Где кончается карта

Вечерело. Солнце клонилось к морю, жара стихала. Чайки с визгом резали воздух над валами, выхватывали из воды рыбёшек и, дерясь и крича, уносились прочь.

Лето перевалило за середину, макушка миновала.

Почти горячий южный ветер, с полуденных морей, из Греччины, гнал к берегу волну. Та с гулом накатывала на песок и, шипя, откатывалась, унося белопенные клочья.

— Никак бурю нагонит этот ветер. Успели всё ж наловить корзину.

Говорил молоденький паренёк с копной светлых волос. Полуголый, в серых, до колен, изношенных портах с дырами и бахромой. Высокий, тощий, жилистый: кости ещё не оформившегося скелета выпирали под загорелой до черноты кожей. Синие глаза светились довольством, усталостью и голодом. Его звали Мирша.

Приятель Мирши, широкоплечий темноволосый паренёк, не ответил. Лишь кивнул и продолжил возиться с латаной-перелатанной сетью, которой они таскали рыбу вторую половину дня. Лицо у него было хмурое, немногословное; густые брови прикрывали карие глаза, смотревшие на мир недоверчиво и настороженно. Длинные, непропорционально мощные руки заканчивались увесистыми кулаками. За них-то и прозвали его Пястуком. Ещё в детстве он так ловко ими пользовался, что даже старшие парубки не решались его задирать.

Широкоплечий и очень сильный, он при этом не был злобным. С Миршей сдружился давно, и теперь они жили в одной землянке на окраине их деревушки. Та стала маленькой и беспомощной после прошлогоднего набега болгарской орды; ходили разговоры о переселении к соседям, ближе к Славуте, что широко разливался в день быстрой ходьбы на заход.

— Придётся нам, Пястук, повременить с рыбкой. В такую волну не половишь.

— Угу, — буркнул тот, не глядя.

— Что «угу»? А жрать что? С огорода сейчас много не возьмёшь.

— Не впервые, перетерпим. Боги помогут, как прежде.

— А что в жертву им принесём? Без жертвы и боги не глядят на наши мольбы.

— Рыбу пожертвуем, — тихо отозвался Пястук.

— Гляди-ка! Загон чей-то шагает на заход! — воскликнул Мирша, указывая на невысокий гребень береговой гряды, тянувшейся вдоль моря.

Сотня воев с несколькими повозками на больших деревянных колёсах медленно двигалась растянутой толпой. Большинство шли пешком, десятка два скакали на конях.

— Готы, по-моему, собрались за добычей, — молвил Пястук.

— Откуда знаешь?

— Повозки готские. Видел такие.

— Остановились! Всадники к нам мчат. И спрятаться негде! — вскрикнул Мирша.

— Что с нас взять? Стой спокойно. Может, спросить чего хотят.

Подскакали два всадника, осадили потных коней и молча осмотрели ребят. Старший заговорил на ломаном антском:

— Ручей, — указал на заход, — есть?

Ребята переглянулись. Ответил Мирша:

— Почти пересох. Стадиях в трёхстах туда, — махнул в сторону заходящего солнца. — Вы готы?

— Гот, гот, — заторопился старший, потом затараторил по-своему. — Рыб, рыб? — показал на корзину, прикрытую вялой травой.

Ребята неохотно кивнули, опасаясь, что улов уплывёт из рук.

Готы перекинулись словами, поглядывая на ожидавший загон.

— Мой купить рыб, — сказал старший, лет тридцати, со светлой бородкой и серыми глазами. — Тащить к готам! — махнул на толпу.

— Что дадите взамен? — спросил Мирша.

Старший снова переговорил со своим и сказал:

— Мука, понимаешь? Пшено, понимаешь?

— Согласимся? — вымолвил Мирша.

Пястук пожал плечами, оставляя решение другу.

— Не обманете? — обернулся Мирша к готам.

— Не, не! — ответил старший и воздел руки к небу. Осенил себя крестом. Ребята с испугом переглянулись, но кивнули, предвкушая забытый вкус хлеба. Пястук взвалил на плечо скатанную сеть.

— Берись. Пошли к готам, — сказал он, ухватив ручку корзины.

Три сотни локтей от берега моря до загона прошли без помех. Младший гот, парень лет семнадцати, взял у них скатку сети, улыбнулся безусым лицом, оскалив ровные молодые зубы.

Старший переговорил с вождём, пожилым готом лет пятидесяти, указывая на садящееся солнце: ребята догадались, что речь о ручье.

— Вы из соседнего селения, молодцы? — на сносном антском спросил вождь.

— Оно там, — махнул на восход Мирша, — шагов триста с небольшим, на косе. Видно его, гот.

— Меня зовут Амальрик, парень, — он наклонился к корзине, рассматривая улов. — Вам отсыпят муки и пшена, как обещали. И сала немного получите. Хотите — потрапезничайте с нами у ручья. Он близко?

— Совсем близко, Амальрик, — охотно ответил Мирша. — Мы согласны. Это мой друг Пястук, а меня зовут Мирша.

— А это мой сын Герд, — кивнул вождь на юного воя, ещё не слезшего с коня.

Ребята переглянулись, улыбнулись. Герд что-то сказал отцу. Тот нехотя перевёл:

— Сын предлагает тебе, Мирша, доехать до ручья на его коне. Садись.

Радостную улыбку Мирша не утаил, стрельнул весёлыми глазами на Герда.

— Боги воздадут тебе, Герд, за доброту.

— Мы в богов не верим, — сурово ответил Амальрик. — У нас один Бог, единый. Мы почитаем Христа как Сына Божьего и проповедника Ария, чьё учение приняли.

Возражать было ни к чему. Мирша неловко взобрался в седло. Конь недоверчиво косил глазом, но не взбрыкнул: весь день плёлся под палящими лучами Ярилы.

Корзину с рыбой положили на телегу, и со скрипом отряд тронулся к ручью. Солнце уже пряталось за линией горизонта. Ветер к вечеру не стихал, предвещая усиление.

Небольшую отару овец отогнали в низинку у ручья, где трава стояла свежая. Готы развели костры, резали овец, и воздух наполнился ароматом мяса, жарящегося на угольях. Запах щекотал изголодавшиеся ноздри ребят: такого они давно не ели и теперь сглатывали слюну.

В общинном котле кипела вода. Туда бросали наскоро пойманную мелкую рыбу, сдабривали травами и луком; запахи ухи смешивались с духом жаркого.

Приступили к трапезе лишь в темноте.

Амальрик позвал ребят к своему костру, присматривался к ним, особенно к Мирше. Когда первый голод отступил, спросил:

— Мирша, ты мне сильно напоминаешь одного знакомого анта. Есть у тебя тут родичи?

— Уже нет, вождь. Все загинули прошлой осенью.

— Что случилось?

— Залетели болгары и почти всех порешили. Остальных увели в полон. Человек двадцать осталось после набега. И мы с Пястуком...

— Значит, болгары и сюда добрались. Прежде не случалось.

— Слышали, что приближаются, но не ждали так скоро, — вздохнул Мирша. — Теперь, видать, чаще набегать станут.

— Это уж точно, — сказал Амальрик и задумался.

У костров готы молчали, лениво обсасывали сахарные косточки, бросали их в огонь и глядели, как те чадно загораются.

— Как вы теперь живёте? — продолжил вождь. — Голодно?

— И не говори, княже, — сокрушённо отозвался Мирша.

— Всё ж ты сильно напоминаешь мне одного анта, — упрямо повторил Амальрик. — Как же звали? Длинный, худой, жилистый. Мы с ним много дней пролежали с ранами после сечи с болгарами на морском берегу. Там ещё речка была небольшая. Ага! Вспомнил! Клыг. Давно было — запамятовал.

— У меня был дядька с таким именем. Да несколько зим назад забрал его Симаргл в подземное царство.

— Так, может, он и есть.

— Может, княже. Он много рассказывал нам про сечи и походы.

— И ты на него похож?

— Говорили. Да я уж не помню, — Мирша обернулся к Пястуку: — Похож ли я на дядьку Клыга?

— Похож, — кивнул Пястук. — Даже насмехались: мол, он тебе отец.

— Выходит, не зря вспомнил, — сказал Амальрик. — Твой дядька спас мне жизнь в той сече. Потом мы сдружились. Я почти два года жил в вашем селении, пока не отлёг. Потому вашу речь помню. И часто с вашим народом надобно было общаться. Так что рассчитывай на меня, Мирша. Я в долгу.

— Спаси тебя Бог, княже. Пусть злой дух Морены обходит тебя.

Помолчали. Мирша переглянулся с другом: тот, вспотев от обильной трапезы, благодушно щурился на огонь.

Лагерь затихал. Коней увели на пастбище, сторожа рассосались по дозорам, костры меркли. Было тепло и сухо. Усиливающийся морской ветер доносил солоноватый запах водорослей и шум прибоя.

— Знаешь, Мирша, что хочу тебе поведать?

— Скажи, княже.

— Айда с нами в поход. Что тебе тут сидеть да голодать? Семью не заведёшь, да и опасно становится.

— Куда идёте, княже? По добычу?

— И это тоже. Главное — помочь нашим родовичам в войне с ромеями.

— У вас родовичи в Греччине?

— Дальше, — улыбнулся глазами Амальрик. — В Италии. Я там бывал.

Слова его прозвучали странно для мальчишки: в них слышалось и мечтание, и затаённая тоска.

— И сколько дней туда пути, княже? — нерешительно спросил Мирша.

— Далеко, парень. Так далеко, что и считать трудно. Полгода может пройти, покуда доберёмся.

— Не для нас, княже. Я не один, да и уходить в такую даль страшно. И не с чем. Даже портов путных нет — одна роба, вся в дырах.

— Потому и зову. Италия богата, а мои родовичи щедры. Вернёшься с двумя конями под седлом и повозкой добра. Вот тогда и семью заведёшь, детей...

— Так мы не вои. Нас и болгары секли толпами. А ромеи — люди в железе. Что у нас?

— То не твоя забота. Зброи у меня хватит и на вас. Коней добудете, а там и добро потечёт в руки — успевай хватать.

Мирша вопросительно глянул на Пястука, но тот ковырял в угольях прутиком и делал вид, что не видит.

— Боязно, княже. Мне едва пятнадцать зим. Ему, — кивок на Пястука, — на год больше; силён, как бык, а я...

— Похож на своего родича — мясо нарастёт. Клыг силён был, и ты возмужаешь. Воинскому делу научим. С Гердом вместе быстро освоите. Ну, решайтесь. Что тут ждать? Пока всех вас в полон не уведут? Или на новом месте легко устроиться?

Наваливалась сонливость. Герд уже посапывал на конской попоне, уложив рядом меч без ножен.

Мирша всё поглядывал на друга, тот прятал глаза, будто поручая Мирше решать и за себя.

— Пора спать, — сказал Амальрик. — А ты решай. Вернёшься богатым — разве это не заманчиво? Что ты тут нашёл? Нищету да полон. Я предлагаю дело, достойное мужа.

— Ладно, княже! — махнул рукой Мирша и посмотрел на друга. — Пусть будет по-твоему. Принимай в загон. И спать. И правда, что мы тут теряем?

Амальрик довольно протянул руку. Они крепко пожали друг друга. Вождь хлопнул мальчишку по спине тяжёлой ладонью:

— Спасибо за доверие. Не пожалеешь. Италия — красивая, богатая земля. Успех тебя ждёт.

— Попрощаться бы с сельчанами, — неуверенно сказал Мирша.

— Чего прощаться? Завтра рано вставать: к ночи бы добраться до Данапра. Вы зовёте его Славутой?

— Так, княже. Нелегко будет. Поспешать надо.

— Потому и устраивайтесь спать. Вон рядно возьмите. Ночь тёплая; от ветра — за телегой укройтесь.

Мирша с Пястуком ушли искать затишок.

— Что это ты за меня решил? — буркнул Пястук.

— Ты молчал, а я тебя глазами спрашивал. И верно князь говорит. Что нам тут ждать? А так — удачу за хвост ухватим. Вождь поможет — уже немало.

Пястук промолчал. По недовольному сопению Мирша понял: друг сердит, но назад в деревню не идёт. Устроились под телегой, с трудом укрылись рядном.

Мирша долго не мог уснуть. Мысли роились. Порой хотелось встать, тихо увезти Пястука домой, но что-то удерживало. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в далёкий шум ветра и волн.

Едва посерело, лагерь зашевелился. Люди наскоро завтракали вчерашним ужином и собирались в дорогу.

— Мирша, — позвал Амальрик. — Держись возле вот этой повозки, — показал на телегу с горой скарба под ветхой попоной. — Сейчас трогаемся.

Дозорные ускакали вперёд и по правую руку, высматривать опасности. Караван потянулся на заход по выжженной степи с редкими кустами. Солнце поднялось, когда толпа прошла уже порядочно. Ветер холодил лица, неся из моря особые запахи. Валы ломались белыми гребнями и с яростью грызли пологий берег, ворочая песок и гальку.

Друзья молча шагали босыми ногами по жухлой пыли. Мысли будоражили головы и воображение. Пястук всё ещё сердился на Миршу, молчаливый от природы, и теперь был погружён в тревожные думы. Что ждёт их в неведомых краях?

Вспоминались рассказы стариков о походах в Греччину, в Таврику. Образы всплывали и таяли, тревожа своей неопределённостью. Приключений он никогда особо не жаждал. Зато Мирша слушал стариковские повести, затаив дыхание, особенно о походах на ромеев. И вот они вдвоём идут именно туда. Пястуку было горько от мысли, что исполняется хотение друга, а он сам, будто овца, следует за вожаком, хоть в обычной жизни именно он задавал им путь.

Смутное предчувствие щемило грудь. Казалось, это предприятие не сулит добра. И всё же сидя здесь, тоже мало чего ждёшь. Но тут была их жизнь, привычные обряды и законы.

Подъехал Герд, бойко заговорил с Миршей. Тот, ничего не понимая, пожимал плечами. Герд рассмеялся, развернул коня и ускакал к голове колонны, оглядываясь, улыбаясь и выкрикивая непонятные слова.

— Так и не понял, чего хотел? — спросил Пястук.

— Пойди разбери. Лопочет по-своему.

— Придётся потрудиться, чтобы понимать их речь. Я за утро уже несколько слов запомнил.

— И когда успел?! Я ничего не понимаю.

— Раз уж увязались, деваться некуда: овладеть их речью надо.

— Трудное дело. И неохота.

— Гляди, Герд вертается. С тем готом, что говорил с нами на берегу.

Подскакал Герд, таща в поводу запасного коня под седлом.

— Мирша, — сказал старший, — Герд дать конь... ехать... — он поискал слово, махнул вправо: — Дозор. Понимаешь?

— Понимаю! Поехали!

Мирша озорно глянул на друга, вскочил на заплясавшего коня, поймал ногами стремена. Улыбка довольства не сходила с его губ. Они гикнули и помчались в степь, поднимая облачко пыли.

Пястук равнодушно проводил их взглядом. Нашёл место на телеге, сел, свесил ноги и снова ушёл в тревожные думы.

Дозор вернулся к концу короткого отдыха и скудного обеда. Пястук, впрочем, был доволен: нечасто ему доставалась целая рыба с лепёшкой и холодным куском мяса.

— Мы видели наше селение, — кричал Мирша, улыбаясь, — но не доехали, вернулись!

— Перекуси, а то не достанется.

— Успеется. Дай попить. Знаешь, как тянуло в деревню? Да не решились. Мало ли что.

— Тогда и говорить нечего. Пей, — подал ковшик тёплой воды.

Когда загон снова растянулся по дороге, подъехал вождь.

— Как дела, Мирша?

— Никаких, княже, — весело ответил тот.

— Будут. Вижу, конь у тебя. Подарок от моего сына. И выбери себе с другом по секире. Пора к воинству причислять. Время неспокойное, умение нужно. Старайтесь помаленьку. А конь пока на двоих. Овладевайте оба. Как думаешь, до Данапра к вечеру дойдём?

— Если поспешим, княже. Овцы сильно задерживают.

— Поспешим. Успеем.

И вознице:

— А ты, Гедон, подучи ребят управляться с конём. Смышлёные.

Готы погнали овец быстрее, слабых посадили в седло или на телеги.

— Как тебе вождь? — спросил Мирша.

— Поглядим. Пока дурного не скажу, — ответил Пястук.

— И я так. А Герд — весёлый. И конь у него отменный. Не то, что этот. Садись, проедешь, а то ноги собьёшь.

Пястук, делая вид, что без охоты, взобрался в седло, разобрал поводья, гикнул и затрусил к морю. Мирша смотрел, как друг скачет по отхлынувшим волнам в каскадах брызг, и на душе легчало. Он зашептал молитву к Позвизду, богу ветра и погоды.

С завистью увидел, как Пястук погнал упиравшегося коня в воду. Волна накрыла их с головой; конь шарахался, взбрыкивал, бил ногами и, наконец, вырвался на берег, блестя мокрой шкурой.

Довольно усмехаясь, Пястук рысью подкатил к телеге:

— Видел? Едва не сбросил меня твой конь. Испугался волны. Зато теперь остынет от жары. Попробуешь?

— Ещё бы!

Теперь Мирша ускакал вперёд, чтобы не отстать от загона. Берег отходил от дороги, но конь быстро домчал его. В воду он не хотел: ржал, брыкался, пятился от накатывающих валов. Мирша привязал повод за клок жёсткой травы и, не раздеваясь, нырнул головой в волну, вынырнул уже далеко, в провале между гребнями. Долго боролся, отфыркивался от пены, потом быстро поплыл к берегу, торопясь уйти от наката сзади. Волна накрыла, закрутила, швырнула о шуршащую гальку. Он вынырнул, глотнул воздуха, двинулся дальше. Утомлённый и немного оглушённый, выбрался, распутал повод и погнал коня за караваном.

Рубаха сохла на ветру, и у повозки почти высохла.

— Ух и волна. Едва выбрался!

— Не прыгай в море при таком накате, — буркнул Пястук. — Побить могло, если не хуже.

— Ничего. Меня Водяной бережёт. Старец Сновид сказывал. Зато охолонул, и коню тоже.

Друзья шагали рядом с телегой, глотали пыль, глядели по сторонам, вспоминали своих и не очень тревожились о том, что никого не предупредили о решении уйти с готами в даль.

Ветер не унимался. Трепал одежду и попоны, поднимал пыль, гнал её в степь. Морская влага немного освежала жар, но мало. Всем хотелось пить, готы не останавливались: спешили к реке. Лошади, чуя воду, сами тянули.

— Гляди, — сказал Мирша, — готы зашевелились. Реку кони почуяли. Ты ведь ходил сюда с отцом. Большая?

— Страх какая. Берега и не видать. Как море, только вода питьевая.

— А ветер солёной не нагонит?

— Нагонит, бывает. Да там длинная коса. За ней всегда пресная. Скотина чует, потому и поспешает.

— А как переправляться? Через такую ширь?

— Не знаю. Может, на лодках. А повозки и кони как?

— Ладно, скоро узнаем. До косы дойти надо. Далеко?

— Не ведаю. Думаю, за день можно до конца. Говорили, там есть деревня наших.

— Погостить бы у них, — мечтательно сказал Мирша.

— Видно будет, — отозвался Пястук.

Солнце садилось в бурные воды отдалившегося моря. Его шум давно пропал, лишь тонкий запах ещё держался в воздухе.

Люди спешили к месту ночлега. Уже поблёскивали воды лимана — речного залива. Караван вступил на косу. Здесь хватало влаги от реки; хоть песок похрустывал под ногами, трава и кустарник приносили свежесть и отдых.

Раздались голоса начальников; люди остановились, засуетились: ставить лагерь, собирать дрова, резать овец, рассёдлывать коней и пускать их к воде.

— Ух и хорошо здесь, — выдохнул Мирша, повалился на прохладную траву, раскинув руки. — Поскорее бы поесть и спать. Устал.

В котлах булькала пшённая каша, жарилось мясо, на углях пеклись простые лепёшки. Отдых обещал быть отменным.