Где дуб шепчет

Туман стлался над рекой Равкой, словно дыхание земли. Загнев проснулся от шороха за печью — домовой бормотал что-то о тенях. Все домовые деревни словно с ума сошли в последние недели: домашние духи отказывались от даров, злобно шептали что-то и надолго уходили в лес.

Батька Загнева ещё тогда сказал старосте, что это не к добру, но тот лишь отмахнулся: «Не дури, Станисвет, лучше выпей пива, пока молодое вино не поспело». Отец не стал спорить, и больше не говорил об этом, но в тот же день отдал сыну свой старый нож.

Семнадцатилетний юноша потянулся и пригладил свои темно-русые волосы: мать стригла их коротко, но после сна волосы все равно сбивались в вихры. Загнев посмотрел на свиток, который висел у них в горнице. Отец привез его зимой. Там было написано: «В честь скорой весны на площади выступят скоморохи. Двадцать первый день месяца Лютонь. Каменград, 437 год Эры Договора». «Эру Договора назвали так в честь соглашения Великих Магов, которое изменило мир», — объяснял ему отец.

Юноша коснулся рукояти на поясе. Нож был тяжелым: отец выковал его ещё в молодости. Загнев вышел на крыльцо: отец точил топор, сидя у окна.

— Слышал вести с юга? Говорят, псоглавцы снова голодны. Если придут — беги в лес. Не спасай добро, спасай жизнь, — сказал он низким голосом.

Загнев вернулся в дом и протёр запотевшее окно. Вдали шумела Равка — мутная от недавних дождей вода несла обломки деревьев с вырезанными рунами. Юноша обернулся на запах ржаного хлеба: мать доставала его из печи. В мешочке у ее пояса звенели сухие травы — «Слезы Земли», целебные дары из великого города Медведица, где работали лучшие маги росов.

Рядом на полу Милана — его восьмилетняя сестра — плела венок из полевых цветов. «Милый дух, прими мой дар», — сказала она домовому тихо, бережно кладя венок в угол к духу дома. Тот швырнул его обратно, отвечая: «Цветы мертвы. Как и вы».

Милана вздохнула и подошла к Загневу. Тот обнял сестру и погладил ее по голове, стремясь успокоить. Та дала ему мешочек, в котором был вчерашний пепел из очага. Милана каждый день собирала пепел, а затем несла его к Священному Дубу в дар Светящемуся Старцу — единственному богу, которому поклонялись в деревне. Жреца в Заречье не было, поэтому никто не знал, что именно жертвовать Старцу — и у Дуба всегда было много даров. Кто-то поливал дерево пивом и вином, кто-то — закапывал в землю овощи и мясо. А Милана каждый день несла Старцу пепел из очага.

Батька отложил топор и подошел к ним:

— Не тревожьтесь о домовом, дети, — сказал он спокойно. — Это всего лишь старый сварливый дух. Наверное, хочет перебраться в большой город: в Каменград или Сребреник. Но должен оставаться здесь, с нами. Вот и сердится.

Милана звонко засмеялась, и в дом вновь вернулся покой.

— Звенислава, мы все проголодались, — прогремел отец. — Дай уже нам хлеба, кваса и овощей!

***

Днём в деревне послышались крики с соседнего хутора Добрый Род: это поселение было в три раза больше Заречья, и правил им не староста, а настоящий посадник. Благородный человек, посаженный туда князем всех росов. Сначала слабые, потом — оглушительные, перекрывающие шум Равки. Станисвет вскочил, схватив топор. На улице между домами метался староста, а крестьяне спешно запирали свои дома.

— Собирайте самое нужное! — крикнул отец, бегом устремляясь к воротам.

Загнев метнулся к косе, но мать остановила его: «Ты не готов сражаться. Дети, в погреб, заприте дверь!».

Юноша смотрел в окно. Там мелькнули серые фигуры. Он впервые видел псоглавцев — существ с волчьими головами и четырьмя руками, которые медленно окружали деревню. Один из них впился в шею сторожевой собаки, другой прорычал заклинание из нескольких слов. Загнев почувствовал, как ноги налились свинцом, а дыхание сперло в горле. Даже Милана замерла, уронив венок.

Станисвет выскочил во двор с топором и захлопнул дверь. «Получи!» — крикнул он, рубя первого псоглавца. Тот упал, а из раны в груди брызнула кровь — такая же, как у людей, алая. Но второй псоглавец, высокий и широкоплечий, бросил метательный клинок. Тот вонзился в отцовскую спину. Отец упал на колени, все еще сжимая топор. «Бегите...» — прохрипел он, прежде чем его схватили за волосы и утащили к центру хутора.

Наконец, Загнев смог пошевелиться и бросился к погребу. Сестра и мать продолжали стоять на месте: Загнев попытался затащить Милану в погреб, но та не сдвинулась с места, будто неведомая сила заставляла её сопротивляться брату.

Загнев прыгнул в погреб, и дверь в дом тотчас затрещала от ударов. Он видел мать, стоящую перед Миланой с кухонным ножом в руке. Перед тем, как дверь вышибли, Загнев захлопнул крышку погреба и запер её на засов. Сверху слышались крики, через щель в полу юноша видел, как мать рухнула вниз, а её нож отлетел в угол комнаты. В ногу сестре прилетел нож, она упала. Псоглавец схватил девочку за косу и проговорил, шипя: «Девочка станет служанкой для Шадаррака». Милана сопротивлялась, но ее унесли куда-то к реке.

Загнев сжал отцовский нож, чувствуя, как ладонь кровоточит от напряжения. В голове звучали слова отца: «Спасай жизнь». Сверху доносились шаги, смех, звон металла. А затем домовой выскользнул из-за печи и крикнул: «Здесь ещё один. Заберите его».

***

Загнев притаился в углу погреба, прижав к груди мешок с пеплом. Шаги над головой становились громче. Он схватил отцовский нож, готовясь к бою. Но псоглавцы не полезли в погреб — то ли не захотели, то ли не услышали домового. Они взяли что-то в избе и вышли.

Юноша подождал, пока смех стихнет, затем тихо отодвинул засов и вылез наверх. Домовой тоже ушел, в избе никого не было. Через приоткрытую дверь Загнев увидел, как псоглавцы копают яму у Священного Дуба в центре хутора, шипя: «Долг за долг».

На улице пахло дымом и кровью. Избы горели, Священный Дуб обвили цепями. Загнев пополз по огороду, прячась в высокой траве. Внезапно справа раздался шипящий голос: «Ты здесь, щенок росов?» — псоглавец с длинными волчьими когтями на человеческих руках вышел из тени в пяти аршинах от него.

Загнев не шелохнулся. Он лежал в грязи у ручья, смешивая свой запах с водой и смрадом тины. Псоглавец прошел мимо, чуя добычу, но остановился у лодок. «Все равно найдем», — прошипел он, исчезая в лесу.

Юноша добрался до Равки и спустил на воду лодку-долбленку. Сел на уключины, взял весла. За спиной горело Заречье, дым поднимался к небу столбом. В руках Загнев сжимал отцовский нож и мешочек с пеплом, который собрала сестра.

Равка несла его на север, прочь от дома, унося последние слезы — слезы мальчика, который превратился в мужчину этим несчастливым днём. Но в душе горел огонь клятвы: «Я вернусь. Чтобы отомстить. Чтобы спасти Милану. Чтобы вернуть дом».

***

Туман сгустился над рекой, как покрывало на похоронах. Загнев грел ладони о весла, чувствуя, как холод проникает в кости. Вспомнились слова отца: «Мир не справедлив, сынок. Но земля помнит всех». Юноша достал мешочек с пеплом, высыпал щепотку в воду. Пепел не тонул — крутился воронкой, указывая путь.

«Спасибо, сестра», — прошептал он.

Вдали, на берегу, мелькнул огонек — костер беженцев. Загнев направил лодку туда. Может, там расскажут, куда повели Милану. Может, там найдутся союзники. А пока — нужно выжить. Нужно помнить.

Нож в его руке отсвечивал в лунном свете. «Я вернусь», — повторил он тише, глядя на пламя костра. И Равка, будто согласная с ним, понесла юношу к новой жизни.