Генерал Карамба: На пути к власти 2

Трое всадников, покинув асьенду Чоколь рано утром, направились к основной дороге, что вела прямо в столицу провинции Юкатан. Долгое время путники ехали молча, и на то у каждого оказалась своя причина: один хотел спать, до утра пробыв в объятиях местной одинокой красавицы, другой в принципе отличался немногословностью, пребывая в собственных раздумьях, а у третьего не оказалось повода заговорить с первыми двумя.

Дорога, поначалу пустынная, постепенно становилась всё оживлённее, но попутные или встречные прохожие и всадники бросали лишь любопытные взгляды на скачущую компанию и спешили отвернуться либо хлестнуть лошадь, чтобы скорее разминуться с неприветливой троицей.

Все трое не скрывали наличие оружия, и первый из них, судя по одежде, местный идальго, держал перед собой заряженный дробовик, и каждого попадающегося ему на пути всадника или прохожего провожал внимательным испытующим взглядом.

Возможно, намерения идальго и не являлись враждебными, но глядя на сопровождающих его двух всадников: угрюмого индейца и довольно улыбающегося метиса, державших наготове заряженное оружие, ни у кого из прохожих не возникало желания ни обратиться к путникам, ни, тем более, остановить их.

Без задержек всадники преодолели людные места, также быстро проскакали небольшие сухие участки в лесах. Начинался сезон дождей, и дорога постепенно превращалась в месиво грязи, не давая возможности соорудить на ней засаду. Ведь не каждый бандит сможет лежать сутки напролёт под проливным дождём, утихавшим на короткое время.

Не делая даже коротких остановок в пути, всадники устали и вымокли, но никто не роптал. Дождь ведь не свинцовый, можно и потерпеть, да и ехать нужно в любом случае. Сезон дождей благоприятствует плантаторам собраться в тиши каменных зданий, чтобы обсудить насущные вопросы.

Преодолев за день значительную часть пути, к вечеру всадники достигли Мериды, счастливо избежав дорожных приключений, и остановились на ночь в придорожной гостинице. Она оказалась непритязательной, но в ней нашлось место, как идальго, так и его охране. Не успела компания въехать во двор и расседлать лошадей, как вновь зарядил ливень.

- Это теперь до утра, сеньоры, - оповестил их конюх, - так что можете располагаться в гостинице, хозяин будет только рад.

- Прекрасно, нам придётся задержаться здесь на пару дней.

- Как вам будет угодно сеньоры, гостиница полупустая, и мы рады каждому постояльцу. Только просьба есть небольшая, сеньор!

- Слушаю!

- Не могли бы и ваша охрана не направлять оружие на людей. Мы здесь все мирные, а оружие не обязательно держать заряженным и на виду.

- Да, эта просьба выполнима. Пончо, Себастьян! Уберите оружие, мы пока в относительной безопасности.

- Э, сеньор Эрнесто, разве можно быть в безопасности, когда идёт такой дождь. Наши стволы уже начали покрываться ржавчиной! – указывая на ствол, ответил мне Себастьян.

- Так вот сейчас мы их и почистим, чтобы они не заржавели. Специально для такого случая я захватил отличное оружейное масло, да ещё и здесь куплю. Так что, будет вам, чем заняться, пока я по делам хожу, и не надо гулять по окрестностям, чтобы потом не пришлось вас искать по всему городу.

- Что вы, сеньор, разве мы отправимся гулять в такую погоду, нам бы обсохнуть и поесть, а уж потом искать себе приключения!

- Я вам найду и без ваших исканий, Себастьян. А если ты ослушаешься меня, то приключение у тебя окажется последним. Ты понял меня?!

- О, конечно же! Я ведь не совсем дурак, сеньор Эрнесто! Идёмте быстрее в дом, я тороплюсь отведать свежей текилы, а вам сока?

- Сока с текилой.

- А, понял, сеньор, вам, как обычно.

Конюх с удивлением послушал диалог и, пожав плечами, повёл лошадей в конюшню, где насыпал каждой корму и поставил в отдельное стойло. Всадники явно не из бедных, идальго не мелочный, так что, заплатят сполна, уж в людях конюх разбирался, хоть и не понимал их. С животными всегда проще.

А наутро, едва только все успели совершить утреннюю молитву и позавтракать, как со двора уехал молодой идальго, направив своего коня в сторону монастыря Сан-Франциско.

***

Поездка в Мериду прошла на удивление спокойно, несмотря на то, что на протяжении всего пути я чувствовал напряжение. После того, как я уничтожил местную банду, количество отчаянных людей в окрестности изрядно уменьшилось, кроме того, я понимал, что пока молва дойдёт до заказчика моего убийства, пока тот примет меры, организует ещё одну банду или убийц, подошлет их ко мне, времени много пройдёт. И примерно месяц спокойной жизни у меня в запасе есть.

Мысли плавно текли в моей голове, пока я неспешно передвигался по городу. Тропический ливень, что шумел всю ночь за окном, затих утром, и теперь в воздухе царила липкая влажность, густо наполненная ожившими насекомыми. Однако чёрные москиты, так донимавшие меня утром, сейчас исчезли, сдуваемые свежим морским бризом, долетавшим сюда с Атлантического побережья.

Стало немного легче, не знаю, как смогу здесь жить дальше, но иногда эти чёртовы насекомые меня прямо выбешивали своей настырностью и особенно численностью. И главное, никаких репеллентов от них нет, только примитивные сборы из местных растений, что помогают от случая к случаю, и весьма недолго.

А вот и сам монастырь.

Серая, высокая стена из местного песчаника выросла предо мною внезапно, словно из-под земли. За нею возвышалась громада главного здания - строгой классической формы, с колоннами и треугольным фронтоном, какие строили ещё при испанцах в прошлом веке. Камень, из которого сложили эту твердыню, за двести лет успел пожелтеть под южным солнцем, местами почернел от тропических ливней, но всё ещё выглядел неколебимым, как сама вера.

Больше ничего я не смог разглядеть - только крыши нескольких построек на территории монастыря торчат над стеной, да и то лишь верхушки. Любят монахи прятаться от мирской жизни за высокими стенами. Что ж, не мне их судить. Будь я монахом, тоже бы прятался. Особенно в нынешние времена, когда каждый второй норовит всадить тебе нож в спину либо из-за угла, либо под покровом темноты.

Я спешился и подошёл к массивной калитке, обитой почерневшим железом. Вместо звонка - деревянный молоток на цепи. Я постучал три раза. Звук получился глухой, словно стучал не в дверь, а в крышку гроба.

Минута, другая. Я уже начал поглядывать на небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Ещё полчаса - и снова хлынет проклятый тропический ливень, от которого на Юкатане нигде не спрячешься. Промокнешь до нитки за минуту, а потом ходишь так целый день, потому что сухую одежду взять неоткуда.

Наконец в двери приоткрылось маленькое окошко, и на меня уставился чей-то глаз - подслеповатый, но цепкий.

- Кто вы и по какому вопросу? - голос из-за двери звучал глухо, как из могилы.

- Я идальго Эрнесто де ла Барра. Прибыл по приглашению к его преосвященству.

Глаз исчез. Окошко захлопнулось. Я вздохнул и принялся поправлять сбрую у коня, делая вид, что никуда не тороплюсь. В том, что дверь вскоре откроется, я не сомневался. Может, не сразу, но пустят меня непременно. Не звери же они, в конце концов… Хотя, конечно, за последние месяцы я успел убедиться, что люди бывают хуже зверей.

Минут через пять калитка наконец заскрипела жалобно и протяжно, словно ей было больно открываться. На пороге оказался привратник - сморщенный старикашка в коричневой рясе, с жиденькой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами.

- Проходите, дон Эрнесто. Коня можете оставить здесь, я присмотрю.

Я передал поводья и шагнул внутрь.

Монастырский двор оказался куда больше, чем я ожидал. Посредине - аккуратный садик с подстриженными кустами и пальмами, в центре фонтан, правда, сейчас без воды. Вдоль стен - крытые галереи с арками, в тени которых маячили тёмные фигуры. Двое монахов, завидев меня, торопливо перекрестились и скрылись в одной из дверей.

Ко мне подошёл молодой служка, совсем мальчишка, с круглым, едва тронутым южным загаром лицом и огромными карими глазами.

- Следуйте за мной, дон Эрнесто. Его преосвященство ждёт вас.

Мы пересекли двор, и я с любопытством оглядывался по сторонам, стараясь не выказывать излишнего интереса. Всё здесь дышало стариной - не той благородной европейской стариной, которую описывают в романах, а суровой, колониальной, пропахшей ладаном и вековой пылью.

Мы вошли в главное здание, и прохлада объяла меня, как мокрая простыня. После удушающей жары двора здесь казалось почти холодно. Я едва сдержался, чтобы не остановиться и не раскрыть рот, разглядывая древние фрески на стенах. Святой Франциск, проповедующий птицам. Распятие. Богоматерь с младенцем, у которой лица почему-то были смуглыми, почти индейскими.

Слуга провёл меня через анфиладу комнат, и наконец мы оказались в большом зале. В центре, на небольшом возвышении, стояло тяжёлое кресло из красного дерева. Резное, инкрустированное серебром и тонкими золотыми нитями, оно подавляло своей монументальностью, подчёркивая статус того, кто имел право в нём восседать.

В кресле сидел пожилой священник в обычном одеянии католического клира - чёрная сутана, белый воротничок, на груди простое деревянное распятие. Но даже в этой простоте чувствовалась порода. Коротко стриженные седые волосы, орлиный нос, тёмные глаза, которые смотрели на меня с пристальным вниманием.

Аббат монастыря Сан-Франциско. Настоятель францисканцев на всём Юкатане. Падре Антонио де Ланда.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как мои сапоги гулко стучат по каменным плитам. Остановился в нескольких шагах от кресла и поклонился, как велит этикет - почтительно, с достоинством.

- Приветствую вас, падре Антонио.

Священник немного склонил голову, и на миг мне показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

- Мир тебе, сын мой.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила - не физическая, а та особенная власть, которую дают годы, опыт и привычка повелевать.

- Присаживайся, Эрнесто. - Он указал на простой деревянный стул, стоявший напротив кресла. - Небось, устал с дороги? Целый день скакать верхом от самой асьенды - дело нешуточное.

Я опустился на стул, стараясь держать спину прямо.

- Благодарю, падре. Дорога и впрямь была нелёгкой. Но я рад, что вы пригласили меня.

Падре Антонио некоторое время молчал, разглядывая меня с тем особенным вниманием, с каким опытный врач осматривает больного, пытаясь поставить диагноз. Под этим взглядом мне стало не по себе, хотя я старался не подавать вида.

- Твой дядя, дон Альберто, много рассказывал о тебе, - наконец произнёс настоятель. - О нападении на твою асьенду. О том, как ты сумел отбиться, хотя бандитов оказалось втрое больше.

Я пожал плечами.

- Мне повезло, падре. И люди у меня хорошие. Преданные.

- Повезло, - эхом отозвался падре Антонио, и в его голосе послышалась насмешка. - Знаешь, сын мой, за свою долгую жизнь я заметил одну вещь: Господь почему-то чаще помогает тем, кто сам готов постоять за себя. А тех, кто надеется только на удачу, он почему-то забывает.

Я не нашёлся, что ответить, и промолчал.

Настоятель подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло.

- Расскажи мне об этом мистере Эвансе. Только без утайки. Мне нужно знать всё.

- А я ничего и не знаю о нём, падре, вообще, только лишь то, что указано в документах, и что именно он нанял бандитов. В нападении на мою асьенду участвовали не просто бандиты, а наёмники из Штатов, они убиты, все трое гринго.

Падре Антонио слушал молча, только пальцы его, лежащие на подлокотниках кресла, чуть заметно подрагивали. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя куда-то мимо меня, в высокое окно, за которым небо окончательно почернело.

- Ты знаешь, зачем янки нужен хенекен? - спросил он вдруг.

- Канаты, - пожал я плечами. Для чего именно, не знаю

- Канаты для жаток. В Штатах сейчас пшеницу и кукурузу убирают машинами. Им нужно волокно. Много волокна, - Падре Антонио кивнул сам себе. - А знаешь ли ты, что в прошлом году они закупили в штате Юкатан восемьдесят процентов всего урожая? И что цены, по сравнению с позапрошлым годом, увеличились на треть?

Я молчал. Такой информацией я не владел.

- Этот Эванс, - продолжал настоятель, - не просто жадный плантатор, который хочет прибрать к рукам твою землю. Он - часть огромной машины. Машины, которая называется «прогресс». И эта машина пережуёт весь Юкатан, если мы позволим. Сожрёт земли, сожрёт людей, сожрёт наши души. А на выходе выдаст аккуратные тюки с волокном, чтобы в прериях Канзаса вязали снопы.

Он замолчал, и в тишине зала я услышал, как за окном застучали первые капли дождя. Через минуту ливень обрушился на монастырь с такой силой, словно небо решило упасть на землю.

- Я получил ваше письмо, падре, - сказал я, когда шум дождя немного стих. - Вы писали, что у вас есть для меня предложение.

- Есть, - кивнул падре Антонио. - Но сначала я хочу спросить тебя: ты веришь в Бога, сын мой?

Вопрос застал меня врасплох.

- Я..., да, падре. Конечно, верю.

- Не спеши, - настоятель поднял руку. - Это не исповедь. Мне не нужны лживые ответы. Я спрашиваю: веришь ли ты по-настоящему? Настолько, чтобы понять: иногда Господь посылает нам испытания не для того, чтобы мы сломались, а для того, чтобы мы стали тем, кем должны стать.

Я молчал, чувствуя, как слова эти проникают куда-то глубоко, туда, где я старался не открывать дверь. На войне нет неверующих, каждый, кто попал на неё, начинает верить, не все в Бога, но все верят хоть во что-то.

- Ты должен ехать на Кастовую войну, Эрнесто, - сказал падре Антонио. - Не для того, чтобы умереть или прославиться. А для того, чтобы научиться тому, чему не учат в академиях. Там, в джунглях, ты либо станешь воином, либо сгинешь. Иного не дано.

- А моя асьенда? - вырвалось у меня. - Эванс?

- Эванс пока подождёт, - жёстко ответил настоятель. - Если ты вернёшься с войны с именем и опытом, Эванс сам уберётся восвояси. Если не вернёшься..., то и земля тебе будет ни к чему. Два метра каждому хватает, чтобы отправиться в другой мир. А кому и этих двух метров не достаётся…

За окном грохотал ливень. В зале было сумрачно и тихо. И в этой тишине я вдруг понял, что выбор, который мне предлагают, на самом деле таковым не является. Потому что выбора у меня нет.

- Что я должен делать, падре? - спросил я.

И впервые за весь разговор падре Антонио де Ланда улыбнулся - открыто, почти по-отечески.

- Для начала - пообедать и выспаться. Дорога была долгой, а разговор наш ещё не окончен. После обеда я расскажу тебе всё остальное. А сейчас - иди. Брат Хуан проводит тебя в столовую для гостей.

Он поднялся с кресла и, подойдя, положил руку мне на голову - тяжёлую, сухую, пахнущую ладаном и старческой кожей.

- Благословляю тебя, сын мой. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я перекрестился и встал со стула. У двери я обернулся. Настоятель стоял у окна, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. В сумраке зала его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и стены монастыря.

- Падре, - спросил я, - вы действительно думаете, что это необходимо?

Он обернулся, и на миг мне показалось, что глаза его блеснули в темноте, как у ночного зверя.

- Не знаю, сын мой. Но если не попробуешь - не узнаешь никогда. А теперь иди. И помолись перед сном. Молитва помогает думать.

Я вышел в коридор, и брат Хуан, всё такой же молчаливый, повёл меня через анфиладу комнат, через крытую галерею вдоль внутреннего двора, где дождь хлестал по каменным плитам с такой силой, что брызги долетали до самых арок.

Мы вошли в длинное помещение с низкими сводчатыми потоками и длинным деревянным столом посередине. Трапезная. Вдоль стен тянулись тёмные дубовые панели, кое-где тронутые жучком, а в торце зала висело огромное распятие - фигура Христа в натуральную величину, с запрокинутой головой и тонкими, искусно вырезанными рёбрами. Под распятием стоял небольшой столик, накрытый чистой холщовой скатертью, с двумя приборами, глиняным кувшином и тарелкой с ломтями кукурузных лепёшек.

- Его преосвященство скоро будет, - пробормотал брат Хуан и исчез так же бесшумно, как появился.

Я остался один. В трапезной было прохладно и пахло чем-то знакомым - кажется, тушёной фасолью и острым перцем. За высокими окнами, забранными частой решёткой, неистовствовал ливень, и от этого тишина внутри казалась ещё более глубокой, почти осязаемой.

Я подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Двор монастыря превратился в сплошное озеро - вода залила все дорожки, и только фонтан посредине торчал из этого месива, как тонущий корабль. Хорошо, что я успел добраться до ливня. Ещё полчаса - и я бы промок до нитки, а там и до лихорадки недалеко.

Сзади скрипнула дверь.

- Как трапеза, сын мой?

Я обернулся. Падре Антонио стоял на пороге, и в руках у него была бутылка тёмного стекла и две глиняные кружки. Обычная монастырская утварь, но в его руках всё это выглядело почти торжественно.

- Люблю смотреть на дождь, - сказал я. - У нас на асьенде это самое лучшее время. Сядешь на веранде, слушаешь, как вода шумит, и думаешь, что весь мир подождёт, пока ты никуда не спешишь.

- Хорошая привычка, - настоятель поставил бутылку на стол и жестом пригласил меня садиться. - Только мир, к сожалению, ждать не любит. Садись, Эрнесто. Проголодался, небось, с дороги?

Я не стал отказываться. Мы сели друг против друга, и падре Антонио разлил по кружкам тёмное, густое вино, пахнущее изюмом и южным солнцем.

- Из виноградников миссии в Калифорнии, - пояснил он, заметив мой взгляд. - Прислали братья-францисканцы оттуда. Говорят, неплохое. Ну, с Богом.

Мы выпили. Вино действительно оказалось добрым - терпким, чуть сладковатым, с долгим послевкусием.

Брат Хуан бесшумно появился снова, на этот раз с большим подносом, на котором дымилась миска с фасолью, лежали куски жареного мяса, какие-то овощи и горка только что испечённых тортилий. Я вдруг почувствовал, что зверски голоден. С утра позавтракал в гостинице кое-как, потом до города добирался, и в городе самом пока монастырь искал, ещё разговор долгий и напряжённый, да и организм молодой, есть всегда хочется.

Мы ели молча. Я - потому что рот был занят, а падре Антонио - потому что, кажется, умел ценить тишину. Только когда тарелки опустели, и брат Хуан унёс поднос, настоятель откинулся на спинку стула, отхлебнул ещё вина и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

- Ты знаешь, Эрнесто, почему я позвал тебя? Не через дона Альберто, не через письмо, а именно сюда, чтобы поговорить лично?

- Догадываюсь, падре. Из-за Эванса. Из-за янки.

- И да, и нет, - падре Антонио покачал головой. - Эванс - это следствие. Причина глубже. Гораздо глубже.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я не торопил его. За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум.

- Ты слышал что-нибудь о Чан-Санта-Крус? - спросил он вдруг.

- О Говорящем кресте? - я пожал плечами. - Слышал, конечно. Индейцы майя молятся какому-то кресту в джунглях. Говорят, крест разговаривает с ними и обещает, что все белые будут изгнаны с Юкатана.

- Именно, - кивнул настоятель. - Только это не «какой-то крест», сын мой. Это вера. Такая же сильная, как наша. Может, даже сильнее - потому что она родилась из крови и отчаяния. Пятнадцать лет идёт война. Мы потеряли много людей, счёт пошёл уже на тысячи. Весь юг и юго-восток полуострова - в руках индейцев. Они режут белых, не щадя ни женщин, ни детей, если вдруг те им попадутся. И делают это с именем креста на устах.

Он налил себе ещё вина, но пить не стал - только вертел кружку в руках, глядя на тёмную жидкость.

- Церковь, - продолжал он, - не может с этим смириться. Не потому, что мы хотим крови. А потому, что этот культ - ересь. Страшная, опасная ересь, которая уводит души людей от истинного Бога. И пока Чан-Санта-Крус стоит в джунглях, пока майя верят в свой Говорящий крест, мир на Юкатане не настанет.

- Но при чём здесь я, падре? - спросил я. - Я не священник. Я даже не закончил военную академию. Что я могу сделать против целого культа?

Падре Антонио поставил кружку на стол, подался вперёд, и в сумраке трапезной его глаза блеснули тем самым звериным огнём, который я заметил ещё в зале.

- Ты можешь стать тем, кого они испугаются. Понимаешь, Эрнесто, майя не боятся солдат. Они видели солдат, они убивали солдат. Они не боятся священников - они сжигали церкви и вешали наших братьев на крестах, издеваясь над нашей верой. Но они боятся одного - сильной руки. Того, кто придёт и скажет: «Хватит». И докажет это не словами, а делом.

Я молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то - то ли гордость, то ли страх, то ли злость.

- Я хочу, чтобы ты поехал в сельву, - сказал падре Антонио. - Не простым солдатом, не офицером, который станет отсиживаться в тылу. Я хочу, чтобы ты воевал. По-настоящему. Чтобы ты научился понимать этих людей, их тактику, их слабости. Чтобы ты вернулся оттуда не мальчиком, который отбился от бандитов, а мужчиной, который знает, как воевать в джунглях.

- И что потом? - спросил я.

- Потом? - настоятель усмехнулся. - Потом ты вернёшься в свою асьенду, и Эванс, когда узнает, что ты прошёл Кастовую войну и остался жив, трижды подумает, прежде чем совать нос в твои дела. Потом, возможно, правительство обратит на тебя внимание. А потом, кто знает, возможно, именно тебе суждено будет возглавить тех, кто пойдёт на Чан-Санта-Крус.

Я откинулся на спинку стула. Вино ударило в голову, но мысли оставались удивительно ясными.

- Вы предлагаете мне стать убийцей, падре?

Настоятель не обиделся. Наоборот - он посмотрел на меня с одобрением, словно я задал правильный вопрос.

- Я предлагаю тебе стать воином, Эрнесто. Воин и убийца - не одно и то же. Убийца убивает ради денег, ради страсти, ради удовольствия. Воин убивает потому, что иначе погибнут те, кого он защищает. Потому что на кону - будущее его земли, его народа и веры. Если ты не понимаешь разницы - тебе лучше остаться дома и молиться, чтобы Эванс сжёг твою асьенду, пока ты спишь.

- Я понимаю разницу, - ответил я, возможно, резче, чем следовало. - Но я не хочу становиться чудовищем.

- Чудовищем становишься тогда, когда перестаёшь задавать себе такие вопросы, - тихо сказал падре Антонио. - Когда начинаешь верить, что твоя правота оправдывает любые средства. А ты спрашиваешь. Значит, ещё не всё потеряно. Ты ещё молод, в этом твоё преимущество перед другими, молод, и в тоже время прошёл через многое. Пройдут годы, и ты станешь другим, но пока, пока… ты такой, как есть.

Он поднялся и подошёл к окну. Ливень почти прекратился, только редкие капли стучали по стеклу.

- Послушай меня, сын мой. Я старый человек. Я видел много смертей и много зла. И я знаю одно: зло побеждают не молитвами. Молитвы помогают устоять, но побеждают - дела. Ты можешь сидеть в своей асьенде и ждать, пока тебя сожрут. А можешь пойти и научиться сражаться так, чтобы тебя боялись те, кто хочет тебя сожрать. Выбор за тобой.

Он обернулся.

- Но помни: если ты выберешь второе - обратной дороги не будет. Война меняет людей. Она либо ломает, либо закаляет. Третьего не дано.

Я сидел, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые держали много разного оружия, руки, которые уже убивали, и не одного. Падре просто не знал, с кем он столкнулся, и не знал, что я уже убил шестерых, а потом и тех, кто напал на асьенду. Не знал о моей прошлой жизни, в которой я был сапёром.

Человеком, профессия которого здесь пока ещё неизвестна. Тем, кто всегда ходит рядом со смертью, и где одно лишь неверное движение или ошибка может оказаться фатальной. И ладно, если тебя убьёт сразу, как со мной и случилось, но когда отрывает ноги, и человек остаётся на всю жизнь калекой, такому не позавидуешь, и не пожелаешь даже врагу.

- Падре, - спросил я, - а вы сами... вы убивали?

Настоятель долго молчал. Потом медленно подошёл к столу и сел напротив меня.

- Я не солдат, Эрнесто. Моё оружие - слово и молитва. Но я был в Чичен-Ице, когда её отбили у майя. Я видел, что они сделали с нашими людьми. Видел детей, распятых на воротах. Видел женщин, которым вспороли животы и набили камнями. И когда я спросил себя, могу ли я простить это, - понял, что не могу. Что я человек, а не ангел. И что если бы мне тогда дали в руки оружие, я бы убивал. И не чувствовал ничего, кроме ненависти.

Он вздохнул и перекрестился.

- Это грех, сын мой. Великий грех. Но иногда Господь посылает нам испытания, в которых мы вынуждены грешить, чтобы спасти других. И тогда нам остаётся только молиться о прощении.

Мы сидели молча. За окном дождь совсем прекратился, и в разрывах туч показалось вечернее небо - лиловое, с розовыми прожилками заката.

- Завтра утром я дам тебе письмо, - сказал наконец падре Антонио. - К командиру гарнизона в Вальядолиде. И к одному человеку, который поможет тебе не пропасть в первые дни. А дальше... дальше всё зависит только от тебя.

- Я поеду, падре, - сказал я. И, помолчав, добавил. - Спасибо вам. За правду.

Настоятель кивнул.

- Иди, Эрнесто. Брат Хуан покажет тебе келью. Выспись как следует. Завтра тебе предстоит беседа с плантаторами. Не жди от неё ничего хорошего, но… Но может тебе поступит от одного из них похожее предложение. Не стоит отказываться от него, ведь ты уже получил благословление церкви. В народе есть такая пословица, она грубая и не совсем подходит к твоему случаю, но думаю, что ты поймёшь. Так вот, в народе говорят: «Ласковый телёнок двух маток сосёт», поэтому не отказывайся от помощи, плантаторы богатые люди, и они тоже имеют свои цели. Поторгуйся, запроси оружие и людей, и если людей тебе не дадут, зато дадут оружие и деньги. Немного, но на первое время хватит, а дальше, дальше действуй, как тебе подскажет Господь. Слушай своё сердце, руководствуйся разумом, и ты преодолеешь все невзгоды и несчастья.

- Я понял, падре. Сделаю, как вы говорите.

- Да пребудет Господь с тобой, сын мой.

- Аминь! – склонил я почтительно голову.

- Аминь! – ответствовал старик и махнул рукой, разрешая мне удалиться.

Я поднялся, поклонился и пошёл к двери. У порога остановился.

- Падре... а вы верите, что мы победим?

Он посмотрел на меня долгим, печальным взглядом.

- Я верю в Бога, сын мой. А победа... победа бывает разная. Иногда победить - значит просто остаться человеком. Даже когда вокруг всё рушится. А теперь иди. С Богом!

Я вышел в коридор, где меня уже ждал молчаливый брат Хуан. Мы пересекли двор - мокрый, блестящий, пахнущий влажной листвой и землёй. Где-то вдалеке пели монахи - ровно, умиротворяюще, как поют только те, кто уверен, что прав.

Келья оказалась маленькой, но чистой. Узкая койка, распятие над изголовьем, кувшин с водой на подоконнике. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темнеющее небо за окном.

Завтра всё начнётся по-настоящему.