаясь согреться. Макс вдруг подумал, что эти манипуляции помогают собеседнику совладать с чем-то очень его беспокоящим. Доктор задумчиво смотрел на зеленоватую жидкость. Потом перевёл взгляд на Макса.

— Друг мой… Материала мне здесь хватит до конца жизни.

Макс удивлённо покачал головой. Город показался ему вполне славным местом. Он вспомнил улицу уличных музыкантов. И внезапно снова вдруг словно что-то щёлкнуло, он помнил этих улыбчивых весёлых людей, но теперь их радость, их открытость казались признаками какой-то болезни, как румянец на щеках оказывается симптомом лихорадки. Он посмотрел на Ольгу, тщательно протиравшую стакан белоснежным полотенцем. Доктор проследил за его взглядом и кивнул.

— Знаете, у меня есть теория. Она может показаться странной, но в нашей науке мы вообще склонны строить странные теории. Вы слышали про мысленный эксперимент с китайской комнатой?

Макс покопался в глубинах памяти.

— Это что-то из области философии. Насколько помню, эксперимент демонстрирует, что чёткое следование инструкциям вовсе не означает наличие сознания.

— Да, это именно тот смысл, который вкладывал в него предложивший его философ. Иронично, что я использую именно его, поскольку этот эксперимент должен был демонстрировать прямо противоположную функционализму точку зрения.

— Я подозреваю, что это довольно старая концепция, современный искусственный интеллект не просто алгоритмы, это модели, приближающиеся к принципам биологического обучения.

Доктор Леви кивнул.

— Начало восьмидесятых, насколько я помню. Да, наука сильно продвинулась вперед. Ну так вот. С точки зрения функционализма мозг – просто структура-носитель. Он позволяет хранить и обрабатывать информацию. А информация – это наша личность. И вот тут, мне кажется, концепция изолированной комнаты, обитатель которой общается с внешним миром через закрытую дверь, подходит идеально. Вот только сначала он получает только базовый набор инструкций, то, что мы называем безусловными рефлексами. Остальные инструкции обитатель комнаты пишет для себя сам.

— Так и ошибиться недолго.

— Вы правы. Особенно когда речь идёт о сложных социальных взаимодействиях. А ложное понимание внешних раздражителей, неадекватная на них реакция, теоретически проявлялись бы девиантным поведением. Видим ли мы это на практике?

— Да сколько угодно! – Макс зажмурился и сильно сжал переносицу. Глаза сильно чесались, он провёл почти сутки на ногах и усталость давала о себе знать. – То есть вы считаете, что проблема капитана Мартинеза была в неверном понимании социальных взаимодействий?

— Работая с первым своим пациентом, страдавшим таким недугом, я исходил из этой предпосылки. Модификация когнитивных искажений, когнитивно-поведенческая терапия – эти методы достаточно проработаны и дают неплохой результат.

Макс скривился.

— Насколько я знаю, в психотерапии неплохой результат – это «скорее работает, чем нет».

Себастьян некоторое время задумчиво разглядывал свой чай, катая кружку в ладонях.

— Когда уходит пациент, ты спрашиваешь себя – а может, стоило порекомендовать фармакотерапию. Она не сильно эффективнее – тоже, как вы сказали, «скорее работает, чем нет», но может тех нескольких процентов хватило бы.

— Ну так может и стоит сразу начинать с самого эффективного? Пусть всего на несколько процентов?

— Проблема в побочных эффектах. Не так уж давно людей с ментальными проблемами пытались лечить ледяными ваннами, ударами током и другими не менее средневековыми методами. Никто не знал, каким образом работает человеческое сознание, оставалось надеяться на то, что сильная встряска поставит всё на свои места. Всё равно что раз за разом бросать кости в надежде на то, что выпадет нужная комбинация. Современная фармакотерапия психологических проблем – такая же атака по площадям. Даже самые лучшие препараты не способны оказывать точечное воздействие, иногда может оказаться, что лекарство хуже болезни.

Доктор Леви немного помедлил, собираясь с мыслями.

— Впрочем мы немного отвлеклись от основной идеи. Я подумал, если человеческий мозг способен вмещать личность и у него остаётся достаточно вычислительной мощности для множества вспомогательных систем, не может ли он вмещать и другие сущности? В психиатрии известно диссоциативное расстройство идентичности – состояние, когда у человека присутствует несколько отдельных личностей. Как если бы в нашей китайской комнате жило несколько человек. Может ли быть так, что на том же носителе, в той же комнате может присутствовать и менее сложная сущность? Что-то вроде животного. Паразита. Вируса. Есть же компьютерные вирусы. Если мы будем рассматривать человеческий мозг как органическую вычислительную систему – почему нельзя предположить, что и эта система может подвергаться аналогичным атакам? Тогда становится понятно, почему так сложно бороться с навязчивыми состояниями. Это не просто когнитивные искажения, нуждающиеся в корректировке. Это нечто живое, активно сопротивляющееся попыткам его уничтожить. Получается, что человек не просто заперт в своей комнате, он ещё и делит её с неким паразитом, не зная, как от него избавиться?

— Звучит жутковато, — тихо сказал Макс, — но ведь это только теория.

Доктор Леви кивнул.

— Само понятие личности, как и разумности, очень размыто. Это скорее философские категории, чем чёткие определения.

— Скорее философия, чем наука? – Макс усмехнулся.

— О, я вижу, вы скептично относитесь к философии?

— Скажем так, я не знаю философских теорий, соответствующих критерию Поппера.

— Что ж, — доктор пожал плечами, — в психологии таких теорий тоже не так уж много.

Они помолчали. Эта тишина, это молчание были такими уютными. Ольга принесла новую кружку какао, и Макс посмотрел на неё с благодарностью. Он подумал, что только благодаря этому горячему напитку ещё не валится с ног от усталости. Казалось странным, что после недавнего шока он способен вот так просто сидеть в кафе, пить какао и вести с незнакомцем беседы на отвлечённые темы. Он ощущал себя так, будто его отгородили от окружающей действительности тёплым ватным одеялом. Всё произошедшее сегодня выглядело каким-то нереальным, удалённым.

— Ваша теория звучит, конечно, экстравагантно, — заговорил он наконец. — Но я помню, что врача, который говорил, что принимающему роды медику неплохо бы сначала помыть руки, коллеги подняли на смех.

Доктор Леви усмехнулся.

— Спасибо за лестное сравнение, но на лавры Игнаца Земмельвейса я не претендую. Мне хотелось бы найти способ лечения. Для меня это, скажем так, личный вызов. К сожалению, исследования в области профилактики суицидов не приоритетны, им уделяют куда меньше сил и внимания, чем, к примеру, борьбе с раком или ВИЧ.

Макс пожал плечами.

— Это можно понять. Человечеству надо справиться с болезнями, убивающими сотни тысяч людей по всему миру. Исследования в области онкологии и ретровирусов кажутся более перспективными.

Доктор Леви на секунду замолчал. Поставил кружку на стол, аккуратно развернул её ручкой в свою сторону. Когда он снова заговорил, его голос был всё таким же ровным, но в нём появилась сухая, сдержанная жесткость, будто между фразами он прокручивал в голове совершенно иные слова.

— Вы плохо представляете себе масштаб проблемы. Семьсот тысяч человек ежегодно. Население целого города. И не какого-то захолустного поселения, а мегаполиса. Бостон. Стокгольм. Представьте. Год за годом, каждый из них… исчезает.

Он поднял глаза на Макса.

— Франция во Вторую мировую потеряла меньше людей.

Макс едва заметно напрягся.

— Жертвами убийств ежегодно становится меньше людей. Даже с учётом войн. ВИЧ, который называли чумой двадцатого века, уносит меньше жизней.

Доктор чуть подался вперёд.

— Но об этой эпидемии мы по какой-то причине стараемся не говорить.

Внутри что-то неприятно сжалось. Макс внезапно понял, что до этого момента никогда не воспринимал проблему самоубийств как нечто столь массовое. Это всегда было чем-то личным. Личной трагедией, личным несчастьем, личным выбором. Он чувствовал, как в нём нарастает какое-то чужое, неправильное чувство — чувство вины за собственное равнодушие.

— Из-за табуированности темы и стигматизации обращений к психологам и психотерапевтам общество предпочитает просто не замечать проблемы, — добавил доктор Леви.

Его голос снова стал ровным. Он откинулся на спинку стула, поднял кружку, сделал маленький глоток, будто пробуя, не остыл ли чай. Только пальцы на ручке кружки слегка побелели.

Тишина снова заполнила кафе.

Макс посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Но почему-то ему казалось, что они испачканы.

— Расскажите мне про город, — тихо сказал он.

Доктор Леви словно переключился.

— Это в книжках герой раскрывает тайны зачарованного места, узнаёт, как всё работает и придумывает гениальный план, как обратить местные правила себе на пользу. Тут нет никаких правил. И секретов тоже нет. Это просто место, которое притягивает тех, кто, по меткому определению нашего полицейского, подошёл к краю пропасти. Тех, кто совсем отчаялся. Та бездна, на краю которой они стоят — она здесь спит крепче, чем в других местах. Потому что город поёт ей колыбельную.

Он сделал новый глоток, закрыл глаза на секунду, будто наслаждаясь ароматом чая.

— Зачем — я не знаю. Это ещё одна сущность, ещё одно сознание, отличное от человеческого. Он старается для каждого скитальца найти что-то, за что можно ухватиться. Капитану Мартинезу — чувство долга. Мне — возможность продолжить моё исследование. Ольге — посетителей кафе, для которых она может сделать ночь чуть лучше.

— А мне — вечный поиск?

Доктор покачал головой.

— Какая печальная была бы участь. Не думаю. Если вы решите здесь остаться — мне будет интересно узнать, что он для вас найдёт.

— А отсюда можно уехать?

Себастьян Леви усмехнулся.

— Посмотрите в окно.

Макс выглянул наружу. Напротив кафе у тротуара стояло такси — точно такое же, как то, что привезло его с вокзала. Свет уличного фонаря очерчивал силуэт водителя.

Тот сидел абсолютно неподвижно.

— Достаточно только подумать, — сказал Леви. — К сожалению, у местных таксистов не так уж много работы.

Доктор задумался, покачал головой.

— Знаете что, раз уж он всё равно здесь — попросите отвезти вас в гостиницу. Вы выглядите очень уставшим. А завтра отправляйтесь в сады. Это место, где сходятся все дороги. Так или иначе.

— Так или иначе?

— Вы поймёте.

Макс встал и направился к выходу. На пороге он обернулся.

— Как печально думать, что мы – запертые в своих комнатах люди, обменивающиеся с соседями записками, перестуком в стены, грохочущие по батарее в надежде быть услышанными – и понятыми. Как жаль, что мы просто не можем выйти и встретиться друг с другом лицом к лицу.

— Можем, наверное, – голос у Ольги был густой и бархатистый, как то какао, что она варила. – Только мы боимся попробовать. Обратно нам не вернуться.

***********************************************************

— Дамир умер.

Макс аккуратно опускает на пол пакет с продуктами, закрывает дверь и смотрит на девушку, вопросительно подняв бровь. Он ждёт контекста.

— Дамир, басист «Псов».

Виктория разворачивается и уходит к себе. Она сообщила информацию и знает, что Максу нужно время, чтобы сделать выводы. Макс однозадачный, они это уже обсуждали. Ему обычно нужно время на подумать.

«Псы господни» — один из многочисленных фолк-проектов с постоянно меняющимся составом. На самом деле обычная рок-группа, гитара, вокал, бас, ударные — классические четыре мушкетёра, периодически приглашающие музыкантов с волынкой, харди-гарди или скрипкой для придания фолкового флёра. Виктория – мультиинструменталист, периодически играет с ними на разных фестах.

Макс примеривается снять ботинок, уперевшись в пятку носком другого. Вовремя себя одёргивает. Ботинки новые, будет жалко так быстро оторвать пятку. Со вздохом наклоняется, расшнуровывает оба ботинка и аккуратно стягивает их руками. Смотрит на пакет. Там нет ничего, что требовало бы немедленной сортировки или отправки в холодильник. Он идёт за девушкой.

— Что случилось? Ковид?

Пандемию давно официально отменили, но болезнь никуда не делась. Ей уже не уделяли такого внимания, но люди продолжали умирать время от времени.

Виктория отрицательно качает головой, не отрывая взгляд от монитора. Как правило, она предоставляла информацию в объёме, который считала достаточным для самостоятельных выводов, не желая тратить время на дополнительные разъяснения. Макс как-то сказал ей, что на объяснения уйдёт гораздо меньше время, чем на догадки. Девушка парировала, заявив, что на объяснения её придётся потратить своё время, а на догадки уйдёт чужое. А если кто не хочет угадывать – так она и не заставляет.

— Сказали – просто умер.

Макс понимает, что уже знал ответ. Он уже сталкивался с потерями друзей и близких. Всегда существовал некий негласный регламент для уточнения причин. «Разбился» для несчастных случаев на машине или «сбили» для тех, кто участвовал в этих несчастных случаях в качестве пешехода. «Утонул». «Сердце», «инсульт», а вот теперь ещё и «ковид» в случае болезни. «Плохо стало», когда смертельный недуг не вписывался в топ-5 удостоенных собственных кодов.

Иногда говорили «просто умер». Стыдливо отводили глаза, смотрели в пол. Молчали. Эта смерть словно накрывала всех окружающих удушающим тяжёлым одеялом тишины, стыда, бессилия, ужаса. Как будто где-то там, за непрочными щелястыми стенами неумело выстроенных жилищ бродило чудовище, голодное, жадное, алчущее. Один звук, один неосторожный шорох – и никакие стены его не удержат.

Первобытный ужас сдирал с людей налёт цивилизованности, сбрасывал шелуху авраамических религий, возвращал к началам, к истокам, к анимизму. Тысячи лет назад жалкие человеческие создания тряслись в своих землянках и хижинах, прислушиваясь к звукам снаружи. Скрипи, нога. Человек не был царём природы, царей вообще не было. Бесконечный круговорот смертей и пожираний. Чья тяжёлая лапа заставила хрустнуть ветку во тьме? Скрипи, липовая. Нет, мы не будем называть его имя. Он услышит его, он придёт. Лучше вообще не говорить о нём. Не думать. Не шевелиться. Не дышать.

К двадцать первому веку человек разобрал и разложил это мир по полочкам. Те, кто прежде вызывал сакральный ужас, сейчас развлекают посетителей в зоопарках. Многие болезни побеждены, а те, что до сих пор взимают свой урожай, изучены достаточно хорошо. Это уже не бесконтрольные стихийные силы, скорее банда негодяев, которых всё никак не удаётся приструнить.

Но один страх, одна напасть так и осталась неизученной.

Эта смерть была другой. Она не подчинялась правилам. Не оставляла причин, которые можно было бы разобрать по пунктам, сложить в аккуратный диагноз. Не давала шанса обвинить что-то или кого-то, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Она рушила порядок.

Люди научились упорядочивать смерть, превратили её в нечто социально приемлемое. Болезни — это медицина. Аварии — это невнимательность или небрежность. Преступления — это злоба и несправедливость. Даже самопожертвование, смерть на войне можно объяснить: он отдал свою жизнь за то, что считал важнее всего на свете.

Но это — нет.

Это было нарушение священного контракта, который человек подписывает с жизнью в момент рождения: ты не выбираешь, когда приходишь, ты не выбираешь, когда уходишь.

И потому люди старались не видеть её.

Не думать.

Не говорить.

Стоило кому-то уйти — и тишина накрывала всё вокруг как саван. Глаза отводились в пол, руки теребили пуговицы, губы поджимались. Невысказанный вопрос набухал грозовой тучей, висел дамокловым мечом в звенящей тишине.

Стоит задуматься — и ты уже сделал шаг ближе к краю.

Стоит произнести его имя — и оно сможет тебя увидеть.

Макс переводит взгляд на Викторию и понимает, что она смотрит на него. Взгляд цепкий, сосредоточенный, но не тревожный — как будто она ждёт. Сколько времени он простоял так, молча, в своих мыслях?

— Почему мы не спрашиваем у детей, хотят ли они рождаться?

Кого-то другого такой вопрос, возможно, и застал бы врасплох. Но Макс уже слышал его вариации. Эта тема почему-то волнует девушку в последнее время.

— Ну, это невозможно. Как ты собираешься спрашивать, если сознания ещё нет? — Макс на секунду задумывается. — Разве что… ну, не знаю, придумать какой-нибудь ритуал. Спрашивать у будущего ребёнка перед зачатием и считать, что успешное зачатие — это его согласие. Но это ведь просто самообман.

— Я считаю, что это нечестно и несправедливо. – Виктория сердито встряхивает головой. — Как можно вот так притаскивать в этот мир кого-то, да ещё и требовать от него за это благодарности. Сами же постоянно ноют, как им жить тяжело. Так что теперь, давайте сделаем так, чтобы не только нам тяжело было?

— Кто-то говорит, что дети – это радость.

— Ага. Для родителей. И то не всегда. А самим детям это в радость?

— Если не в радость, — Макс немного мнется, — так никто не держит. Точнее, не удержит.

— Не надо вот! – девушка явно воспринимает разговор очень серьёзно. – Не рождаться и умереть – это не одно и то же. Вот например – человек попробовал наркотик, вызывающий привыкание с первого раза. И теперь бросить – совсем не то же самое, что никогда и не пробовать. И это он сам решил попробовать, тут хоть как-то можно ещё вину на него свалить.

Девушка встаёт и поворачивается к окну. Руки сердито теребят кисточку для потали.

— А некоторые вообще детей заводят... Не для того, чтобы любить. А потому, что «так надо». Или для помощи. То есть как скотину домашнюю, как рабов каких-то. А то и просто по глупости. Ты понимаешь, вот так, просто мимолётное удовольствие – а человеку жить эту дурацкую жизнь! Или чтоб было, кому картошку копать! Разве можно так?

Девушка поворачивается к Максу. Глаза полны слёз, она несколько раз быстро моргает и прозрачные капли летят вниз.

— Может быть, именно поэтому так много подростков… уходит. Взрослые как-то уже притерпелись, обросли панцирем, иногда даже находят удовольствие в жизни. А подростки – они же всё острее чувствуют. Боль, злость, несправедливость. Отчаяние.

Макс забирает из рук Виктории потрёпанную кисточку и кладёт на стол. Крепко обнимает девушку. Он не знает, что ей ответить.

*********************************************************

Такси неспешно прокатилось по узеньким улочкам и оказалось на широкой, залитой утренним солнцем автостраде. Четыре полосы в каждую сторону были заняты плотным автомобильным потоком. Большинство машин чем-то напоминали Экто-1 из известной франшизы, но были выкрашены в пастельные тона. Белых и чёрных машин не было. Местами мелькали яркие канареечного цвета такси, такие же как то, в котором сейчас ехал Макс. Машины выныривали из боковых улочек и, набрав скорость на разгонной полосе, вливались в поток, движущийся в направлении возвышающихся над городом труб.

Таксист высадил Макса на специальном парковочном месте для посетителей, и тут же исчез, встроившись в обратный поток машин. Узкая пешеходная дорожка вела к зданию. Терзаемый дурным предчувствием Макс медленно дошёл до стеклянной раздвижной двери и шагнул в громадный прохладный холл. Его встретил человек с невыразительной внешностью в строгом чёрном костюме.

— Я ищу девушку…

— Конечно. Вы были знакомы? – человек сверился с планшетом. – Да, я вижу. Следуйте за мной. Я провожу вас в зал для прощания.

Прощания. Окружающий мир стал невообразимо далёким, отгородился стеной из толстого стекла. Макс внезапно почувствовал себя голым, лишённым тела сознанием. Ему стало очень холодно, что-то могучей хваткой сдавило шею. Отстранённо он следил, как его тело вяло передвигает ноги, двигаясь вслед за провожатым. Путь по ярко освещённым коридорам занял несколько минут. Всё это время Макс не мог сосредоточиться, собраться с мыслями. Возможно, он ещё не проснулся. Ему в последний год часто снились кошмары. Он ухватился за эту мысль, как за единственную спасительную веточку, удерживающую его над пропастью отчаяния.

Они вошли в большую комнату. Стены и пол были кремового цвета, напротив входа огромное окно заливало комнату солнечным светом. За окном колыхалась яркая зелень садов, через приоткрытую дверь доносился птичий щебет. В центре комнаты стояла медицинская тележка с опущенными поручнями. Лежавшее на тележке тело было полностью накрыто белоснежной простынёй. Ярко-красное пятно на груди резко контрастировало с кипенной белизной ткани.

Макс сделал шаг вперёд. Из-под простыни свисала худая, почти прозрачная рука. Макс опустил на неё взгляд. Ещё шаг. То, что издалека показалось сеткой синих вен под восковой бледностью кожи, оказалось тонкой вязью татуировки. Макс судорожно вдохнул. Как человек, уже стоявший на эшафоте и вдруг услышавший о помиловании. Отделявшая от него внешний мир стена хрустнула, пошла трещинами. Звуки, запахи, ощущения начали возвращаться. Окружавшая его звенящая тишина ужаса и отчаяния отступила.

Они и правда были знакомы. Он знал, как зовут её, а она – как зовут его. Иногда этого достаточно. Из-под простыни по белоснежной коже на сгибе локтя медленно потянулись несколько густых багровых струек. Рука стала ещё тоньше, чем при жизни и теперь перекрытые тонкими линиями татуировки шрамы рельефно выделялись. Кровь начала заполнять оставшиеся между шрамами ложбинки, завершая узор. Доводя его до совершенства.

Макс постоял рядом с тележкой, колеблясь. Потом медленно потянул простыню, убрав ткань с лица. Глаза были открыты. Его так поразили эти затянутые светлым льдом колодцы, Макс потерял счёт времени, он стоял, словно пытаясь поймать устремлённый в невообразимую даль взгляд девушки, понять, что же она видит там. Они встретились меньше суток назад и теперь Макс пытался припомнить, не было ли у неё и тогда такого же выражения, такого же взгляда.

Он протянул руку, собираясь закрыть мёртвые глаза и остановился. Это бледное лицо, освещённые ярким солнцем светлые локоны, светло-голубой воротничок форменной рубашки… Цвета, освещение сошлись так, будто это не лицо мертвеца, а произведение искусства. Взгляд льдистых глаз был неотъемлемой частью композиции, без него вся картина стала бы неполной. Изменить что-то казалось настоящим кощунством. Как пририсовать закрытые глаза «Офелии» Джона Милле.

Макс посмотрел ещё раз в глаза девушки, с которой был знаком. Он знал, как звали её, а она – как звали его. Этого было достаточно. Было что-то правильное в том, что он смог попрощаться. Именно с ней. Макс вспомнил ещё кое-что и повернулся к своему провожатому. Тот неподвижно стоял у стены, глядя прямо перед собой.

— Ещё одна вещь… — начал Макс, но человек в чёрном поднял руку, прерывая его. Невыразительное, как у манекена, лицо вдруг озарила печальная улыбка.

— Я позабочусь, чтобы они были вместе. Их останки. Остального я обещать не могу. Как и вы, я могу только надеяться.

Голос прозвучал негромко, но наполнил весь зал, словно доносился не только от провожатого, но и от стен, от солнечного света, от щебета птиц за окном. Тихий, ровный, но глубокий. Он напоминал голос друга, которого давно не слышал, но помнишь до мельчайших интонаций.

Макс не мог сказать, был ли этот голос мужским или женским. В нём чувствовалась уверенность того, кто многое потерял, но не утратил надежды. Это не был голос всеведущей силы, но в нём звучала искренняя, неподдельная забота.

Слова будто рождались сразу в сознании, не доходя до слуха. В них не было утешения — просто присутствие.

Прощание закончилось. Никто не гнал его прочь, но Макс чувствовал, что сделал, что должно, и теперь ему надо продолжать свой путь. Доктор Леви посоветовал ему отправиться в сады. И он ещё не дошёл. Стеклянная дверь оставалась приоткрытой.

********************************************************

Сады оказались действительно чудным местом. Деревья неизвестных Максу пород выглядели ухоженными, хотя с виду нельзя было сказать, что их целенаправленно подстригали. Местные садовники были мастерами английского стиля ландшафтного дизайна. В тени деревьев то тут, то там можно было найти каменные скамьи, жесткие, но на удивление удобные. Из высоких травяных зарослей местами выглядывали скульптуры из того же камня и входные павильоны в местное подземелье.

Всё пространство под садами занимал гигантский колумбарий. Макс несколько раз спустился вниз, прогулялся сумрачными сырыми коридорами, освещёнными системой световых колодцев. Бесчисленные ниши с урнами тянулись, насколько хватало глаз. Имена, годы жизни. Макс не знал, как ему найти то, что он искал, да и не был уверен, что хочет этого. Побродив в садах и под ними до полудня, он устроился на одной из скамеек, привалившись спиной к стволу дерева и бездумно глядя в безоблачное небо.

Его всегда удивляло, как коты и собаки могут различать людей по походке. Черты лица, фигура – это понятно. Запах – да, он мог такое представить. Но шаги, едва слышные через несколько дверей? Ритм, характер – неужели этого достаточно. И всё же он много раз видел, как животное срывается с места и бежит к двери встречать хозяина, заслышав его за несколько этажей.

Впрочем, иногда просто не стоит задумываться о том, как у тебя что-то получается. Иначе сороконожка никогда не смогла бы ходить.

Сейчас, услышав шаги, он уже знал, что поиски его завершились. Он встал и повернулся на звук.

Девушка застыла увидев его. Лицо её, сначала изумлённое, приняло знакомое ему выражение смеси явного недовольства и плохо скрываемой радости. Такое бывает, когда человек получает подарок, о котором давно мечтал, но просил близких ему не дарить, потому что считал, что это слишком хлопотно или чересчур дорого.

Виктория совсем не изменилась внешне, только волосы стали чуть длиннее, но Макс чувствует, что в ней нет её обычного внутреннего напряжения, словно плотно свитая внутренняя пружина наконец освободилась. Или лопнула.

Он стоит, не решаясь ни подойти, ни заговорить. Странное чувство отчуждённости выросло между ними тонкой ледяной стеной. Люди меняются. Иногда едва заметно, но этого достаточно, чтобы близкий человек стал почти незнакомцем.

— Ты приехал. Зачем? – голос был всё тем же, звонким и ясным.

— Насколько я помню, план был именно таким.

— Я знала, что ты не приедешь. Была уверена. У тебя так много дел.

— Ты хотела, чтобы я тебя забыл? — голос звучит тише, чем ему хотелось бы.

— Не сразу. — Виктория качает головой. — Но я надеялась, что время размоет привязанность. Я уеду, ты будешь жить дальше. Сначала больно, потом легче, потом просто воспоминание.

Макс хрипло смеётся.

— Время. Люди постоянно на него надеются. Будто оно лечит, будто что-то исправляет. Но, знаешь… Оно вообще ничего не делает. Люди справляются сами. Или не справляются.

Он делает шаг к ней.

— А если бы я не справился? Если бы сделал то же, что и ты?

На мгновение её губы дрогнули, но она тут же взяла себя в руки.

— Ты бы не сделал. Ты не такой.

— Ты тоже не такая, Виктория, — он пристально смотрит ей в глаза. — Но ты же здесь.

Она отводит взгляд, и в этом движении читается больше правды, чем в её словах.

— Я устала, — наконец говорит она.

Макс чувствует, как внутри поднимается знакомый страх.

— И что теперь?

Виктория медлит, но потом говорит:

— Здесь… легче.

Он медленно выдыхает, борясь с желанием сжать её в объятиях и не отпускать.

— Тогда я остаюсь.

Она моргает, хмурится.

— Макс… Ты не должен.

— А ты должна?

— Это не одно и то же!

— Почему?

Она закусывает губу.

— Мне казалось, ты примешь мой выбор.

— Я принимаю. — Он чуть наклоняет голову. — Но это не значит, что я согласен.

— Значит, ты будешь убеждать меня вернуться?

— Нет.

— Тогда что?

— Тогда я просто буду рядом.

Она качает головой.

— Ты думаешь, что это решит проблему? Что твоё присутствие что-то изменит?

— Я не знаю. Но я знаю, что ты не можешь всё время бороться одна.

Она вскидывает голову, и в её глазах вспыхивает злость.

— А если это не борьба, Макс? Если я просто хочу отпустить?

— Отпустить что? Себя? Меня? Жизнь?

Она сжимает губы.

— Я устала.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Виктория…

— Не знаешь! — она вдруг вскидывает руки. — Ты не был в моей голове. Ты не видел, как мысли гниют, распадаются, как трещины ползут по сознанию, превращая его в руины как сознание ломается под собственным весом. Это не печаль, не грусть, не депрессия, это что-то совсем другое, это как…

Она запинается, и Макс видит, как она судорожно ищет слова.

— Как если бы ты стоял перед зеркалом, — наконец говорит она. — И вдруг понял, что отражение больше не твоё.

Она тяжело дышит.

— Ты двигаешься, а оно — нет. Или двигается, но с опозданием. Или делает что-то своё, совсем не то, что ты. И ты смотришь, и не понимаешь, что страшнее — что оно тебя больше не отражает или что оно вот-вот двинется первым.

Макс молчит.

— И в какой-то момент ты уже не уверен, — она закрывает глаза, — кто из вас настоящий.

Тишина.

— И ты решила, что выход — просто разбить зеркало?

Она горько улыбается.

— Какой смысл, если отражение уже не твоё?

Макс делает шаг вперёд.

Она долго смотрит на него.

Тишина между ними натянута, как тонкая нить.

— Макс…

— Я не хочу ничего у тебя отбирать. Ни решений, ни права выбора, ни свободы. Но ты мне дорога. И если ты хочешь оставаться здесь, я останусь с тобой.

Она делает шаг назад.

— А если это не место для тебя?

Он улыбается.

— Где бы ты ни была, это место для меня.

Макс тянется к её руке.

— Ты не обязана бороться одна.

Она смотрит на его руку.

Потом — в лицо.

И делает шаг вперёд.

— Обнимай.

Они долго стоят так, обнявшись, под зелёными кронам неведомых деревьев. Кажется, вокруг проходят эоны, солнце с луной играют в догонялки на небосводе. А может, просто день клонится к вечеру. Максу безразлично, что происходит за пределами их маленького хрупкого кокона счастья. Его плечо снова мокрое. Он снова вдыхает запах её волос. Впервые за долгое время он ощущает собственную завершённость.

— Пойдём. Вечерами тут холодно. – Виктория, как обычно, первой проявляет инициативу.

— Да. Я знаю неплохое кафе. Хотя нет, вру, просто отличное кафе. Оно работает по ночам. И там есть клетка с попугайчиками. И отличный какао. Лучший на континенте. Хочешь какао?

Виктория молчит пару секунд, будто обдумывает это невероятно сложное решение. Затем вскидывает на него взгляд, тёплый, живой, с искрой, которой Макс так боялся больше не увидеть.

— Я хочу кофе.

Она стирает слёзы с лица и улыбается.

— Я всегда хочу кофе.